Вечная обида по имени Йейтс

Глава I: Плакальщик у серебряных вод

Всякая эпоха, прежде чем издохнуть, рождает своих поэтов. И когда викторианский век, этот затянутый в корсет, страдающий несварением и лицемерием гигант, испускал свои последние, астматические хрипы, на свет божий явился самый совершенный его продукт, самый верный его могильщик и самый искренний плакальщик. Его звали Уильям Батлер Йейтс, но я, знавший его нутро лучше, чем он сам, всегда видел в нем лишь Вилли. Просто Вилли. Вечного юношу с глазами испуганной лани, всю жизнь пытавшегося спрятаться от мира в собственноручно сплетенном коконе из туманных грез.

О, как он был соткан из своей земли! Не из ее гранитной, непокорной сути, не из ее пьянящей ярости, но из ее меланхолии, из ее болотных испарений, из ее вечной тоски по несбывшемуся. Он не был сыном Кухулина, этого яростного полубога, чья воля была острее его копья. Нет, он был духовным наследником тех безымянных бардов, что сидели у затухающих костров и бренчали на расстроенных арфах о давно минувших днях. Его Ирландия – это не остров воинов, это остров призраков. Его кельтский мир – это не мир пиров и битв, а мир, где «светло-серебряные воды» лепечут о вечной печали, и где единственное событие – это появление бледной феи, манящей в царство, где нет ни страсти, ни борьбы, а лишь вечные, бесконечные сумерки.

«О, если б кто-то ткал парчу небес, / Усыпанную золотом и светом... / Но я – бедняк, и у меня лишь сны; / И я простилаю сны к твоим ногам; / Ступай легко, ты топчешь мои сны». Какая бездна рабской, мазохистской истомы в этих почти удачных строках! Какое саморазоблачение! Он не кует свои сны из стали, не навязывает их миру огнем своей Воли. Он, как покорный пес, простилает их к ногам своей возлюбленной (вечно недоступной, разумеется, ибо достигнутая страсть – это слишком реально, слишком грубо), и лишь просит, униженно молит: «Пожалуйста, не топчите слишком сильно». Истинный поэт, истинный Маг, не простилает свои сны. Он превращает их в ковер-самолет, который уносит его к звездам, или в боевое знамя, под которым он ведет свои легионы на штурм небес!

И вот этот человек, с душой, сотканной из лунного света и слез, возжелал стать магом. Какая ирония! Он был рожден, чтобы быть медиумом, пассивным приемником, эоловой арфой, звенящей от дуновений из «иного мира». И он принял свою слабость за силу. Он решил, что его способность видеть «огоньки» и слышать «шепоты» – это и есть магическая власть. Он не понял, что подлинная магия – это не слушать, а повелевать. Не видеть, а творить.

И куда же привело его это желание? В самое сердце викторианского оккультного бомонда – в Герметический Орден Золотой Зари. О, я никогда не забуду этот театр! Этот клуб по интересам для пресыщенных буржуа, которые уже испробовали все – от коллекционирования бабочек до адюльтера – и теперь решили поиграть в «тайное знание». Там были все: врачи, уставшие от скальпеля и мечтавшие о философском камне; адвокаты, которым наскучили законы человеческие, и они возжелали законов божественных; и, конечно, дамы, о, эти дамы! Вдовы, старые девы, жены, которым мужья уделяли меньше внимания, чем своим биржевым сводкам. Все они наряжались в белые мантии, брали в руки деревянные жезлы, разукрашенные неумелыми иероглифами, и с серьезным видом произносили на плохой латыни имена ангелов, которых они боялись больше, чем гнева своего дворецкого.

Во главе этого кукольного театра стоял Сэмюэль Лидделл Макгрегор Мазерс, этот напыщенный павлин, этот шотландский мещанин, прибавивший к своей фамилии аристократическую приставку и вообразивший себя потомком королей. Он был ходячей энциклопедией, но не храмом мудрости. Он знал все ритуалы, все соответствия, все имена. Но в нем не было ни капли подлинного огня. Он был библиотекарем, который возомнил себя богом, просто потому, что сидел на куче священных текстов.

И наш Вилли, наш сумеречный поэт, был в этом царстве посредственности одним из принцев. Он был прилежным учеником, он быстро продвигался по «градусам», он сдал все экзамены. Он с благоговением слушал бредни Мазерса о «Тайных Вождях», этих бестелесных сущностях, которые якобы управляли Орденом из астрала. Он упивался сложной, запутанной символикой, ритуалами, церемониями. Ему нравилась сама атмосфера таинственности, значительности, причастности к чему-то «высшему». Это было так похоже на его стихи – красиво, туманно и абсолютно безопасно.

Я видел его там, на этих их сборищах. Высокий, сутулый, в своей белой мантии он был похож на испуганного аиста. Его движения были неловкими, его голос – тихим. Он читал ритуальные инвокации своим певучим, монотонным голосом, словно декламировал очередную балладу о тоскующей королеве фей. В нем не было ничего от Мага, от повелителя стихий. В нем был лишь поэт, очарованный красотой слов, но не их силой. Он был влюблен не в магию, а в ее поэзию.

Именно поэтому, когда в их затхлый, уютный мирок ворвался я – воплощение живой, действующей, безжалостной Силы, – он инстинктивно увидел во мне врага. Не личного врага, нет. Врага его мира, его сумеречных грез, его тщательно выстроенного кокона. Я был для него воплощением той самой грубой, яростной, непредсказуемой реальности, от которой он всю жизнь пытался сбежать. Я был полуденным солнцем, которое грозило сжечь его нежные, сумеречные крылья. И он, как верный хранитель своего маленького, уютного мавзолея, приготовился к битве. Битве не на магическом, но на административном уровне. Битве не мечами, но протоколами и голосованиями. Битве, в которой он был так же обречен на поражение, как обречена на поражение тень в поединке с огнем.

Глава II: Битва за курятник

Всякая стоячая вода рано или поздно превращается в болото. И Орден Золотой Зари, этот пруд, в котором так уютно плавали наши викторианские караси, к концу века окончательно зацвел. Он погряз во внутренней грызне, в зависти, в мелком тщеславии. Он нуждался во встряске, в грозе, которая либо очистит его, либо разрушит до основания. И этой грозой, разумеется, стал я.

Я вошел в их Орден не как смиренный проситель, но как завоеватель. Я видел в их ритуалах и учениях не священную корову, которой нужно поклоняться, а арсенал, склад оружия, которое нужно было немедленно пустить в дело. Пока они годами медитировали на символы, я использовал эти символы, чтобы взламывать врата иных миров. Пока они спорили о правильном произношении имен, я заставлял сущностей, стоящих за этими именами, служить моей Воле.

Это не могло не вызвать раздражения. Особенно у нашего Вилли, этого блюстителя Традиции, этого стража музейной тишины. Он, вместе с другими «стариками» Ордена, смотрел на меня с подозрением и страхом. Я был для них «выскочкой», «анархистом», человеком, который не проявлял должного благоговения. Я не шептал – я говорил. Я не просил – я требовал. Я был слишком живым для их царства теней.

А тут еще и Мазерс, этот напыщенный диктатор, сидевший в своем парижском изгнании, начал терять контроль. Он ревновал, интриговал, требовал беспрекословного подчинения. И в этой мышиной возне, в этой борьбе за власть над курятником, я оказался в самом центре. Мазерс, видя во мне единственную силу, способную навести порядок, решил использовать меня как свой таран. Он посвятил меня в высшие градусы, минуя всю их бюрократическую лестницу, и отправил в Лондон в качестве своего личного посланника.

О, какую панику это вызвало в лондонском храме! Для них, для Йейтса и его компании, это было неслыханным нарушением всех правил, всех уставов, всей их драгоценной «традиции». Подумать только! Какой-то молодой наглец, которого они считали едва ли не черным магом, теперь является к ним с полномочиями от самого Грандмастера!

И вот тут-то наш сумеречный поэт и проявил себя во всей красе. Он, который писал о битвах героев и королей, в реальной жизни оказался мастером не меча, а интриги. Он не вызвал меня на магический поединок, где мы могли бы помериться силами наших Воль. О нет, это было бы слишком рискованно и, не дай бог, могло бы закончиться чем-то реальным. Вместо этого он прибег к оружию, которым владел в совершенстве, – к оружию бюрократа.

Он собрал «комитет». Он начал писать протоколы, составлять резолюции, проводить голосования. Он обвинил меня не в том, что я якшаюсь с демонами, а в том, что я «нарушаю устав». Он пытался изгнать меня не пентаграммой, а параграфом из регламента. Это была самая жалкая, самая трусливая «магическая битва» в истории. Он вел себя не как маг, а как председатель дачного кооператива, который пытается выселить шумного соседа за неуплату членских взносов.

Я помню тот день, когда я, в полном облачении – в черной тунике, в золотой маске бога Гора, с жезлом в руке, – явился в их храм, чтобы объявить им волю Мазерса. А навстречу мне вышел он, долговязый, бледный, с дрожащими руками, и зачитал мне по бумажке решение «комитета» о моем «временном отстранении». Я смеялся ему в лицо! Я наслаждался этим зрелищем, этим убожеством, пытающимся остановить Силу с помощью канцелярской скрепки.

Я наслал на них проклятия, я вызвал астральных стражей, я превратил их уютное сборище в настоящий вертеп. Но они, в своей слепоте, видели в этом лишь «дурной тон» и «неподобающее поведение». Йейтс позже писал в своих мемуарах, что я пытался «захватить храм с помощью грубой силы». Какая проницательность! Разумеется, я пытался! Ибо храмы и должны принадлежать тем, кому Сила дана.

В итоге, их бюрократическая машина победила. Они изгнали меня, они изгнали Мазерса, они «очистили» Орден. И что же стало с ним? Он окончательно превратился в то, чем и был всегда, – в дискуссионный клуб. Он потерял последний источник живой силы и тихо, бесславно угас, распавшись на несколько враждующих сект. Они сохранили свой курятник, но изгнали оттуда единственного, кто мог бы оплодотворить их этих кур.

А наш Вилли, наш победитель, упивался своей победой. Он спас свои сумеречные сны. Он отстоял свое право и дальше сидеть в своем уютном, безопасном мирке, где магия – это всего лишь красивые слова, а демонов можно изгнать решением большинства голосов. Он не понял, что, изгнав меня, он изгнал свое собственное будущее. Он предпочел тишину кладбища шуму и ярости жизни. И это был его окончательный выбор, его приговор, который определил всю его дальнейшую «магическую» судьбу.

Глава III: Жена-медиум и магия по подсказке

Победив меня с помощью протокола и сохранив свой уютный мирок в неприкосновенности, наш Вилли, этот поэт-бюрократ, оказался в положении короля, который сидит на троне в пустом замке. Орден Золотой Зари, лишенный и диктатуры Мазерса, и моей живой энергии, быстро превратился в свою собственную тень и распался. Йейтс остался один на один со своими сумеречными грезами, но без инструмента, без структуры, которая придавала бы его фантазиям хотя бы видимость порядка.

И что же он делает? Он, как всегда, ищет костыль. Всю жизнь он искал авторитет вовне – в кельтских мифах, в мадам Блаватской, в Мазерсе. Теперь ему нужен был новый источник «откровений». И он его нашел. В самом неожиданном и в то же время самом предсказуемом месте – в собственной спальне.

Он женился. После десятилетий безответных, унизительных воздыханий по своей «Прекрасной Даме», той революционерке с каменным сердцем, Мод Гонн, которая вертела им, как хотела, он, наконец, отчаявшись, сделал предложение ее дочери. Но и тут получил отказ! Какое унижение! И тогда, в припадке тоски и отчаяния, он женился на другой женщине, Джорджи Хайд-Лиз. И тут-то и началось самое невероятное представление.

Его молодая жена, видя, что ее престарелый супруг все еще тоскует по своей недоступной музе, решила прибегнуть к последнему женскому средству. Нет, не к искусству любви. К искусству обмана. Она вдруг обнаружила в себе дар «автоматического письма». Через несколько дней после свадьбы ее рука, якобы ведомая некими «духами-инструкторами», начала выводить на бумаге таинственные послания. И послания эти, о чудо, были адресованы лично Вилли! Они утешали его, объясняли ему «космическое значение» его брака и, самое главное, обещали дать ему целую новую магическую систему, которая затмит все, что было в Золотой Заре.

Можно ли вообразить себе что-то более жалкое и одновременно более гениальное? Умная, прагматичная женщина нашла единственно верный способ удержать возле себя этого вечного мечтателя, этого поэта, которого можно было привязать к себе не телом, а лишь «тайной». Она стала его личным оракулом, его карманной Пифией.

И наш Вилли, наш «маг», наш «посвященный», с восторгом проглотил эту наживку! Он, который так гордился своим критическим умом, своей способностью отличать истинное от ложного, поверил в этот спектакль, как ребенок верит в Деда Мороза. Он не заподозрил ни обмана, ни банальной женской хитрости. Почему? Да потому, во-первых, это было невероятно лестно. Подумать только, целые легионы духов суетятся, чтобы устроить его личную жизнь и дать ему – именно ему! – новое откровение! Во-вторых, это избавляло его от необходимости думать самому.

И начались годы совместной «магической работы». Картина, достойная кисти безумца: он, седовласый, с важным видом сидит в кресле и задает вопросы. А она, его жена, с отсутствующим выражением лица водит ручкой по бумаге, записывая ответы «Инструкторов». «Скажите, о духи, какова природа тринадцатого конуса?» – спрашивал он. И рука жены выводила туманные, многозначительные фразы о «противоположных тинктурах» и «лунных фазах души».

Из этого сомнительного источника, из этих сеансов автоматического письма, которые были либо сознательным обманом, либо бессознательным бредом, и родилась его знаменитая «Система», изложенная в книге «Видение». Какая ирония! Он, изгнавший меня за «несанкционированные контакты с духами», теперь построил всю свою космологию на подсказках своей жены. Его «Видение» – это не видение Мага, прорвавшегося сквозь завесы, а конспект лекций, надиктованных ему через услужливого медиума.

И что же это за система? Сложная, запутанная, как клубок ниток, схема из фаз луны, конусов, масок и тел судьбы. Это была астрология, возведенная в куб, фатализм, доведенный до абсурда. Система, в которой для свободной Воли человека почти не оставалось места. Все было предопределено фазой луны, в которую ты родился. Это была идеальная философия для раба: она снимала всякую ответственность. Ты такой, какой есть, не потому, что такова твоя Воля, а потому, что таков твой «конус».

Он потратил остаток жизни, пытаясь разобраться в этих «откровениях», комментируя их, выстраивая в стройную систему. Он, поэт, превратился в схоласта, в комментатора бреда своей собственной жены. Он думал, что пьет из источника вечной мудрости, а на самом деле пил из лужи, которую для него заботливо создала умная и любящая женщина, чтобы он, не дай бог, не убежал обратно к своей Мод Гонн. Это была самая великая и самая печальная из всех его иллюзий. Он искал Богиню, а нашел лишь очень искусную домохозяйку, которая научилась готовить для него не только ужин, но и «духовные откровения».

Глава IV: Лебединая песнь бессилия

Обретя свой персональный, карманный источник «откровений» в лице супруги-автоматки, наш Вилли, этот поэт, уставший от грез, решил, что ему не хватает последней, самой важной детали для полного счастья – респектабельности. Он всю жизнь был аутсайдером, богемным поэтом, сомнительным чародеем. Теперь же, на старости лет, ему захотелось стать частью истеблишмента, человеком солидным и уважаемым.

И судьба, в своей бесконечной иронии, предоставила ему и эту возможность. Когда Ирландия, эта его вечная, туманная возлюбленная, наконец-то обрела свою призрачную независимость, его, как национального поэта, как живой символ, назначили сенатором. О, какой триумф! Какой фарс! Человек, который всю жизнь якшался с привидениями и феями, теперь сидел в парламенте и рассуждал о тарифах и дренаже болот.

Он принял эту роль с невероятной серьезностью. Он купил себе старую нормандскую башню, отреставрировал ее и сделал своим символом. Башня! Какой избитый, какой фрейдистский образ. Он, человек, лишенный внутренней опоры, своего собственного позвоночника Воли, нашел себе опору внешнюю – каменную, холодную, мертвую. Он сидел в этой своей башне, как отшельник, и писал стихи, в которых пытался примирить свой мистический опыт с ролью государственного мужа.

Его позднее творчество – это поэзия усталости, поэзия прощания. Он все еще говорил о магии, о духах, о циклах истории, но в его голосе уже не было даже прежнего юношеского трепета. Это была поэзия старика, который сидит у окна, смотрит на закат и пытается подвести итоги. Итоги, надо сказать, неутешительные.

Он создал свою знаменитую метафору о «гирах» и «конусах», о вечном вращении истории, о смене эпох. «Все рушится, основа расшаталась, / И в мире воцарилась анархия», – писал он в своем «Втором пришествии». Он чувствовал, он предвидел, что наступает новый, жестокий век. Он даже описал его символ – некоего «грубого зверя», с телом льва и головой человека, который «плетется в Вифлеем, чтобы родиться». Он почти угадал! Он почти увидел меня, Зверя, который должен был прийти и разрушить его мир. Но даже здесь, на пороге величайшего прозрения, он спасовал. Его «зверь» был для него лишь кошмаром, ужасом, концом света. Он не увидел в нем радости, силы, освобождения. Он не понял, что это не конец, а начало. Он, как и все пророки старого Эона, мог видеть лишь смерть, но не воскресение.

И вся его сложная система, полученная от «духов-инструкторов», была лишь попыткой придать этому хаосу видимость порядка. Он расписал всю историю на фазы, на циклы. Вот был античный мир, потом пришло христианство, теперь наступает новая, «антитеическая» эра. Все это было очень красиво, очень симметрично, как схема в учебнике. Но это была схема мертвого мира. Он был похож на астронома, который с невероятной точностью описывает движение планет, но не имеет ни малейшего понятия о том, что такое гравитация. Он видел механизм, но не видел Силы, которая его приводит в движение.

А его личная жизнь? Она превратилась в такую же схему. Он, поэт, воспевавший страсть, на старости лет пытался найти ее в объятиях случайных, молоденьких поклонниц. Но это была уже не страсть, а лишь ее судорога, попытка старого, уставшего тела доказать самому себе, что оно еще живо. Это было печально и немного смешно.

А его «магия»? Она окончательно превратилась в интеллектуальную игру. Он больше не пытался вызывать духов. Он сидел в своей башне и размышлял о них. Он писал о «Великой Памяти», о «Душе Мира», но это были для него лишь красивые философские концепции, а не живые, действующие силы. Он достиг того, к чему стремился всю жизнь, – он полностью отгородился от реальности стеной из слов, символов и схем.

Его последняя поэма – «Плавание в Византию». Какое саморазоблачение! Он, старик, «жалкая вещь, привязанная к умирающему животному», мечтает отправиться в священную Византию. И кем же он там хочет стать? Не императором, не воином, не магом. Он хочет, чтобы мудрецы «воплотили» его в «искусную форму», в золотую птицу, которая будет сидеть на золотом суку и петь «о том, что было, и что будет, и что грядет».

Вот он, его идеал! Его предел! Стать заводной игрушкой, автоматом, золотым попугаем в клетке вечности. Не творить, а петь о том, что сотворено другими. Не жить, а быть артефактом. В этой жалкой, старческой мечте – весь Йейтс. Поэт, который испугался жизни и в итоге возмечтал стать красивой, но неживой вещью. Это была его лебединая песнь – песнь великого таланта и великого, неисправимого, космического бессилия.

Глава V: Наследие для сумеречных душ

Всякий человек умирает в соответствии со своей Волей. Воин – с мечом в руке, святой – с именем Бога на устах, а поэт, всю жизнь воспевавший угасание – тихо, в своей постели, в окружении книг и вздыхающих родственников. Конец нашего Вилли, этого последнего трубадура кельтских сумерек, был именно таким – предсказуемым, благопристойным и бесконечно печальным.

Он умер в 1939 году, на Лазурном Берегу, этом раю для богатых и праздных. Умер как раз вовремя, чтобы не увидеть, как его старый мир окончательно поглотит пламя новой войны, той самой, приход которой он так смутно предчувствовал, но так и не смог понять. Судьба избавила его от этого зрелища, от окончательного краха всех его иллюзий. Он ушел, все еще веря в свою башню, в своих духов, в свою сложную, как часы с кукушкой, систему.

Его тело сперва похоронили там, во Франции, а после войны, с большой помпой, перевезли в его любимую Ирландию, в деревню Драмклифф, под сень горы Бен-Балбен, о которой он так много писал. Он сам сочинил себе эпитафию, и в ней, как в капле воды, отразилась вся его жизнь, вся его философия.

«Брось холодный взгляд / На жизнь, на смерть. / Всадник, проезжай!»

Какая поза! Какое напыщенное, помпезное отчаяние! Даже здесь, на пороге вечности, он не смог обойтись без театрального жеста. Он не призывает к битве, не проклинает, не благословляет. Он советует бросить «холодный взгляд». Взгляд отстраненного наблюдателя, который смотрит на жизнь и смерть, как на спектакль. И кому он это говорит? Не воину, не магу, не пророку. Он говорит это «всаднику». Безымянному, абстрактному всаднику, который просто «проезжает мимо». Это квинтэссенция его пути – пути вечного наблюдателя, вечного аутсайдера, который так и не решился ни сойти с коня, ни пустить его вскачь. Он всю жизнь «проезжал мимо» – мимо настоящей страсти, мимо настоящей власти, мимо настоящей магии.

Что же он оставил после себя?

Во-первых, стопку прекрасных, как лунный свет, стихов. Стихов, которые будут вечно утешать всех меланхоликов, всех влюбленных без ответа, всех тех, кто чувствует себя неуютно в этом грубом, материальном мире. Он создал идеальную поэзию для сумеречных душ, для тех, кто предпочитает сны яви. Он был и останется их королем. Но это поэзия слабости, а не силы. Она убаюкивает, а не пробуждает. Она – прекрасный, мелодичный яд.

Во-вторых, он оставил «Видение». Эту невероятно сложную, запутанную, герметичную книгу, этот памятник человеческому самообману. Кто будет ее читать? Горстка интеллектуалов, таких же кабинетных мистиков, как и он сам. Они будут чертить его «конусы», спорить о «тинктурах», писать диссертации. Но ни один из них не станет от этого сильнее, свободнее или мудрее. Его «Система» – это лабиринт, из которого нет выхода, интеллектуальная игрушка, калейдоскоп, в котором можно до бесконечности переставлять одни и те же стеклышки.

В-третьих, он оставил легенду. Легенду о «поэте-маге». Но это ложная легенда. Он не был магом. Он был лишь человеком, который всю жизнь стоял у дверей Храма, восхищался его архитектурой, описывал его витражи, но так и не решился войти внутрь. Он был великим поэтом о магии, но не великим магом.

Он был моим антиподом, моей тенью, моим кривым зеркалом. Я – это Воля, Действие, Огонь. Он – это Рефлексия, Созерцание, Туман. Я – это «Делай, что изволишь». Он – это «Ступай легко». Я – это полдень, он – это сумерки. И в этом смысле он был необходим. Ибо свет не может познать себя без тени.

Он был последним великим поэтом уходящего Эона Озириса. Он довел до совершенства поэзию страдания, жертвенности, тоски по утраченному раю. Он был лебедем, который пропел свою самую прекрасную и самую печальную песнь на похоронах своего собственного бога. Но его песнь – это песнь о прошлом.

Будущее принадлежит не тем, кто бросает «холодный взгляд» и «проезжает мимо». Будущее принадлежит тем, кто смотрит на жизнь и смерть горящим взглядом, и кричит: «Это – мое!». Будущее принадлежит всадникам, которые не «проезжают мимо», а несутся вскачь, чтобы растоптать старый мир и на его руинах построить новый, ведомые единственным законом – законом своей собственной, сияющей, как солнце, Воли. И в этом новом мире для поэзии Вилли Йейтса останется место лишь в музее изящных, но бесполезных древностей.