Верденская мясорубка

Глава 1: «Герихьт»: Судный День

Двадцать первое февраля тысяча девятьсот шестнадцатого года не рассвело над долиной реки Маас; оно просочилось сквозь густую, стылую мглу, пропитанную запахом гниющей листвы и предчувствием конца света, словно сама природа пыталась отсрочить неизбежное, скрывая под покровом мокрого снега и тумана те чудовищные приготовления, что велись на немецкой стороне. В штабах кайзеровской армии, где карты были расчерчены с педантичной жестокостью вивисекторов, этот день был помечен кодовым словом «Gericht» — «Суд», или «Место казни». И это название, лишенное всякого военного романтизма, с пугающей точностью отражало суть замысла генерала Эриха фон Фалькенгайна: превратить Верденский выступ в гигантский, индустриальный эшафот, на котором Франция, прикованная цепями национальной гордости к своим старым фортам, будет истекать кровью до тех пор, пока её сердце не остановится.

Для французских егерей из батальонов подполковника Эмиля Дриана, окопавшихся в лесу Кавр (Bois des Caures), это утро началось с пронизывающего холода, который проникал сквозь шинели, сковывая движения и мысли. Они сидели в своих неглубоких, плохо укрепленных траншеях, глядя на белесую пелену тумана, и пили остывший, отдающий металлом кофе, пытаясь согреть ладони о жестяные кружки. В воздухе висела тишина — не та благостная тишина, что предшествует восходу солнца в мирное время, а напряженная, вибрирующая пустота, похожая на задержку дыхания перед криком. Дриан, этот старый солдат и политик, единственный, кто осмелился кричать о слабости верденской обороны, ходил по линии, вглядываясь в серую муть на севере. Он знал, что они обречены. Он чувствовал это кожей, слышал в скрипе промерзших деревьев, читал в глазах своих солдат, в которых застыло немое ожидание. Эвакуация гражданского населения, спешно проведенная накануне, опустевшие деревни, снятые с фортов пушки — всё это были знаки надвигающегося апокалипсиса, который французское верховное командование в Шантильи, ослепленное собственным высокомерием, предпочитало игнорировать, считая Верден тихим сектором.

Ровно в семь часов пятнадцать минут утра небеса над лесом Кавр разверзлись, но не божественным светом, а огненным дождем, какого человечество еще не видело за всю свою кровавую историю. Тысяча двести двадцать немецких орудий, сконцентрированных на узком участке фронта, открыли огонь одновременно. Это был не залп; это был удар гигантского молота, расколовшего земную кору. Звук, порожденный этим ударом, был за гранью человеческого восприятия; он не просто бил по ушам, он проникал внутрь тела, резонировал с внутренними органами, вызывая тошноту и панический ужас на клеточном уровне. Солдаты, находившиеся в этот момент на открытой местности, просто исчезли, распыленные на атомы ударной волной, превратившись в красную пыль, смешанную с землей и снегом.

Начался «Trommelfeuer» — ураганный огонь, барабанная дробь смерти, которая не стихала ни на секунду в течение девяти часов. Снаряды всех калибров — от юрких 77-миллиметровых полевых пушек до чудовищных 420-миллиметровых мортир «Большая Берта» и 305-миллиметровых гаубиц «Шкода» — перемалывали лес Кавр, превращая вековые дубы и буки в щепки, а траншеи — в братские могилы. Земля вскипала, словно вода в котле; фонтаны грязи, камней и человеческих останков взлетали на высоту многоэтажных домов, заслоняя небо. Лес, еще утром стоявший плотной стеной, исчезал на глазах, словно его стирала гигантская терка. Деревья падали с жутким треском, который тонул в общем гуле канонады, но был страшен тем, что лишал защитников последней иллюзии укрытия.

Внутри блиндажей и укрытий, которые Дриан приказал укрепить бревнами и бетоном, творился ад клаустрофобии и безумия. Земля дрожала так, что люди не могли устоять на ногах; лампы гасли, засыпаемые штукатуркой, и солдаты оказывались в полной темноте, наполненной пылью, запахом кордита и собственным страхом. Каждый близкий разрыв ощущался как физический удар по голове. Люди сходили с ума от звукового давления; некоторые начинали кричать, пытаясь перекричать артиллерию, другие впадали в кататонический ступор, сворачиваясь в позу эмбриона и раскачиваясь из стороны в сторону, бормоча имена своих матерей. Воздух в убежищах быстро заканчивался, сменяясь угарным газом и спертым запахом пота и мочи. Когда очередной тяжелый снаряд «Берты» попадал прямо в блиндаж, он не просто разрушал его — он схлопывал пространство, погребая людей заживо под тоннами земли, превращая их убежище в склеп, где смерть наступала медленно и мучительно от удушья, в полной темноте и тишине, нарушаемой лишь стонами умирающих товарищей.

Ландшафт Вердена менялся необратимо. Это была уже не Франция, это была поверхность мертвой планеты, изрытая кратерами, дымящаяся, лишенная жизни. Геометрия войны — линии траншей, ходы сообщения, пулеметные гнезда — была уничтожена. Остался только хаос воронок, переплетенных остатками колючей проволоки и разорванными телами. Егеря, выжившие в этом аду, были оглушены, контужены, их носы и уши кровоточили от баротравм. Они вылезали из своих нор в моменты затишья, похожие на призраков: покрытые слоем серой пыли, с безумными глазами, с трясущимися руками, сжимающими винтовки, которые казались бесполезными палками против этой мощи. Но они вылезали. Они занимали воронки, наспех организуя оборону там, где обороняться было негде, движимые не столько приказом, сколько инстинктом загнанного зверя, который понимает, что бежать некуда и остается только кусаться.

К четырем часам дня артиллерийский огонь сместился вглубь французской обороны, создавая «огневой вал», отсекающий передовую от тыла. Наступила зловещая, звенящая тишина, которая была страшнее канонады, потому что она означала одно: пехота идет. И они пошли. Не стройными рядами, как в 1914-м, а мелкими штурмовыми группами, просачиваясь сквозь складки местности, используя воронки как укрытия. Это были новые солдаты новой войны — «Stosstruppen», штурмовики. Они были вооружены гранатами, карабинами, заточенными лопатками и дубинками с гвоздями. Их лица были скрыты под противогазами или вымазаны сажей, превращая их в безликих демонов войны.

Но самое страшное оружие немцы приберегли напоследок. Впереди штурмовых групп шли саперы с ранцами за спиной, из которых тянулись длинные шланги. Это были огнеметы — впервые примененные в таком масштабе. С шипением, похожим на дыхание дракона, струи жидкого огня вырывались из брандспойтов, накрывая уцелевшие очаги сопротивления. Французские солдаты, которые пережили девять часов бомбардировки, сгорали заживо за секунды. Огонь затекал в амбразуры, в щели блиндажей, прилипал к одежде, к коже. Крики горящих людей были слышны даже на немецких позициях. Запах горелого человеческого мяса, смешанный с запахом химикатов огнеметной смеси, поплыл над лесом Кавр, вызывая рвотные позывы даже у тех, кто нажимал на гашетку. Это было оружие абсолютного террора, призванное сломить волю, показать, что сопротивление бесполезно, что против них воюет не армия, а сама преисподняя.

Тем не менее, лес Кавр не сдался без боя. Те немногие егеря Дриана, что остались в живых — по разным оценкам, от батальонов осталось не более трети, — встретили врага с яростью обреченных. Начались жестокие, хаотичные рукопашные схватки в воронках и остатках траншей. Здесь не было места тактике или маневру. Это была первобытная резня, где убивали тем, что попадалось под руку: ножом, камнем, каской, зубами. Французы знали, что помощи не будет, что артиллерия молчит (связь была перебита в первые минуты боя), что они одни против всей германской армии. И это знание придавало им сил. Они стреляли в серые фигуры, пока не кончались патроны, потом бросали гранаты, потом шли в штыковую.

Сам подполковник Дриан, раненный, перемазанный грязью и кровью, пытался организовать отход остатков своих людей к деревне Бомон. Он ходил от воронки к воронке, подбадривая солдат, хотя сам понимал, что это конец. Его фигура в тот вечер стала символом трагического героизма: офицер, которого предало командование, но не предала честь, стоящий посреди уничтоженного леса, который он обещал защищать. Он погибнет на следующий день, прикрывая отход, но в тот первый вечер он был еще жив, свидетельствуя крушение мира, который он знал.

К ночи двадцать первого февраля немецкое наступление продвинулось, но не прорвало фронт так стремительно, как планировал Фалькенгайн. Лес Кавр был потерян, превратившись в дымящееся пепелище, но он выиграл для Франции драгоценные часы. Однако масштаб катастрофы только начинал вырисовываться. В тылу, в госпиталях и на дорогах, забитых беженцами и повозками, царила паника. Никто не понимал, что происходит. Связи с передовой не было. Только зарево пожаров на горизонте и непрерывный гул, от которого дрожала земля за десятки километров, говорили о том, что врата ада распахнулись.

Первый день битвы закончился, но он не принес облегчения. Ночь была озарена вспышками ракет и продолжением обстрелов. Раненые, оставшиеся на нейтральной полосе и в захваченных траншеях, умирали от холода и потери крови, их стоны сливались с воем ветра. Немецкие солдаты, занявшие французские позиции, были поражены степенью разрушений. Они шли по ковру из тел, перешагивая через останки тех, кого они убили дистанционно, нажатием кнопки или рычага артиллерийского затвора. В их душах, несмотря на тактический успех, поселился холодный страх: если они смогли сделать такое с французами, то что французы сделают с ними в ответ? Машина взаимного уничтожения была запущена, и остановить её было уже невозможно. Верден, древняя крепость на реке Маас, превратился в молох, требующий ежедневных жертв, и этот первый день был лишь первой каплей в океане крови, который предстояло пролить. «Герихьт» начал свою работу, и приговор был вынесен не только армии, но и всему человечеству, решившему, что убийство может быть индустриальным процессом.

Глава 2: Падение Колосса

После огненного шторма первого дня, когда лес Кавр превратился в тлеющую пустыню, а батальоны Дриана были перемолоты в прах, немецкая военная машина, лязгая гусеницами и грохоча сапогами, устремилась дальше, к сердцу французской обороны — к фортам. Эти гигантские бетонные черепахи, врытые в холмы вокруг Вердена, были гордостью Третьей республики, символом ее неприступности. Но в феврале 1916 года этот символ оказался колоссом на глиняных ногах, жертвой стратегической близорукости, которая граничила с преступлением. Французское командование, уверовавшее в доктрину «наступления любой ценой» (offensive à outrance), сочло крепости пережитком прошлого. С фортов сняли гарнизоны, вывезли большую часть орудий полевой артиллерии, оставив лишь горстку резервистов-территориалов, которым предстояло охранять пустые коридоры и ржавеющие казематы.

Самым мощным из этих укреплений был форт Дуомон — краеугольный камень всей оборонительной системы, господствующий над местностью с высоты птичьего полета. Его бетонные стены, толщиной в несколько метров, могли выдержать прямое попадание самых тяжелых снарядов, а его подземные галереи могли укрыть целый гарнизон. Но двадцать пятого февраля 1916 года Дуомон был практически пуст. Пятьдесят семь пожилых резервистов под командованием старшего сержанта, вооруженные старыми винтовками, — вот и все, что Франция выставила против элитных штурмовых батальонов 24-го Бранденбургского полка.

День выдался холодным и снежным. Метель заметала следы на истерзанной земле, создавая иллюзию чистоты, но под снегом лежали тысячи тел, убитых в предыдущие дни. Немецкие штурмовики под командованием лейтенанта Ойгена Радтке подбирались к форту, ожидая шквального огня. Они ползли по воронкам, перебегали от укрытия к укрытию, сжимая в руках гранаты и саперные лопатки. Но форт молчал. Его гигантские бронированные купола, скрывающие орудия, выглядели зловеще, но безжизненно. Радтке и его люди не могли поверить своей удаче. Они подошли к самому рву, перебрались через него и нашли незапертую амбразуру.

Захват Дуомона стал одним из самых сюрреалистических эпизодов Великой войны. Величайшая крепость Европы была взята без единого выстрела, без штурмовых лестниц, без героического эпоса. Немцы просто вошли внутрь. Внутри царил полумрак и тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции и кашлем резервистов, которые грелись у печки в дальнем каземате. Когда немецкие солдаты, похожие на привидений в своих серых шинелях и касках «пикельхельм», появились перед ошеломленными французами, те даже не успели потянуться к оружию. Пленение гарнизона прошло буднично, почти по-домашнему, если не считать того факта, что это событие стало катастрофой национального масштаба для Франции.

Весть о падении Дуомона ударила по Парижу как молния. Газеты вышли с черными рамками. Моральный дух нации пошатнулся. Как такое могло случиться? Где была армия? Где были генералы? Верден, который еще вчера считался тыловым районом, вдруг стал символом возможного поражения в войне. Паника охватила штабы. Генерал Жоффр, до этого спокойно спавший по ночам, осознал, что стоит на краю пропасти. Если падет Верден, дорога на Париж будет открыта, и Франция может рухнуть, как карточный домик.

Но для солдат на передовой потеря Дуомона означала не политический кризис, а тактический кошмар. Теперь немецкая артиллерия, корректируемая с высот форта, могла простреливать французские позиции на километры вглубь. Снаряды падали с ювелирной точностью, превращая траншеи в бойни. Французская пехота, пытавшаяся закрепиться на новых рубежах, оказалась под перекрестным огнем. Любая попытка контратаки захлебывалась в крови еще на исходных позициях.

В эти дни, когда казалось, что все потеряно, на сцену вышел человек, чье имя навсегда свяжется с Верденом — генерал Филипп Петен. Назначенный командующим 2-й армией, он прибыл в штаб в Суйи с пневмонией, с высокой температурой, но с ясной головой. Петен был прагматиком, антиподом Жоффра. Он понимал, что войну нельзя выиграть лозунгами о «священном союзе» и штыковыми атаками на пулеметы. Он понимал, что Верден — это логистическая задача, уравнение, в котором переменными являются снаряды, люди и грузовики.

Первым делом Петен организовал «Священную дорогу» (La Voie Sacrée) — единственную артерию, связывавшую Верден с тылом. Это была обычная гравийная дорога Бар-ле-Дюк — Верден, которая под его руководством превратилась в конвейер жизни. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю по ней шли грузовики. Каждые четырнадцать секунд мимо любого столба проезжала машина. В одну сторону везли людей, боеприпасы и продовольствие, в другую — раненых. Если грузовик ломался, его просто сталкивали в кювет, чтобы не задерживать поток. Тысячи территориалов безостановочно чинили полотно, кидая гравий под колеса движущихся машин. Это была артерия, по которой текла кровь Франции, питая умирающий орган — Верден.

Внутри самого Дуомона, ставшего теперь немецким, жизнь превратилась в ад подземелья. Форт был переполнен немецкими солдатами, ранеными, боеприпасами. Вентиляция не справлялась. Воздух был спертым, влажным, насыщенным запахом карбида, пота и гниющих ран. Стены «плакали» конденсатом. Снаружи французская артиллерия, теперь уже с другой стороны, начала методично долбить по форту. Снаряды тяжелых калибров били в бетонную крышу, вызывая внутри сотрясения, от которых у людей шла кровь из ушей. Жизнь гарнизона превратилась в бесконечное ожидание смерти в каменном мешке.

Восьмого мая в Дуомоне произошла трагедия, которая показала всю хрупкость человеческой жизни в условиях техногенной войны. В одном из казематов, где хранились огнеметы и гранаты, произошел взрыв. То ли искра, то ли неосторожное обращение с топливом — никто уже не узнает. Огонь мгновенно охватил соседние помещения. Сдетонировал склад боеприпасов. Взрыв был такой силы, что, казалось, форт раскололся пополам. Сотни немецких солдат погибли мгновенно, разорванные на куски или сгоревшие заживо. Те, кто выжил, в панике метались по задымленным коридорам, задыхаясь от угарного газа. Лица людей были черными от копоти. В темноте, в хаосе, некоторые принимали своих же товарищей, выбегающих из дыма, за французских колониальных солдат (сенегальцев) и открывали огонь. Братоубийственная бойня в дыму унесла еще десятки жизней.

Когда дым рассеялся, выяснилось, что погибло около семисот человек. Ходить по коридорам было невозможно — они были завалены обугленными телами. Вынести их наружу под обстрелом было нереально. Командование приняло решение замуровать часть казематов вместе с трупами. Форт Дуомон стал не просто крепостью, а гигантским склепом, где живые солдаты спали, ели и воевали рядом с сотнями своих мертвых товарищей, отделенных от них лишь тонкой кирпичной стенкой. Запах смерти пропитал бетон, одежду, еду. Он стал фоном существования.

Для французских солдат, смотревших на Дуомон из своих траншей, форт приобрел мистическое значение. Это был «Глаз Дьявола», «Зуб Дракона». Они ненавидели его и боялись. Каждая попытка отбить форт заканчивалась бойней. Поля вокруг Дуомона были покрыты таким слоем трупов, что земли не было видно. «Равины смерти» — овраги, ведущие к форту, — были заполнены гниющими останками, по которым приходилось ползти атакующим. Крысы здесь достигали размеров кошек. Они не боялись живых, потому что еды у них было в избытке.

Окопный быт под Верденом в эти весенние месяцы был испытанием на грани человеческих возможностей. Грязь, холод, постоянный обстрел. Снаряды падали так часто, что воронка накладывалась на воронку, перемешивая старые трупы с новыми. Солдаты находили в стенках своих окопов кости, куски формы 1870 года, черепа. История войн накладывалась одна на другую. Воды не было. Люди пили из луж, в которых лежали мертвецы. Ели холодные консервы, приправленные пылью и порохом. Спали стоя, прислонившись к стене, потому что лечь было негде — дно траншеи было залито водой.

Моральное состояние войск держалось на странной смеси фатализма, патриотизма и алкоголя. Перед атакой солдатам выдавали «gnole» — дешевый бренди или ром. Без этого идти на пулеметы было невозможно. Дезертирство было редким, но случаи самострелов («le filon» — «жила», способ попасть в госпиталь) случались. За это расстреливали. Расстреливали свои же. Это добавляло ужаса: враг был впереди, но смерть могла прийти и сзади, от своих офицеров, выполняющих приказ «ни шагу назад».

Петен ввел систему «noria» (колесо): дивизии, вымотанные боями, отводились в тыл, а на их место присылали свежие. Это позволяло сохранить хоть какой-то боевой дух, но превращало Верден в мясорубку, через которую прошла почти вся французская армия. Каждый солдат Франции знал: рано или поздно его очередь придет. Верден стал инициацией, крещением огнем для целого поколения. Тот, кто не был под Верденом, не считался настоящим солдатом («poilu»).

К концу весны Дуомон оставался немецким, зловещим символом их успеха и французского позора. Но битва изменилась. Она перестала быть маневренной (если она вообще была таковой) и превратилась в статичное перемалывание ресурсов. Германия, захватившая форт, оказалась в ловушке своего успеха. Они не могли идти дальше, но и не могли отступить, не потеряв лица. Они были вынуждены защищать этот бетонный гроб, тратя на него дивизию за дивизией. Фалькенгайн, планировавший обескровить Францию, сам открыл вену немецкой армии.

И над всем этим — над разрывами снарядов, над стонами раненых, над крысами и грязью — висел бетонный купол Дуомона, безмолвный и равнодушный, как надгробие на могиле европейской цивилизации. Внутри него, в темноте замурованных казематов, лежали семьсот немецких солдат, ставшие вечными часовыми этой крепости, призраками, которые, как говорили выжившие, иногда выходили по ночам в коридоры, чтобы спросить у живых: «Зачем?». Но ответа не было. Был только гул артиллерии, перемалывающей новые батальоны, идущие на смену мертвым...

Глава 3: Холм Мертвеца и Высота 304

К марту тысяча девятьсот шестнадцатого года стратегия Фалькенгайна, основанная на методичном перемалывании французской живой силы на правом берегу Мааса, столкнулась с непредвиденным препятствием. Французская артиллерия, расположенная на господствующих высотах левого берега — Ле-Морт-Омм (Холм Мертвеца) и Высота 304, — вела убийственный фланговый огонь по наступающим немецким колоннам. Эти два холма, возвышающиеся над долиной, словно башни-близнецы смерти, стали костью в горле немецкого наступления. Фалькенгайн, скрепя сердце, принял решение расширить фронт атаки на левый берег. Так началась битва за высоты, которая по своей ожесточенности и бессмысленности превзошла даже резню в лесу Кавр.

Ле-Морт-Омм оправдывал свое название еще до того, как на него упал первый снаряд. Это было мрачное, голое место, лишенное растительности, открытое всем ветрам. Но после того, как на него обрушилась мощь немецкой артиллерии, он превратился в подобие лунного кратера. Сотни тысяч снарядов перепахали каждый метр склона. Высота холма за время битвы уменьшилась на несколько метров — верхушка была буквально срезана взрывами. Геология местности изменилась: глина смешалась с железом и плотью, создав новый тип почвы, в котором невозможно было вырыть окоп, не наткнувшись на останки.

Штурм Холма Мертвеца начался шестого марта. Немецкие части — силезцы и вюртембержцы — шли в атаку по колено в грязи, под проливным дождем, который смывал кровь, но не мог смыть ужас. Французы, зацепившиеся за каждый выступ, за каждую воронку, дрались с фанатизмом. Здесь, на левом берегу, война приобрела характер личной вендетты. Не было линии фронта как таковой. Были изолированные очаги сопротивления, «осиные гнезда», где пулеметчики, оглохшие от грохота, поливали свинцом все, что двигалось.

Рукопашные схватки на склонах Ле-Морт-Омм стали легендой. Когда заканчивались патроны, солдаты использовали приклады, ножи, камни. В ход шли даже каски, которыми били в лицо противника. Грязь была такой липкой, что она засасывала людей. Солдаты, сцепившиеся в смертельном объятии, падали в воронку с водой и тонули вместе, не разжимая рук. Санитары находили потом такие пары, превратившиеся в единую скульптурную группу, памятник ненависти.

Высота 304, расположенная рядом, стала сценой еще более страшной трагедии. Немецкая артиллерия сосредоточила на ней такой огонь, что казалось, холм вот-вот исчезнет с лица земли. Французские солдаты, сидевшие в траншеях на склонах, сходили с ума от непрерывной вибрации. Земля дрожала так, что у людей выпадали зубы. Кровь шла из носа и ушей. Многие умирали не от осколков, а от разрыва внутренних органов, вызванного ударной волной. Тела, разорванные на куски, смешивались с землей, и новые снаряды выбрасывали их обратно на поверхность, создавая жуткий дождь из фрагментов человеческой плоти.

Оборона Высоты 304 держалась на силе воли и на пулеметах. Французские пулеметчики, прикованные к своим «Гочкиссам», стали смертниками. Они знали, что их позиция — это билет в один конец. Когда немцы прорывались к траншеям, пулеметчики стреляли до последнего, а потом подрывали себя гранатами вместе с пулеметом, чтобы он не достался врагу. Это был не героизм в плакатном смысле, это было отчаяние загнанного зверя, который хочет забрать с собой в могилу как можно больше охотников.

В середине марта погода ухудшилась. Дождь сменился мокрым снегом. Холод проникал до костей. Шинели, пропитанные грязью и водой, весили по двадцать килограммов. Солдаты не могли согреться. Они жгли все, что горело: приклады винтовок, ящики от снарядов, даже сухари. Но тепла не хватало. Обморожения стали массовыми. Люди теряли пальцы ног, ступни. Гангрена косила ряды защитников быстрее, чем немецкие снайперы.

Быт на Высоте 304 и Холме Мертвеца был за гранью человеческого понимания. Снабжение прервалось. Полевые кухни не могли пробиться через зону заградительного огня. Солдаты ели «обезьянье мясо» (консервированную говядину) холодным, заедая галетами, твердыми как камень. Воды не было. Пили из воронок, процеживая жижу через марлю. Вкус этой воды — вкус гнилой листвы, пороха и мертвечины — преследовал выживших до конца дней.

Крысы на высотах достигли чудовищных размеров. Они были черными, жирными, с красными глазами. Они не боялись людей. Ночью они забегали в блиндажи, грызли сапоги, ремни, нападали на раненых. Солдаты устраивали на них охоту, убивали лопатами, но их становилось только больше. Казалось, что сама земля рождает этих тварей, чтобы они сожрали живых.

В мае немцы предприняли решительный штурм Высоты 304. Они применили новую тактику: штурмовые группы с огнеметами шли под прикрытием дымовой завесы. Это был ад. Огненные струи выжигали траншеи, превращая людей в живые факелы. Французы, ослепленные дымом и ужасом, метались по окопам, не зная, куда бежать. Многие задохнулись в дыму. Высота была взята, но это была пиррова победа. Немцы захватили кусок перепаханной земли, усеянный тысячами трупов своих и чужих.

Падение Высоты 304 сделало положение защитников Ле-Морт-Омм критическим. Они оказались в полуокружении, под огнем с трех сторон. Но они держались. Генерал Петен, понимая значение этого холма, бросал туда резерв за резервом. Дивизии сгорали в топке Ле-Морт-Омм за несколько дней. Солдаты, идущие на смену, видели, как с холма спускаются остатки полков — горстка грязных, безумных людей, несущих своих раненых. «Вы идете в ад», — говорили их глаза.

В конце мая немцы, использовав туннель, прорытый под позициями французов на Холме Мертвеца, взорвали гигантскую мину. Взрыв был слышен в Париже. Целая рота французских солдат взлетела на воздух вместе с землей. В образовавшуюся воронку ринулись немецкие штурмовики. Началась резня в кратере. Французы, контуженные, оглохшие, дрались в темноте и пыли. Они использовали все, что могли найти. Офицер, потерявший пистолет, дрался сигнальной ракетницей, выстрелив ею в лицо немецкому солдату. Это была сцена из преисподней.

К июню обе высоты были в руках немцев. Но какой ценой! Десятки тысяч жизней были отданы за эти два холма. Немецкая пехота, занявшая вершины, увидела перед собой не открытую дорогу на Верден, а новые линии французской обороны, новые холмы, новые траншеи. Война превратилась в дурную бесконечность. За каждым взятым рубежом вставал новый. Надежда на быстрый прорыв умерла окончательно. Осталась только тупая, механическая работа по уничтожению друг друга...

Психологическое состояние солдат после боев за высоты было катастрофическим. Люди перестали быть людьми. Они превратились в автоматы. Эмоции выгорели. Остался только инстинкт самосохранения и ненависть. Ненависть к врагу, к командованию, к самой жизни. Солдаты писали домой письма, полные отчаяния: «Мы здесь не живем, мы существуем в ожидании смерти. Мы — мертвецы, которым дали отсрочку».

Среди этого ужаса случались и моменты странного, извращенного гуманизма. Во время коротких перемирий для сбора раненых (которые иногда случались стихийно) враги встречались на нейтральной полосе. Они обменивались сигаретами, смотрели друг другу в глаза. Немец давал французу воды, француз бинтовал немцу руку. В эти моменты они понимали, что они — братья по несчастью, жертвы одной и той же чудовищной машины. Но потом свисток офицера возвращал их в реальность, и они снова начинали убивать.

В одном из блиндажей на Высоте 304 после войны нашли надпись, выцарапанную штыком на стене: «Здесь лежали люди, которые хотели жить, но научились только умирать». Это эпитафия целому поколению. Поколению, чья юность сгорела в огне Вердена.

Битва за левый берег Мааса показала, что в этой войне нет победителей. Есть только проигравшие. Германия потеряла время и лучшие дивизии. Франция потеряла цвет нации. Верден стал символом бессмысленности жертв. Но тогда, в 1916 году, никто этого еще не понимал. Маховик войны продолжал вращаться, требуя новой крови. И впереди был правый берег, форт Во, Флери, Тиамон. Новые названия, которые станут синонимами смерти.

А пока над Холмом Мертвеца кружили вороны. Единственные существа, которые выиграли от этой битвы. Они пировали. Их крики были единственной музыкой, звучавшей над полем, где замолчали пушки и люди. И в этом крике была насмешка природы над венцом творения, который с таким усердием уничтожал сам себя.

Глава 4: Газовый кошмар и «Зеленый крест»

К июню тысяча девятьсот шестнадцатого года битва при Вердене зашла в тупик, превратившись в позиционную мясорубку, где продвижение измерялось метрами, а потери — тысячами. Немецкое командование, осознав, что традиционные методы штурма не приносят желаемого результата, решило прибегнуть к оружию массового поражения нового поколения. Химия уже применялась на Западном фронте, но в Вердене она должна была сыграть решающую роль в прорыве к форту Сувиль — последнему бастиону перед самим городом. Немцы сделали ставку на новый тип газа, маркированный на снарядах зеленым крестом. Это был невидимый, подлый убийца, не имеющий ни цвета, ни запаха, кроме слабого аромата прелого сена, который легко терялся в смраде поля боя.

Двадцать второго июня, в канун летнего солнцестояния, немецкая артиллерия начала массированный обстрел французских позиций на правом берегу Мааса. Но вместо привычного фугасного грохота разрывы звучали глухо, с характерным хлопком. Снаряды не разбрасывали осколки; они выпускали облака газа, который тяжелой пеленой оседал в низинах, траншеях и блиндажах. Французские солдаты, привыкшие к газам, которые можно было заметить визуально, поначалу не поняли, что происходит. Они продолжали сидеть в окопах, дышать отравленным воздухом, чувствуя лишь легкое першение в горле. Это была ловушка. Газ действовал с задержкой. Человек мог вдохнуть смертельную дозу и продолжать воевать еще несколько часов, чувствуя себя относительно нормально.

Но через несколько часов начинался ад. Легкие наполнялись жидкостью. Человек начинал задыхаться, кашляя розовой пеной. Это был отек легких, «сухопутное утопление». Солдаты хватали ртами воздух, как рыбы, выброшенные на берег, их лица синели, глаза вылезали из орбит. Паника охватила траншеи. Те, кто понял, что происходит, судорожно натягивали противогазы М2 — примитивные маски из пропитанной марли, которые плохо защищали от нового газа и быстро высыхали, теряя эффективность. Но для многих было уже поздно. Они умирали в страшных мучениях, раздирая когтями горло, умоляя товарищей пристрелить их.

В это же время немецкая пехота, одетая в более совершенные прорезиненные маски со сменными фильтрами, пошла в атаку. Они шли сквозь облака газа, похожие на инопланетных захватчиков, добивая тех, кто еще корчился в конвульсиях. Французская оборона на участке Флери — Тиамон рухнула. Артиллеристы, задохнувшиеся у своих орудий, не могли открыть заградительный огонь. Телефонисты умирали с трубками в руках, не успев передать сигнал бедствия. Казалось, путь на Верден открыт.

Но тут произошло чудо, которое можно объяснить только сверхчеловеческой стойкостью французского солдата — «пуалю» (волосатого). Отдельные группы выживших, полуслепые, кашляющие кровью, надев противогазы, вставали к пулеметам. Они стреляли практически вслепую, ориентируясь на силуэты в тумане. Они задыхались в своих масках, стекла запотевали, но они не отпускали гашетки. Этот «пулеметный кашель» остановил немецкие цепи. Немцы, уверенные, что впереди все мертвы, наткнулись на стену свинца. Началась рукопашная в противогазах — сюрреалистическая битва безликих существ.

Схватка в противогазе — это особый вид пытки. Обзор ограничен узкими окулярами, дыхание затруднено, каждое движение требует двойных усилий. Слышны только собственное хриплое дыхание и удары сердца. Люди кололи штыками, били прикладами, душили друг друга резиновыми шлангами масок. Сорвать маску с врага означало убить его газом. Это было самое жестокое убийство — лишить человека последнего глотка чистого воздуха.

Газовая атака 22 июня унесла тысячи жизней, но не принесла немцам стратегического успеха. Она лишь усилила ожесточение. Французы поняли, что против них ведется война на уничтожение, война без правил. В ответ они начали применять свои химические снаряды, превратив Верден в зону перманентной экологической катастрофы. Земля пропиталась ядами настолько, что даже вода в воронках стала смертельной. Птицы, пролетавшие над полем боя, падали замертво. Деревья стояли голыми скелетами, с сожженной корой.

Быт в условиях химической войны изменился радикально. Противогаз стал второй кожей. Солдаты спали с ним, ели, держа его наготове. Сигнал «Газы!» (Gas! Gas!) вызывал панический рефлекс: задержка дыхания, надевание маски за 6 секунд. Опоздал — умер. В траншеях висели гильзы и рельсы, по которым били железными прутьями, подавая сигнал тревоги. Собаки, канарейки и даже кошки использовались как живые детекторы газа. Если животное начинало беспокоиться или падало — значит, смерть рядом.

Психологическое воздействие газа было страшнее физического. Страх невидимой смерти сводил с ума. Любой запах — гнилой картошки, чеснока, сена — вызывал приступ паранойи. Солдаты постоянно принюхивались. «Газовый невроз» стал массовым явлением. Люди надевали маски без причины, отказывались их снимать, задыхались от панических атак, думая, что отравлены. В госпиталях лежали тысячи «мнимых отравленных», у которых не было симптомов, но которые были уверены, что умирают.

Санитарные пункты были переполнены. Врачи работали в противогазах, что затрудняло осмотр и операции. Сортировка была жестокой: тех, у кого пошла пена изо рта, откладывали в сторону — они были обречены. Остальным промывали глаза содой, давали дышать кислородом (которого катастрофически не хватало). Зрелище рядов синих, задыхающихся людей, лежащих на носилках под открытым небом, напоминало картины Страшного суда.

Среди этого ужаса проявился и черный юмор висельников. Солдаты давали газам прозвища: «Белая звезда» (хлор), «Желтый крест» (иприт), «Зеленый крест» (фосген). Они рисовали на противогазах рожицы, черепа, усы. Это была попытка приручить страх, сделать его смешным. Но смех звучал глухо из-под резины.

Одним из самых трагических эпизодов стала гибель французской батареи у форта Сувиль. Артиллеристы, попав под газовый обстрел, надели маски, но продолжали вести огонь. В жаре, в дыму, в резине, они заряжали орудия, посылая снаряд за снарядом. Один за другим они падали от теплового удара и истощения, задыхаясь в собственных рвотных массах, забивших клапаны масок. Когда к ним подошло подкрепление, вся батарея была мертва. Орудия стояли горячими, а вокруг лежали тела в противогазах, похожие на гигантских насекомых. Они выполнили долг до конца.

Немцы тоже несли потери от своего газа. Ветер мог перемениться внезапно, погнав облако на их собственные позиции. Снаряды иногда разрывались в стволах орудий. Утечки из баллонов были обычным делом. Немецкие солдаты боялись своей химии не меньше, чем вражеской. Они знали, что эта дрянь не разбирает, кто свой, кто чужой.

К июлю газовая война стала рутиной. Обе стороны приспособились. Появились новые фильтры, защитные накидки, мази. Но страх остался. Газ изменил лицо войны. Он лишил ее последних остатков человечности. Теперь врага можно было убить, не видя его, просто отравив воздух, которым он дышит. Это было предательство самой природы.

В тылу тоже чувствовали дыхание «Зеленого креста». Раненые, эвакуированные с фронта, приносили на одежде запах газа. Медсестры и врачи в тыловых госпиталях получали отравления, просто раздевая солдат. Одежду сжигали, тела мыли хлоркой. Но запах въедался в стены палат. Газовые инвалиды — слепые, с сожженными легкими, хрипящие — стали привычным зрелищем на улицах Парижа и Берлина. Они были живым укором науке, создавшей это чудовище.

Экология Вердена была убита окончательно. Газ оседал в почве, отравляя воду. Растения мутировали или погибали. Даже спустя сто лет в «Красной зоне» находят снаряды с жидким газом, которые до сих пор смертельно опасны. Саперы, занимающиеся разминированием, работают в костюмах химзащиты. Верден остается химической бомбой замедленного действия.

Но тогда, летом 1916-го, никто не думал о будущем. Думали только о том, как пережить следующие пять минут. Солдаты сидели в своих норах, вжимаясь в стены, сжимая в потных руках коробки с противогазами, и принюхивались к ветру. Ветер, который раньше приносил прохладу и запахи цветов, теперь мог принести смерть. И эта зависимость от ветра делала их похожими на древних людей, зависящих от стихии, только стихия эта была создана в лабораториях Круппа и И.Г. Фарбен.

Ирония судьбы: химик Фриц Габер, отец немецкого химического оружия, считал, что газ сделает войну короче и гуманнее, сохранив жизни. На деле он превратил ее в бесконечную пытку. Газ стал королем поля боя. И солдаты Вердена были его подданными, рабами в резиновых масках, танцующими танец смерти в ядовитом тумане.

Когда атака 23 июня захлебнулась, немцы поняли, что даже «Зеленый крест» не сломил французов. «Они сделаны из железа», — писал немецкий офицер. Но они были сделаны из плоти и крови, которая просто научилась терпеть невыносимое. Они выстояли в газовом аду, заплатив за это своими легкими и глазами. И этот подвиг задыхающихся людей стал еще одним кирпичом в стене верденской легенды, стены, о которую разбилась германская империя.

А над полем боя продолжал висеть сладковатый запах прелого сена — запах, который для ветеранов Вердена навсегда останется запахом смерти. И даже спустя годы, почувствовав этот запах в мирной жизни, где-нибудь на сеновале в Провансе, старый солдат бледнел, хватался за грудь и искал руками противогазную сумку, которой там уже не было. Потому что война никогда не отпускает тех, кого она пометила своим зеленым крестом...

Глава 5: Мясорубка в казематах форта Во

Если Дуомон был потерян в результате нелепой случайности и халатности, то форт Во (Fort de Vaux) стал символом героического, но безнадежного сопротивления, воплощением того самого «духа Вердена», о котором трубили французские газеты. Расположенный к востоку от Дуомона, этот форт, меньший по размеру, но не по значению, стал костью в горле немецкого наступления. Комендант форта, майор Сильвен-Эжен Рейналь, понимал, что его гарнизон обречен. Отрезанные от основных сил, лишенные артиллерийской поддержки, они были заперты в бетонном ящике, который немцы решили не штурмовать в лоб, а взломать, как консервную банку, используя весь арсенал осадных средств.

Осада форта Во началась второго июня и длилась семь дней. Семь дней ада в темноте, духоте и жажде. Немецкая артиллерия разбила внешние укрепления форта, превратив его поверхность в груду щебня. Тяжелые снаряды «Большой Берты» пробили бетонные перекрытия в нескольких местах, но гарнизон ушел в подземные галереи. Немцы, поняв, что снаружи взять форт не удастся, начали штурм внутренних помещений. Штурмовые группы проникли в коридоры через проломы и амбразуры. Началась война в лабиринте.

Бой в коридорах форта Во — это одна из самых страшных страниц военной истории. Представьте себе узкие, темные туннели, шириной в полтора метра, где воздух пропитан пылью и гарью. Французы забаррикадировали проходы мешками с песком и ящиками, установив за ними пулеметы. Немцы, продвигаясь шаг за шагом, использовали огнеметы и ручные гранаты. Струи огня в замкнутом пространстве были смертельны не только из-за температуры, но и из-за того, что они мгновенно выжигали кислород. Люди умирали от удушья, не успев сгореть. Тела погибших загромождали проходы, и живым приходилось ползти по трупам своих товарищей, чтобы занять огневую позицию.

Оборона держалась на героизме отдельных людей. Лейтенант Бюффе, командующий обороной одного из коридоров, сдерживал немцев двое суток, имея лишь горстку солдат и ящик гранат. Когда гранаты кончились, они дрались прикладами и ножами. В темноте, освещаемой лишь вспышками выстрелов и карманными фонариками, люди теряли ориентацию во времени и пространстве. Крики, стоны, грохот взрывов, усиленный эхом бетонных сводов, создавали акустический ад, от которого лопались барабанные перепонки.

Но самым страшным врагом гарнизона стали не немцы и не огнеметы, а жажда. Цистерны с водой были повреждены артиллерией в первые дни осады. На шестьсот человек гарнизона осталось всего несколько литров воды. Норма выдачи была сокращена до минимума, а потом и вовсе отменена. Люди лизали конденсат со стен, пили собственную мочу. Раненые, которых было сотни, умирали в страшных мучениях, умоляя дать им хоть каплю воды. Запах гноящихся ран, разложения (трупы некуда было девать) и нечистот (канализация не работала) стал невыносимым. Вентиляция была нарушена, воздух был насыщен угарным газом и пороховым дымом.

Майор Рейналь, видя страдания своих людей, пытался связаться с командованием. Он отправлял почтовых голубей. Последний голубь, по имени «Вайян» (Храбрец), долетел до штаба в Вердене и умер сразу после того, как передал записку: «Мы держимся, но мы изнемогаем от жажды и газов. Это мой последний голубь». За этот подвиг птица была посмертно награждена Военным крестом — уникальный случай в истории. Но помощь не пришла. Французские контратаки, предпринятые для деблокады форта, захлебнулись в крови.

К седьмому июня ситуация стала критической. Люди падали в обморок от обезвоживания. Оружие перегревалось. Гранаты кончились. Немцы, понимая положение гарнизона, через парламентеров предложили сдачу. Рейналь, понимая, что дальнейшее сопротивление бессмысленно, принял решение капитулировать. Он вышел к немецкому командиру, лейтенанту Радтке (тому самому, что взял Дуомон), грязный, обросший, с воспаленными глазами, и протянул свою шпагу. Но Радтке, пораженный мужеством защитников, отказался принять оружие. Немецкие солдаты выстроились в почетный караул, когда французы выходили из форта. Это был последний акт рыцарства в этой войне.

Пленные французы выглядели как живые мертвецы. Они шатались от слабости, их губы потрескались и почернели, глаза были безумными. Первым делом они бросились к воде. Немецкие солдаты давали им свои фляги, смотрели на них с уважением и жалостью. «Pauvre poilu» (бедный солдат) — говорили они. В этот момент вражда исчезла. Остались только люди, прошедшие через ад.

Форт Во пал, но он выполнил свою задачу. Он задержал немецкое наступление на неделю, дав французам время укрепить позиции на последнем рубеже обороны — форте Сувиль. Но цена была страшной. Гарнизон потерял половину состава. Те, кто выжил, навсегда остались инвалидами. Психическая травма от сидения в темноте, без воды, под землей, преследовала их всю жизнь. Многие сошли с ума.

Внутри форта после сдачи царила тишина склепа. Коридоры были завалены телами, гильзами, обломками бетона. На стенах остались надписи, сделанные умирающими солдатами: «Мама, я хочу пить», «Да здравствует Франция», «Мы умрем, но не сдадимся». Эти граффити смерти сохранились до сих пор, как свидетельство мук, которые перенесли люди в этом бетонном гробу.

Для немцев взятие форта Во тоже стало пирровой победой. Они потеряли почти три тысячи человек при штурме. Штурмовые группы, воевавшие в туннелях, понесли огромные потери от собственного оружия (рикошеты, угарный газ). Моральный дух немецкой пехоты упал. Они видели, с каким фанатизмом дерутся французы, и понимали, что Верден — это не просто крепость, это нация, решившая умереть, но не пропустить врага.

Окопный быт под фортом Во во время осады был еще хуже, чем внутри. Французские солдаты, пытавшиеся прорваться к форту, лежали в воронках под перекрестным огнем. Снабжения не было. Воду брали из реки Маас, в которой плавали трупы. Ели траву и кору деревьев. Трупы убитых использовали как брустверы. Крысы объедали лица еще живых раненых, которые были слишком слабы, чтобы их отогнать. Это была деградация до животного состояния.

Среди солдат ходили легенды о «вампирах» форта Во. Говорили, что некоторые сошли с ума от жажды и пили кровь убитых. Эти слухи, скорее всего, были ложью, но они отражали степень ужаса и отчаяния, царившую там. Человек, лишенный воды, превращается в зверя очень быстро. И то, что большинство гарнизона сохранило дисциплину и человеческий облик до конца — это настоящее чудо духа.

Майор Рейналь был отправлен в лагерь для военнопленных в Германию. Там он узнал, что его жена получила извещение о его гибели. Он выжил и вернулся во Францию после войны, но так и не смог забыть эти семь дней в аду. Он часто приходил на могилы своих солдат и плакал. Он чувствовал вину за то, что сдал форт, хотя сделал все, что мог.

Падение Во открыло немцам путь на форт Сувиль и дальше, на Верден. Казалось, победа близка. Но немецкая армия была истощена. Резервы таяли. А Франция, наоборот, мобилизовала все силы. Лозунг «Ils ne passeront pas!» (Они не пройдут!), брошенный Петеном (или Нивелем, историки спорят), стал национальной молитвой. Вся страна работала на Верден. Женщины на заводах точили снаряды, дети собирали металлолом. Это была тотальная война.

Форт Во сегодня — это музей. Туристы ходят по темным, сырым коридорам, смотрят на следы пуль на стенах, на ржавые остатки пулеметов. Но они не могут почувствовать того запаха и той жажды. Они не могут понять, каково это — сидеть в темноте, зная, что за стеной враг с огнеметом, а в фляге — пустота. Только ветер, гуляющий в амбразурах, поет вечную песню скорби по тем, кто остался здесь навсегда, став частью бетона и истории. И эта песня звучит предупреждением: героизм — это прекрасно, но война — это грязь, боль и смерть, и никакие медали не могут компенсировать глоток чистой воды, которого так не хватало защитникам форта Во.

Глава 6: Маятник смерти над Флери

Июнь и июль тысяча девятьсот шестнадцатого года обрушились на Верденский выступ не благодатным теплом лета, а испепеляющим зноем, который превратил поле битвы в гигантский, зловонный крематорий под открытым небом. Солнце, висевшее в белесом от пыли и пороховой гари небе, стало таким же безжалостным врагом, как и немецкая артиллерия; оно нагревало каски до температуры утюга, высушивало пересохшие глотки и ускоряло процессы разложения, превращая нейтральную полосу в бурлящий котел гниющей органики. Эпицентром этого кошмара, точкой, где безумие войны достигло своей абсолютной концентрации, стала деревня Флери-деван-Дуомон. Или то, что от нее оставалось. Потому что к середине лета Флери перестала быть географическим понятием, превратившись в фантом, в нагромождение пыли и щебня, за которое две великие армии вцепились друг в друга с яростью бешеных псов.

Флери была ключом. Расположенная в низине между фортом Дуомон и последним бастионом обороны — фортом Сувиль, она открывала прямой путь к улицам самого Вердена. Немцы, опьяненные захватом Во, видели шпили верденского собора в бинокли; до триумфа оставалось всего три-четыре километра. Но эти километры стали самыми длинными в истории германской армии. Битва за Флери превратилась в маятник смерти, который раскачивался туда и сюда с монотонной, убийственной регулярностью. За два месяца руины деревни переходили из рук в руки шестнадцать раз. Шестнадцать раз волны серой и синей пехоты накатывали друг на друга, смешиваясь в кровавом хаосе, чтобы отбить кучу битого кирпича, которая на картах все еще обозначалась как «мэрия» или «церковь».

Бои за Флери отличались особой, звериной жестокостью, характерной для ближнего боя в условиях тотального разрушения. Здесь не было сплошной линии траншей; артиллерия перепахала землю так, что окопы исчезли, уступив место цепочкам воронок, соединенных наспех прорытыми лазами. Солдаты сражались за каждый подвал, за каждый остов стены. Дистанция боя сократилась до броска гранаты, а часто — до удара ножом. В лабиринтах руин, среди пыли, которая забивала глаза и легкие, люди убивали друг друга молча, сосредоточенно, используя саперные лопатки, приклады, заточенные куски арматуры. Это была война на истребление, где пленных не брали, потому что их некуда было девать и некому было охранять. Раненых добивали, чтобы они не кричали и не выдавали позицию, или просто потому, что у санитаров кончились бинты и быстрая смерть была актом милосердия.

Летний зной принес с собой новое бедствие, страшнее пуль и снарядов — жажду. Водопроводы были разрушены еще в феврале. Колодцы завалены трупами или отравлены газами. Воду доставляли в канистрах из-под бензина, нагретую до состояния кипятка, воняющую химией и ржавчиной. Но и этой воды не хватало. Путь от тыла до передовой простреливался так плотно, что носильщики воды гибли чаще, чем пулеметчики. Солдаты, обезумевшие от жажды, пили из воронок, где вода была зеленой от трупного яда и кишащей личинками. Дизентерия стала эпидемией. Люди, ослабленные кровавым поносом, не могли держать оружие, но продолжали сидеть в воронках, потому что уйти было нельзя. Обезвоживание вызывало галлюцинации; солдатам мерещились фонтаны и ручьи, они лизали мел, пытаясь вызвать слюну, жевали влажную землю.

Второй казнью стали мухи. Миллиарды жирных, зеленых и синих трупных мух, выведенных на горах непогребенных тел, тучами висели в воздухе. Их жужжание сливалось в низкий, вибрирующий гул, который перекрывал даже звуки выстрелов. Они были везде: они лезли в глаза, в рот, в уши, облепляли еду черным шевелящимся слоем, садились на открытые раны, откладывая яйца прямо в живую плоть. Человек, раненный и неспособный двигаться, заживо пожирался опарышами. Смыть их было нечем. Солдаты сходили с ума от омерзения, расчесывая кожу до крови, но избавиться от этого нашествия было невозможно. Мухи были истинными хозяевами Флери, пирующими на останках двух империй.

Особую роль в боях за Флери сыграл Баварский Альпийский корпус — элита германской армии, горные стрелки, привыкшие к трудностям. Они дрались с французскими зуавами и колониальными стрелками. Столкновение этих двух сил было подобно удару косы о камень. Альпийские стрелки, мастера инфильтрации, просачивались сквозь французские порядки, сея панику в тылу. Французы отвечали яростными контратаками, бросаясь в штыковую с пением «Марсельезы», переходящим в звериный рык. Земля Флери пропиталась кровью настолько, что превратилась в бурую, клейкую грязь, которая не высыхала даже на солнце. В этой грязи тонули люди, оружие, надежды...

Одиннадцатого июля немцы предприняли последнюю, отчаянную попытку прорваться к форту Сувиль через руины Флери. Это был их последний шанс выиграть битву. Они бросили в бой все резервы, включая Гвардию. Атака шла под прикрытием газового облака и огнеметов. Французская оборона трещала по швам. Немецкие передовые части дошли до самого форта Сувиль; они видели его стены, видели панику среди защитников. Но силы наступающих иссякли. Гвардейцы, прошедшие через ад Флери, были измотаны до предела. Их фляги были пусты, их боекомплект расстрелян. Горстка французских пулеметчиков и артиллеристов, стрелявших прямой наводкой, остановила этот вал в нескольких сотнях метров от цели. Это был высший прилив германского наступления, после которого начался отлив.

Психологическое состояние солдат в эти дни достигло точки распада личности. Система «нория», введенная Петеном, позволяла менять дивизии каждые несколько дней, но даже этих дней хватало, чтобы превратить человека в старика. Солдаты, спускающиеся с передовой по «Священной дороге», выглядели как выходцы с того света. Их лица были серыми, глаза — пустыми провалами, смотрящими в никуда. Они не реагировали на приветствия, не просили еды. Они шли механически, шаркая ногами, погруженные в кошмар, который не отпускал их даже в тылу. Новички, идущие им навстречу на фронт, видели эти лица и понимали, что их ждет. Это был конвейер, перемалывающий человеческий материал с безразличием машины.

В руинах Флери стиралась грань между живыми и мертвыми. Артиллерийские обстрелы были такой плотности, что старые захоронения выворачивались наизнанку. Скелеты в форме 1914 года смешивались со свежими трупами. Солдаты использовали тела убитых товарищей как брустверы, укладывая их рядами, чтобы защититься от пуль. Спать приходилось в обнимку с мертвецами, есть, сидя на них. Смерть стала бытом, рутиной, единственной реальностью. Цинизм достиг предела: солдаты играли в карты на вещи убитых, шутили над оторванными конечностями. Это была защитная реакция психики, попытка отгородиться от ужаса стеной безразличия.

Среди хаоса Флери происходили сцены, достойные кисти Босха. В одном из подвалов, переходившем из рук в руки, нашли французских и немецких раненых, лежащих вповалку. У них не было оружия, не было сил убивать друг друга. Они просто лежали и умирали вместе, делясь последними глотками тухлой воды. Когда санитары вошли туда, они не смогли разобрать, кто есть кто — все были покрыты одинаковым слоем серой пыли и запекшейся крови. Смерть уравняла всех, стерев различия в форме и языке.

К августу Флери окончательно исчезла с лица земли. От домов не осталось даже фундаментов. Место, где стояла деревня, можно было определить только по красноватому цвету пыли — цвету кирпичной крошки. Земля здесь была мертва. Химикаты, взрывчатка и трупный яд отравили почву на метры вглубь. Даже сорняки отказывались расти на этом проклятом месте. Флери стала «деревней, умершей за Францию» (village mort pour la France) — одной из девяти деревень, которые никогда не будут восстановлены, потому что жить на кладбище невозможно.

Но битва продолжалась. Маятник качнулся в обратную сторону. Французы, под командованием генерала Нивеля, сторонника агрессивной тактики, начали готовить контрнаступление. Они хотели вернуть то, что потеряли: Флери, Дуомон, Во. Для солдат это означало, что им придется снова идти через этот лунный пейзаж, снова штурмовать воронки, которые они уже брали и теряли десяток раз. Бессмысленность происходящего давила на сознание тяжелее, чем ранец. «Мы воюем за карту, а не за землю, — говорил один из ветеранов. — Земли там больше нет, есть только координаты боли».

Флери стала символом ничтожности человеческих усилий перед лицом молоха войны. Десятки тысяч жизней были положены за точку на карте, которая не имела никакой ценности, кроме символической. Здесь, среди пыли и мух, умерла не только немецкая надежда на победу, но и вера в разумность человечества. Европейская цивилизация, гордившаяся своим гуманизмом и прогрессом, показала свое истинное лицо — лицо обезумевшего каннибала, пожирающего собственных детей в грязи под Верденом.

И когда солнце садилось за горизонт, заливая руины багровым светом, казалось, что сама земля кровоточит. Тишина, наступавшая в редкие минуты передышки, была наполнена шорохами. Это крысы вылезали на ночную охоту. Это осыпалась земля в разрушенных траншеях. Это души непогребенных солдат шептались в темноте, не понимая, почему они все еще здесь, почему их не отпускает этот клочок проклятой земли, который когда-то назывался деревней Флери, где пекли хлеб, растили детей и звонили в колокола. Теперь здесь звонил только набат артиллерии, отбивая ритм вечности, в которой нет места живым.

Глава 7: Исполинский склеп «Четыре трубы»

К концу августа тысяча девятьсот шестнадцатого года битва при Вердене достигла своей кульминационной точки напряжения, когда обе стороны, обескровленные полугодовым противостоянием, собрали последние силы для решающего удара. Для немецкой армии это был последний шанс прорваться к Вердену до того, как осенние дожди превратят дороги в непроходимое болото, а для французов — вопрос жизни и смерти, вопрос удержания последнего рубежа. Эпицентром этого финального акта трагедии стал туннель Таванн (Tunnel de Tavannes) — инженерное сооружение, предназначенное для железной дороги, но ставшее гигантским, смрадным общежитием для тысяч французских солдат, складом боеприпасов, госпиталем и братской могилой одновременно.

Туннель Таванн, длиной более километра, пробитый сквозь толщу холма, был единственным безопасным местом в этом секторе фронта, укрытым от всевидящего ока немецкой артиллерии. Снаружи, на поверхности, царил огненный шторм; снаряды перепахивали землю с такой интенсивностью, что ландшафт менялся каждый час. Внутри же туннеля царил иной, подземный кошмар. Здесь, в темноте, разгоняемой лишь тусклым светом ацетиленовых ламп и редких электрических лампочек, ютились до трех тысяч человек. Это был муравейник, сжатый бетонными стенами, где люди спали, ели, испражнялись и умирали, прижавшись друг к другу так плотно, что невозможно было пройти, не наступив на чью-то руку или лицо.

Воздух в туннеле был смесью, непригодной для дыхания живого существа. Вентиляция, рассчитанная на проход поездов, не справлялась с дыханием тысяч людей, дымом от костров (на которых варили еду), испарениями от немытых тел, запахом гноя и карболки из перевязочного пункта и, самое страшное, запахом разложения. Туалетов не было; люди использовали ведра или просто углы туннеля. Нечистоты текли по дренажным канавам, смешиваясь с кровью и грязью, принесенной на сапогах с поверхности. Влажность была стопроцентной; конденсат капал с потолка, стены были покрыты черной плесенью и слизью. В этом микроклимате бактерии размножались с бешеной скоростью; эпидемии дизентерии и тифа косили гарнизон не хуже немецких снарядов.

Но главным ужасом туннеля Таванн был пожар. Четвертого сентября, в результате неосторожного обращения с боеприпасами или диверсии (версии разнятся), в одной из штолен, где хранились гранаты и ракеты, вспыхнуло пламя. Огонь мгновенно перекинулся на ящики со снарядами, на солому, на которой спали солдаты, на деревянные настилы. Туннель превратился в гигантскую аэродинамическую трубу; тяга была такой силы, что пламя гудело, как реактивный двигатель, пожирая кислород и выплевывая клубы ядовитого дыма. Люди, находившиеся в глубине туннеля, оказались в ловушке. Выходы были блокированы огнем или толпой паникующих.

Сцена, разыгравшаяся внутри, напоминала круги дантова ада. В темноте, освещаемой лишь сполохами взрывов, метались горящие люди. Крики заживо сгорающих, стоны радавленных в давке, грохот детонирующих боеприпасов слились в один чудовищный вой. Те, кто не сгорел, задыхались от дыма. Они падали на пол, пытаясь найти хоть глоток чистого воздуха, но находили только смерть. Многие, потеряв рассудок от боли и ужаса, стрелялись, чтобы прекратить мучения. Санитары и врачи, работавшие в туннеле, погибли вместе со своими пациентами, пытаясь спасти раненых, которые были прикованы к носилкам и не могли бежать.

Пожар бушевал три дня. Три дня туннель извергал из своих устьев столбы черного дыма, видимые за десятки километров. Немцы, видя это, усилили обстрел выходов, не давая спасательным командам приблизиться. Те, кто пытался выбраться наружу, попадали под дождь из шрапнели. Внутри туннеля температура достигала таких значений, что плавилось стекло и металл. Человеческие тела превращались в пепел или сплавлялись в единую массу с камнем и железом.

Когда огонь наконец утих, и спасатели смогли войти внутрь, они увидели картину, которая навсегда отпечаталась в их памяти как абсолютное зло. Туннель был завален обугленными останками. Сотни тел лежали штабелями у выходов, где люди погибли в давке. Стены были черными от копоти, с них свисали сталактиты расплавленного металла. Запах жареного мяса был таким сильным, что спасателей рвало прямо в противогазы. Опознать погибших было невозможно; от многих остались только пуговицы и жетоны, вплавленные в пол.

Трагедия в туннеле Таванн унесла жизни более пятисот человек, но она не остановила войну ни на минуту. Французское командование, скрыв масштабы катастрофы (цензура запретила упоминать о пожаре в прессе), продолжало использовать туннель как базу. Трупы наспех вынесли (или замуровали в боковых штольнях), стены побелили известью, чтобы скрыть копоть, и снова набили туннель свежими войсками. Для новых солдат, прибывших на смену погибшим, туннель стал местом мистического ужаса. Они слышали (или им казалось, что слышат) стоны из-за замурованных стен, видели тени, блуждающие в темноте. Легенда о «призраках Таванна» родилась именно тогда, став частью верденского фольклора.

Снаружи, на поверхности, битва продолжалась с новой силой. Французы готовили контрнаступление. Генерал Нивель, сменивший Петена (который был повышен, но фактически отодвинут за свою осторожность), исповедовал тактику «огневого вала» (creeping barrage). Артиллерия должна была идти впереди пехоты, создавая стену разрывов, за которой солдаты могли подойти вплотную к врагу. Эта тактика требовала ювелирной точности и железной дисциплины. Малейшая ошибка артиллеристов — и снаряды падали на свои же головы. Малейшая задержка пехоты — и вал уходил вперед, оставляя солдат без прикрытия перед немецкими пулеметами.

Двадцать четвертого октября началось первое большое контрнаступление. Целью был возврат форта Дуомон. Французы сосредоточили невиданную мощь артиллерии. Новые 400-миллиметровые гаубицы, установленные на железнодорожных платформах, начали методично долбить бетонный панцирь форта. Снаряды весом в тонну пробивали перекрытия, взрываясь внутри казематов. Для немцев, сидевших в Дуомоне, это стало концом света. Они чувствовали себя как в консервной банке, по которой бьют кувалдой. Свет погас, вентиляция отказала, пожары вспыхнули повсюду. Немецкий гарнизон, деморализованный и задыхающийся, начал эвакуацию.

Штурм Дуомона стал триумфом французской тактики и духа. Пехота, идущая за огневым валом, ворвалась в форт почти без потерь. Они нашли внутри хаос: брошенное оружие, недоеденную пищу, трупы и раненых, которых немцы не успели забрать. Французский флаг снова поднялся над руинами Дуомона. Это был поворотный момент. Миф о непобедимости германской армии был разрушен. Верден был спасен, хотя битва еще не кончилась.

Но возвращение Дуомона не принесло радости солдатам. Они вошли в склеп, где смешались кости французских защитников февраля и немецких оккупантов октября. Запах смерти был здесь хозяином. Солдаты, вынужденные жить в отбитом форту, страдали от тех же проблем, что и немцы: теснота, вонь, крысы. Форт стал символом бессмысленности: его взяли, потеряли, снова взяли, положив за это сотни тысяч жизней, а он остался все той же бетонной коробкой, полной мертвецов.

Окопный быт осенью 1916 года стал еще тяжелее. Дожди превратили поле боя в болото, поглощающее людей и технику. Грязь Вердена (boue de Verdun) стала легендой. Она была липкой, как клей, тяжелой, как свинец. Она засасывала сапоги, одежду, душу. Солдаты привязывали винтовки к рукам, чтобы не потерять их, если упадут в грязь. Раненые, упавшие в воронку с водой и грязью, тонули, не имея сил выбраться. «Смерть от грязи» стала официальной причиной гибели в похоронках.

Среди солдат росла усталость и апатия. Патриотический угар 1914 года выветрился окончательно. Осталась только тупая покорность судьбе. Бунты 1917 года уже зрели в этих грязных траншеях. Солдаты пели «Песню о Краоне» (Chanson de Craonne), в которой проклинали войну и генералов. «Прощай, жизнь, прощай, любовь, прощайте, все женщины... Мы идем на плато, чтобы оставить там свои шкуры». Эту песню запрещали, за нее расстреливали, но она жила, передаваясь из уст в уста, как гимн обреченных.

Туннель Таванн оставался в эксплуатации до конца войны. Он стал перевалочным пунктом для войск, идущих на фронт. Каждый солдат, проходящий через этот темный, сырой коридор, чувствовал дыхание смерти. Стены туннеля, покрытые копотью, напоминали о пожаре. Солдаты старались пройти его как можно быстрее, не глядя по сторонам, боясь увидеть то, что скрыто в боковых штольнях. Для них Таванн был вратами в ад, через которые нужно пройти, чтобы попасть на передовую, но из которых не все возвращались.

Сегодня вход в туннель Таванн закрыт решеткой. Он заброшен, зарос кустарником. Туристы редко сюда доходят, предпочитая более известные мемориалы Дуомона. Но местные жители обходят это место стороной. Они говорят, что в годовщину пожара из туннеля до сих пор идет дым и слышны крики. Это место, где земля хранит память о боли, которую невозможно забыть и невозможно искупить. Это шрам на лице Франции, который никогда не заживет, напоминание о том, что технология без гуманизма рождает только чудовищ, и туннель Таванн стал чревом одного из них.

Глава 8: Костяной лес и Окоп Штыков

Ноябрь 1916 года принес на холмы вокруг Вердена раннюю зиму, которая сковала грязное месиво поля боя ледяной коркой, превратив его в сюрреалистическую скульптуру из застывшей глины, металла и человеческих останков. Ландшафт, некогда покрытый густыми лесами, теперь напоминал поверхность мертвой планеты. Деревья, срезанные артиллерией, торчали из земли обугленными культями, похожими на гнилые зубы великана. Солдаты называли это место «Костяной лес», потому что белые щепки стволов в лунном свете неотличимо напоминали человеческие кости, которыми была усеяна вся округа. В этом лесу, где не пели птицы и не росла трава, разыгралась одна из самых мрачных и мистических драм Верденской битвы — легенда об Окопе Штыков (Tranchée des Baïonnettes).

История эта началась еще летом, в разгар боев за Тиамон. Один из батальонов 137-го пехотного полка, состоявший из бретонцев и вандейцев — суровых, религиозных крестьян, — занял позицию в наспех вырытой траншее на склоне оврага. Они ждали немецкой атаки. Приказ был прост: стоять насмерть. Солдаты примкнули штыки к винтовкам и, положив их на бруствер, замерли в ожидании. Но атака началась не с пехоты, а с артиллерии. Немцы обрушили на этот квадрат шквал тяжелых снарядов. Земля вздыбилась. Взрывы следовали один за другим с такой частотой, что отдельные звуки слились в сплошной гул. Стенки траншеи, вырытой в рыхлой, перепаханной земле, не выдержали. Они обрушились, погребя под собой весь взвод.

Когда обстрел стих, и пыль осела, глазам выживших предстало жуткое зрелище. Траншея исчезла. На ее месте была ровная полоса взрыхленной земли, из которой, как ряд могильных крестов, торчали только кончики штыков и стволы винтовок. Солдаты были похоронены заживо, стоя, с оружием в руках, готовые к бою, который так и не начался для них. Никто не пытался их откопать — это было невозможно под продолжающимся огнем, да и бессмысленно. Они стали частью ландшафта, памятником самим себе.

Эта история быстро обросла легендами. Солдаты говорили, что по ночам штыки светятся призрачным светом, что из-под земли слышны молитвы на бретонском диалекте. Говорили, что эти мертвецы продолжают держать оборону, охраняя подступы к Вердену даже с того света. «Батальон мертвых» стал символом верденского стоицизма — стояния до конца, вопреки логике и инстинкту самосохранения. Для французской пропаганды это был идеальный образ: «Они не прошли!». Но для солдат в окопах это было напоминанием о том, какая участь ждет их самих: быть засыпанными землей, забытыми, превратиться в удобрение для будущих лесов.

В ноябре бои сместились к форту Во, который французы пытались вернуть. После успеха в Дуомоне, генерал Нивель был уверен, что и Во падет так же легко. Но немцы, усвоив урок, превратили руины форта в неприступную крепость. Пулеметные гнезда были укрыты в глубоких воронках, подходы заминированы. Французская пехота, идущая в атаку по обледенелым склонам, скользила и падала, становясь легкой добычей. Атаки захлебывались одна за другой. «Священная земля» Вердена требовала новых жертв.

В этих боях проявилась вся бессмысленность войны на истощение. Солдаты штурмовали не стратегические объекты, а символы. Форт Во, разрушенный до основания, не имел военной ценности. Но он был символом чести. За честь умирали тысячи. Французские колониальные войска — сенегальцы, марокканцы, алжирцы — играли в этих штурмах ключевую роль. Их посылали в самые опасные места. Немцы боялись их, называя «черной смертью», и часто не брали в плен, расстреливая на месте. В ответ колониальные солдаты дрались с особой жестокостью, используя свои традиционные ножи-мачете. Это добавляло расовый оттенок к и без того чудовищной бойне.

Быт в «Костяном лесу» был пыткой холодом. Зима 1916 года была суровой. Солдаты, жившие в воронках (траншеи рыть было невозможно из-за трупов и мерзлой земли), замерзали насмерть. Чтобы согреться, они снимали одежду с убитых, заворачивались в одеяла, пропитанные кровью и вшами. Вши были вездесущи. Они не боялись мороза. Солдаты называли их «пруссаками» и вели с ними свою маленькую войну, но проигрывали. Единственным спасением был алкоголь. «Пинар» (дешевое красное вино) выдавали ведрами. Пьяные атаки стали нормой. Люди шли на пулеметы, шатаясь, горланя песни, не чувствуя страха и боли.

Психологическое выгорание достигло предела. В частях начались случаи коллективного отказа выполнять приказы. Солдаты не бунтовали открыто, они просто не выходили из окопов. Офицеры угрожали расстрелом, но сами понимали бессмысленность происходящего. «Мы не трусы, — говорили солдаты, — но мы не хотим умирать за кучу камней». Полевые суды работали круглосуточно. Расстреливали «для примера». Расстреливали своих. Это был террор внутри террора.

Среди этого мрака выделялась фигура капеллана, отца Тейяра де Шардена (будущего знаменитого философа и палеонтолога). Он служил санитаром-носильщиком, отказавшись от офицерского звания. Он ходил по полю боя, собирая раненых, утешая умирающих. В своих письмах он описывал войну не как политический конфликт, а как космическую катастрофу, как мучительные роды нового мира. «Я видел Бога в грязи Вердена, — писал он, — Бога, распятого на колючей проволоке». Его вера, прошедшая через горнило войны, стала основой его философии ноосферы. Но для большинства солдат Бог умер в «Костяном лесу».

В декабре французы предприняли последнее усилие в 1916 году. Операция по окончательному освобождению правого берега. Артиллерийская подготовка была такой плотности, что немецкие позиции просто испарились. Пехота шла вперед почти без сопротивления. Немцы, измотанные, голодные, замерзшие, сдавались тысячами. 15 декабря битва при Вердене официально закончилась. Французы вернули почти все территории, потерянные в феврале. Линия фронта вернулась на исходные позиции.

Итог года боев: 377 тысяч французских и 337 тысяч немецких потерь (убитых, раненых, пропавших без вести). Более 700 тысяч человек. Ради чего? Ради того, чтобы вернуться в ту же точку. Статус-кво, оплаченный реками крови. «Победа» под Верденом стала пирровой. Франция была обескровлена. Демографическая яма, вырытая Верденом, не заполнилась до сих пор.

Но легенда об Окопе Штыков осталась. После войны американский банкир Джордж Рэнд, посетивший поле боя, был потрясен историей заживо погребенного взвода. Он пожертвовал деньги на строительство мемориала. Бетонный саркофаг накрыл траншею, сохранив ее в том виде, в каком ее нашли. Штыки все еще торчали из земли, ржавые, но гордые. Но в 1970-х годах выяснилось, что легенда была мифом. Раскопки показали, что тел под штыками нет. Вероятно, солдаты просто воткнули винтовки в землю, чтобы обозначить траншею для санитаров, а сами были убиты или засыпаны в другом месте. Или тела были вывезены немцами.

Однако этот факт не умаляет символического значения Окопа Штыков. Миф оказался сильнее правды. Он нужен был нации, чтобы оправдать бессмысленность жертв. Людям нужно было верить, что их сыновья погибли не зря, что они стояли до конца. Мемориал стал местом паломничества. Сюда приезжают, чтобы поклониться мужеству, даже если это мужество было приукрашено легендой.

Сам «Костяной лес» после войны был посажен заново. Миллионы сосен были высажены на перепаханной земле. Но лес растет плохо. Деревья кривые, болезненные. Земля отравлена. Под корнями до сих пор лежат тысячи неразорвавшихся снарядов и костей. Местные жители говорят, что в лесу не поют птицы. Тишина там неестественная, давящая. Это зона отчуждения, памятник природе, убитой человеком.

В конце 1916 года, когда пушки наконец замолчали, солдаты, покидающие Верден, чувствовали не радость, а пустоту. Они оставляли за спиной кладбище своей юности. Они знали, что никогда не смогут рассказать правду о том, что видели. Слова были слишком слабыми. «Верден нельзя описать, его можно только пережить», — говорили они. И они унесли Верден в себе, в своих ночных кошмарах, в своих искалеченных телах, в своих молчаливых взглядах.

Окоп Штыков стал метафорой всей войны: миллионы людей, загнанных в землю, стоящих в ожидании приказа, который никогда не придет, или придет слишком поздно. Они стоят там до сих пор, в нашей памяти, немым укором цивилизации, которая допустила это безумие. И каждый ржавый штык, торчащий из земли Вердена, — это палец, указывающий на нас, живых, с вопросом: «Вы помните? И если помните, почему вы позволяете этому повторяться?..»

Глава 9: Небо, упавшее на землю

Пока пехота гнила в траншеях, а артиллеристы глохли у своих орудий, над Верденом разворачивалась другая битва — битва в воздухе, которая по своей жестокости и интенсивности не уступала наземной мясорубке. Небо над Маасом стало ареной для первого в истории массового воздушного сражения, где самолет перестал быть просто разведчиком («летающей этажеркой») и превратился в полноценное оружие убийства. Именно здесь, над изрытой кратерами землей, родились понятия «истребительная авиация», «воздушный ас» и «господство в воздухе». Но для пилотов, сидевших в открытых кабинах своих фанерных машин, это была не романтика рыцарских турниров, а холодная, продуваемая всеми ветрами бойня, где жизнь измерялась часами налета, а смерть приходила в виде огненного шара или штопора в никуда.

Немецкое командование, готовя наступление, понимало важность воздуха. Они сосредоточили под Верденом лучшие эскадрильи (Jagdstaffeln), оснащенные новейшими истребителями «Фоккер» с синхронизаторами, позволявшими стрелять сквозь винт. Это технологическое чудо дало немцам подавляющее преимущество в начале битвы. «Бич Фоккера» косил французские «Вуазены» и «Фарманы» как куропаток. Немецкие пилоты, такие как Освальд Бёльке (учитель знаменитого Красного Барона), разработали тактику группового боя («Dicta Boelcke»), превратив воздушную войну из хаотичных дуэлей в организованную охоту стаи.

Французы ответили созданием специальных истребительных групп. Лучшие пилоты были собраны в эскадрилью «Аистов» (Les Cigognes). Среди них был Жорж Гинемер — хрупкий, болезненный юноша с лицом ангела и душой убийцы. Он стал легендой Франции, символом ее воздушной мощи. Гинемер не знал страха. Он атаковал немцев в лоб, сближаясь до дистанции пистолетного выстрела. Его самолет часто возвращался на аэродром похожим на решето, пропитанным маслом и чужой кровью. Для него война была личным делом, местью за поруганную родину. «Пока я не сбил немца, я день прожил зря», — говорил он.

Воздушные бои над Верденом напоминали рой разъяренных ос. В небе одновременно могли находиться сотни самолетов. Шум моторов, треск пулеметов, вой падающих машин создавали адскую симфонию. Для пехоты внизу это зрелище было одновременно страшным и завораживающим. Они задирали головы, забывая об опасности, и следили за танцем смерти в облаках. Когда падал немецкий самолет, траншеи взрывались овациями. Когда падал французский — наступала гробовая тишина. Пилоты были для пехотинцев полубогами, небожителями, ведущими свою войну в чистом небе, вдали от грязи и вшей.

Но реальность пилотов была далека от чистоты. Холод на высоте трех тысяч метров был невыносимым. Лица пилотов, смазанные китовым жиром от обморожения, чернели от копоти выхлопов. Масло из двигателя летело в лицо, заливая очки. Гипоксия вызывала галлюцинации и головные боли. Перегрузки при маневрах вдавливали в сиденье, от чего темнело в глазах. А самое страшное — это огонь. Самолеты, сделанные из дерева и ткани, пропитанной лаком, вспыхивали как спички. Парашютов у пилотов не было (командование считало, что парашют поощряет трусость и желание покинуть самолет). У горящего летчика был выбор: сгореть заживо или выпрыгнуть и разбиться. Многие возили с собой пистолет, чтобы пустить пулю в висок в последний момент.

Особой задачей авиации была корректировка артиллерии и аэрофотосъемка. Разведчики летали над самыми немецкими позициями, под шквальным огнем зениток. Небо над Верденом было покрыто черными кляксами разрывов шрапнели («Архип», как называли зенитный огонь русские летчики, или «Flak» у немцев). Осколок шрапнели мог пробить бензобак, перебить тросы управления или оторвать голову пилоту. Летчики-наблюдатели должны были не просто лететь, но и фотографировать, чертить карты, передавать данные по рации (которая весила 40 кг и работала через раз). Это была работа смертников. Средняя продолжительность жизни разведчика под Верденом составляла три недели.

Одним из новшеств Вердена стало снабжение по воздуху. Когда форт Во был окружен, французы пытались сбрасывать гарнизону воду и боеприпасы с самолетов. Это были первые в истории попытки авиамоста. Летчики снижались до высоты ста метров, рискуя разбиться о стены форта или быть сбитыми из винтовок, и выбрасывали мешки. Большинство грузов падало к немцам или разбивалось, но сам факт попытки поднимал дух осажденных. Они видели, что их не забыли.

В небе над Верденом родилась и бомбардировочная авиация. Немцы использовали дирижабли «Цеппелин» и тяжелые самолеты «Гота» для ночных налетов на тылы французов. Бомбы падали на железнодорожные станции, склады, госпитали. Это был террор с небес. Французы отвечали налетами на немецкие аэродромы. Бомбы сбрасывали вручную, переваливаясь через борт кабины. Точность была низкой, но эффект устрашения — значительным. Солдаты в тылу перестали чувствовать себя в безопасности. Смерть могла прийти в любой момент, даже когда ты спишь в своей койке за десять километров от фронта.

Среди пилотов царил особый кодекс чести, который резко контрастировал с жестокостью наземной войны. Сбитых вражеских асов хоронили с воинскими почестями, сбрасывая венок на их аэродром. Пилоты, попавшие в плен, приглашались на ужин в офицерское собрание эскадрильи, которая их сбила. Это было эхо уходящей эпохи рыцарства, попытка сохранить человеческое лицо в нечеловеческих условиях. Но с каждым месяцем войны это рыцарство таяло. Ожесточение росло. Летчики начали расстреливать наблюдателей, спускающихся на парашютах с подбитых аэростатов («колбас»), что раньше считалось табу. Война становилась тотальной и в воздухе.

Кстати, об аэростатах. «Сосиски» (Drachen) висели над линией фронта сотнями, как гроздья гигантских плодов. В корзинах сидели наблюдатели с биноклями и телефонами, корректируя огонь артиллерии. Это была самая ненавистная цель для истребителей. Атака на аэростат («balloon busting») была смертельно опасным делом. Вокруг «колбас» стояли плотные заслоны зениток и патрули истребителей. Аэростаты были наполнены водородом и взрывались от одной зажигательной пули, превращаясь в гигантский огненный шар. Наблюдатели были единственными авиаторами, имевшими парашюты, и часто успевали выпрыгнуть. Вид белого купола на фоне черного дыма стал привычной картиной верденского неба.

Летом 1916 года в бой вступили американские добровольцы из эскадрильи «Лафайет». Молодые парни из богатых семей, идеалисты, приехали воевать за свободу Франции еще до вступления США в войну. У них были свои львята-талисманы (Виски и Сода), свои вечеринки с шампанским, свой стиль. Но Верден быстро сбил с них спесь. Многие из них погибли в первые же недели. Киффин Роквелл, Виктор Чэпмен — эти имена стали символом американо-французской дружбы, скрепленной кровью. Они показали, что война — это не приключение, а грязная работа, которую нужно делать.

Психологическое напряжение пилотов было запредельным. После вылета у многих тряслись руки так, что они не могли закурить. Алкоголь стал единственным способом снять стресс. Пили все, от рядового механика до командира эскадрильи. Жизнь на аэродроме была лихорадочной, быстрой. «Ешь, пей и веселись, ибо завтра мы умрем» — этот девиз был не просто словами. Романы с медсестрами и местными девушками вспыхивали и гасли за неделю. Никто не строил планов. Будущего не было. Был только следующий вылет.

Технический прогресс авиации за время битвы при Вердене был колоссальным. Самолеты становились быстрее, маневреннее, вооруженнее. Появились радиостанции на борту. Авиация стала глазами и ушами армии. Без нее артиллерия была слепа. Генерал Петен говорил: «Верден спасли три вещи: грузовики, пушки и самолеты». Завоевание господства в воздухе осенью 1916 года позволило французам подготовить успешное контрнаступление. Французские истребители «Ньюпор» и «СПАД» вытеснили немцев с неба, ослепив их артиллерию. Это был решающий фактор победы.

Но цена этой победы в воздухе была высокой. Сотни лучших пилотов Франции и Германии погибли над Верденом. Их тела часто не находили — самолет, упавший в воронку или в лес, сгорал дотла или тонул в грязи. У них не было могил. Только небо, которое они так любили и которое их убило, было их вечным памятником.

Когда в декабре 1916 года битва закончилась, авиация уже прочно заняла свое место в иерархии войны. Она перестала быть вспомогательным средством и стала самостоятельной силой. Призраки «Фоккеров» и «Ньюпоров», круживших над фортами, навсегда изменили представление о войне. Теперь смерть могла прийти не только с земли, но и с небес, внезапно и неотвратимо. Небо перестало быть обителью Бога, оно стало еще одним полем битвы, холодным и равнодушным, как и земля под ним. И те, кто смотрел вверх из траншей, больше не искали там ангелов. Они искали там силуэты с черными крестами или трехцветными кокардами, зная, что от этих силуэтов зависит, проживут ли они еще один день.

Глава 10: Железный кулак Нивеля и воскрешение Дуомона

Осень тысяча девятьсот шестнадцатого года принесла на поля Вердена не только пронизывающие ветра и бесконечные дожди, превратившие землю в клейкую, засасывающую субстанцию, но и перемену в самом ритме смерти. Если раньше французская армия играла роль жертвенного агнца, принимающего удары немецкого молота и отвечающего лишь отчаянными укусами, то к октябрю ситуация изменилась. Генерал Робер Нивель, сменивший осторожного Петена, был адептом иной философии — философии «железного кулака», математически выверенного насилия, где главную скрипку играла не грудь солдата, а калибр орудия. Подготовка к возвращению форта Дуомон, этого каменного сердца французской обороны, потерянного в феврале, стала апофеозом индустриальной войны, превратив битву в гигантский инженерно-артиллерийский проект, где людям отводилась роль зачистчиков руин.

Ключом к успеху должны были стать новые монстры французской артиллерии — 400-миллиметровые железнодорожные гаубицы. Эти циклопические орудия, доставленные на специально проложенные ветки в тылу, были ответом на немецкие «Берты». Снаряд такого орудия весил почти тонну и обладал кинетической энергией падающего поезда. Когда двадцать первого октября началась артиллерийская подготовка, звук выстрелов этих гигантов отличался от общего гула; это был низкий, утробный рев, от которого дрожали стекла в окнах за десятки километров. Снаряды, поднимаясь в стратосферу, падали на Дуомон почти вертикально, пробивая метры бетона и земли, словно яичную скорлупу, и взрываясь в самых глубоких казематах, где немецкий гарнизон чувствовал себя в относительной безопасности.

Для немцев, запертых внутри Дуомона, эти дни стали преддверием ада. Каждый удар 400-миллиметрового снаряда воспринимался не как взрыв, а как землетрясение. Форт содрогался всем своим гигантским телом. Бетонные своды трескались, осыпая людей дождем из осколков и пыли. Освещение гасло, погружая лабиринты коридоров в абсолютную тьму, наполненную криками раненых и запахом кордита. Но самое страшное было не в осколках. Чудовищное давление, возникающее при взрыве в замкнутом пространстве, убивало без видимых ран. Ударная волна проходила сквозь стены, превращая внутренности людей в желе, вызывая кровоизлияния в мозг и разрывы легких. Солдаты падали замертво, внешне целые, но мертвые внутри. Паника, охватившая гарнизон, была неконтролируемой; люди метались по задымленным переходам, давя друг друга, пытаясь найти выход, но выходы были завалены обломками.

Двадцать третьего октября в форте начался пожар. Горели запасы продовольствия, медикаментов, деревянные нары. Вентиляция, разрушенная обстрелом, тянула дым внутрь. Дуомон превратился в гигантскую газовую камеру. Немецкое командование, осознав, что удержать эту бетонную ловушку невозможно, отдало приказ об эвакуации. Но уйти смогли не все. Сотни раненых, отравленных угаром, контуженых остались лежать в темных казематах, брошенные на милость победителя. Они слушали, как затихают шаги их товарищей, и понимали, что остались одни в чреве умирающего левиафана.

Двадцать четвертого октября, в густом тумане, который скрывал поле боя лучше любой дымовой завесы, французская пехота пошла в атаку. Это была новая тактика — «огневой вал» (creeping barrage). Стена разрывов катилась впереди наступающих цепей, сметая все живое на своем пути. Солдаты шли буквально в семидесяти метрах за разрывами своих снарядов. Это требовало стальных нервов и абсолютного доверия к артиллеристам, но это работало. Немцы, загнанные в укрытия шквальным огнем, просто не успевали вылезти к пулеметам, когда перед их брустверами уже появлялись фигуры в синих шинелях.

Острием атаки стал Колониальный корпус, в частности, полк морской пехоты Марокко (RICM) и зуавы. Эти люди, закаленные в боях в Северной Африке, считались элитой штурмовых частей. Их внешний вид внушал ужас: смуглые лица, перемазанные грязью, форма цвета хаки (в отличие от синей французской), длинные штыки и ножи. Они шли на штурм Дуомона с яростью, накопленной за месяцы сидения в грязи. Они не брали пленных в первой линии окопов; там шла работа ножом и гранатой, быстрая и безжалостная. Грязь, превратившаяся в жидкое месиво, была союзником атакующих — она гасила осколки немецких снарядов, но она же и замедляла движение. Люди вязли по колено, вытаскивая ноги с чавкающим звуком, похожим на звук поцелуя смерти.

Когда передовые отряды марокканцев и французов достигли рва форта Дуомон, они увидели картину полного разрушения. Форт, который в феврале выглядел как неприступная гора, теперь напоминал развороченный муравейник. Его купола были разбиты, стены обрушены, поверхность изрыта кратерами такой глубины, что в них мог спрятаться дом. Но, несмотря на разрушения, форт все еще внушал трепет. Это был символ, миф, за который умерли сто тысяч человек. Войти в него означало прикоснуться к истории.

Штурм самого форта оказался на удивление коротким. Основные силы немцев уже покинули его или погибли. Французы проникали внутрь через проломы и амбразуры, ожидая засады за каждым углом. Они шли по темным коридорам, освещая путь фонариками, ступая по грудам мусора, гильз и тел. Внутри стоял тяжелый, сладковатый запах — запах немецкого табака, дезинфекции и старой крови. Это был запах врага, запах оккупации. Солдаты срывали со стен немецкие указатели, топтали брошенные каски, испытывая мрачное удовлетворение.

Однако триумф возвращения был отравлен реальностью того, что они нашли внутри. Дуомон был переполнен мертвецами. В некоторых казематах тела лежали штабелями до потолка — это были те самые жертвы взрыва 8 мая, которых немцы замуровали, и новые жертвы октябрьских обстрелов. В лазарете форта французские солдаты нашли десятки немецких раненых, которые не могли ходить. Они лежали в темноте, без воды, среди собственных испражнений, и смотрели на вошедших врагов расширенными от ужаса глазами, ожидая расправы. Но расправы не последовало. Французские санитары, сами едва живые от усталости, начали оказывать помощь вчерашним убийцам своих братьев. В этом подземелье, на дне ада, ненависть уступила место профессиональной солидарности страдающих.

Организация жизни в отбитом форту стала логистическим кошмаром. Дуомон был разрушен; в нем не было ни света, ни воды, ни вентиляции. Но французское командование требовало немедленно превратить его в опорный пункт для дальнейшего наступления. Солдатам приходилось спать среди развалин, в сырости, вдыхая трупный смрад, который невозможно было выветрить. Они выносили тела немцев наружу, сбрасывая их в воронки от снарядов, потому что копать могилы в мерзлой, нашпигованной железом земле было невозможно. Крысы, которые чувствовали себя хозяевами форта при немцах, остались хозяевами и при французах. Они лишь сменили диету, перейдя с немецкой плоти на французскую.

Возвращение Дуомона вызвало взрыв ликования в Париже. Газеты кричали о «бессмертной славе», о «реванше», о гении Нивеля. Но солдаты, сидевшие внутри бетонного монстра, не чувствовали себя героями. Они чувствовали себя могильщиками, которые вернулись на старое кладбище. Они знали цену этому успеху. Поля вокруг форта были покрыты ковром из тел их товарищей. «Мы вернули кучу камней, — писал один из офицеров в дневнике. — Но кто вернет нам Жана, Пьера и Луи? Дуомон наш, но наши души остались там, снаружи, на колючей проволоке».

Психологическое состояние победителей было подавленным. Эйфория атаки прошла, сменившись апатией. Солдаты бродили по лабиринтам форта, как тени. Они находили немецкие письма, фотографии фрау и детей, рождественские открытки. Эти находки жгли руки. Они напоминали, что враг был таким же человеком, загнанным в эту ловушку волей императора. В одном из помещений нашли недопитую бутылку шнапса и колоду карт, разбросанную на столе. Казалось, игроки вышли всего минуту назад. Этот призрак прерванной жизни витал повсюду.

Особым испытанием стала «жажда трофеев». Тыловые офицеры и журналисты, хлынувшие в форт через несколько дней, искали сувениры: немецкие каски, пряжки, бинокли. Они ходили по полю боя, стараясь не запачкать сапоги, и с восторгом рассматривали следы разрушений. Для фронтовиков эти туристы были омерзительны. Они видели в них стервятников, пирующих на чужой крови. Конфликт между фронтом и тылом, между теми, кто умирал, и теми, кто читал об этом за утренним кофе, обострился до предела.

Взятие Дуомона не остановило битву. Впереди был еще форт Во, который тоже нужно было вернуть. Машина войны требовала продолжения банкета. Но Дуомон стал поворотной точкой. Немцы поняли, что Верден им не взять. Их моральный дух был сломлен. Они потеряли веру в своего командующего, в свою артиллерию, в свою непобедимость. Отступление из Дуомона стало началом конца германской армии на Западе.

Но сам форт, израненный, искалеченный, продолжал жить своей мрачной жизнью. Глубоко в его недрах, в замурованных коридорах, остались лежать сотни немецких солдат, которых так и не нашли. Они стали частью фундамента, на котором стояла французская победа. И по ночам, когда стихал обстрел, часовые слышали странные звуки из глубины бетона — шорохи, стуки, иногда глухие стоны. Суеверные бретонцы и корсиканцы крестились и шептали молитвы, веря, что это души непогребенных требуют покоя.

Дуомон стал памятником бессмысленности. Его строили, чтобы защищать, но он стал ловушкой. Его захватывали, чтобы победить, но он принес только смерть. Он переходил из рук в руки, меняя флаги, но суть его оставалась неизменной — это был гигантский склеп, машина по переработке живых людей в мертвецов. И когда французский солдат, сидя на разбитом немецком пулемете, смотрел на серый горизонт, он думал не о славе Франции, а о том, когда же наконец закончится этот проклятый дождь и когда ему пришлют смену, чтобы он мог уйти из этого каменного мешка, пропитанного запахом чужой и своей смерти.

Операция 24 октября стала триумфом технологии и организации, но поражением гуманизма. Она показала, что побеждает тот, у кого больше снарядов и кто готов без колебаний превратить квадратный километр земли в лунный ландшафт. Человек в этой схеме стал лишь придатком к орудию, биороботом, задача которого — занять воронку, которую для него выкопал снаряд. И в этом холодном, механическом расчете крылась главная трагедия Вердена — дегуманизация войны, превращение ее в фабричный процесс, где продуктом является труп.

Глава 11: Империя грязи и призраки форта Во

Ноябрь тысяча девятьсот шестнадцатого года принес на истерзанные холмы Мааса врага более страшного и неодолимого, чем германская пехота или тяжелая артиллерия Круппа. Этим врагом стала сама земля, взбунтовавшаяся против человеческого насилия, земля, которая под воздействием бесконечных осенних ливней и миллионов взрывов превратилась в хищную, всепоглощающую субстанцию — «Verdun mud», верденскую грязь. Это была не просто распутица, знакомая крестьянам; это была вязкая, клейкая, живая масса, состоящая из глины, перемолотого известняка, шрапнели, химикатов и разлагающейся плоти тысяч непогребенных тел. Она засасывала сапоги, срывая их с ног, она забивала механизмы винтовок, превращая оружие в бесполезные дубины, она поглощала раненых, которые медленно, сантиметр за сантиметром, уходили в ее холодное, чавкающее чрево, и их крики о помощи, заглушаемые шумом дождя, становились последним аккордом в симфонии страдания. Грязь стала пятой стихией, доминирующей над огнем, водой, воздухом и землей, стихией, которая диктовала свои законы войны, превращая любое движение в подвиг Геракла, а любую остановку — в смертный приговор от переохлаждения и гангрены.

В этих нечеловеческих условиях французская армия под командованием генерала Манжена, прозванного «Мясником» за его безжалостность и пристрастие к лобовым атакам, готовилась к финальному акту драмы 1916 года — возвращению форта Во. Этот форт, потерянный в июне после героической обороны майора Рейналя, стоял немым укором французской гордости, занозой в теле обороны, которую необходимо было вырвать любой ценой. Солдаты, которым предстояло идти на штурм, напоминали не бравых воинов с плакатов, а ожившие комья грязи, големов, вылепленных из серой глины. Их шинели, пропитавшиеся влагой и грязью, весили десятки килограммов, натирая плечи до кровавых мозолей; их лица, покрытые коркой нечистот и щетиной, были масками истощения, на которых жили только глаза — воспаленные, слезящиеся от газа и ветра, полные той особой, старческой тоски, которая свойственна людям, заглянувшим за грань бытия.

В ночь на второе ноября, когда артиллерия снова перепахала подступы к форту, превратив их в лунный пейзаж, французские разведчики, ползущие по склонам, заметили странную, неестественную тишину. Немецкие пулеметы молчали. Оказалось, что немецкое командование, осознав бессмысленность удержания разрушенного, затопленного водой и кишащего крысами бетонного мешка, приняло решение оставить форт Во без боя, заминировав его перед уходом. Когда французские штурмовые группы, ожидавшие жестокой рукопашной схватки, ворвались внутрь, их встретила пустота. Эхо их шагов гулко разносилось по пустым коридорам, где еще полгода назад люди умирали от жажды. Но это была не радостная встреча; это было вхождение в склеп. Стены казематов, покрытые копотью и плесенью, хранили надписи на немецком языке, оставленные оккупантами, а под ногами хрустели кости и обломки французской амуниции, оставшиеся с июня. Форт вернулся к Франции, но он вернулся мертвым, оскверненным, лишенным души, превратившись в памятник тщетности усилий: тысячи жизней были положены, чтобы взять его, и тысячи — чтобы вернуть, а в итоге он достался победителям пустым и ненужным.

Однако возвращение форта Во не означало конца страданий; оно лишь сместило фокус боли на новые участки. Генерал Нивель, опьяненный успехами, планировал новое, еще более масштабное наступление на пятнадцатое декабря, чтобы окончательно отбросить немцев на исходные позиции февраля. Подготовка к этому удару легла тяжким бременем на плечи простых «пуалю» (солдаты-волосатики). Логистика в условиях распутицы рухнула. «Священная дорога», эта артерия жизни, превратилась в каток, по которому грузовики скользили в кюветы. Лошади и мулы, тянувшие артиллерийские упряжки, падали от изнеможения и тонули в грязи; их трупы, раздутые и окоченевшие, становились частью дорожного покрытия, по которому шли подкрепления. Солдаты на передовой сутками оставались без горячей пищи, грызя окаменевшие сухари и запивая их ледяной водой из воронок, рискуя подхватить дизентерию, которая косила ряды эффективнее немецких снайперов.

Окопный быт ноября-декабря достиг дна деградации. Траншеи, вырытые в жидкой грязи, не держали форму; их стенки оплывали, превращая укрытия в канавы, заполненные ледяной жижей по пояс. Спать было невозможно. Солдаты дремали стоя, прислонившись к сырым стенам, или сидели на корточках на ящиках из-под снарядов, дрожа от холода, который проникал в самую сердцевину костей. «Траншейная стопа» стала массовым бичом; ноги, постоянно находящиеся в холодной воде, теряли чувствительность, синели, а затем чернели от некроза. Врачам в полевых лазаретах приходилось ампутировать пальцы и ступни десятками в день, и горы отпиленных конечностей росли за палатками, присыпанные снегом и известью. Крысы, единственные существа, процветающие в этом аду, стали агрессивными и огромными; они нападали на раненых, не способных защищаться, обгрызая носы и уши, и солдаты, просыпаясь от укусов, убивали их саперными лопатками в приступе бессильной ярости.

Пятнадцатого декабря началось последнее наступление 1916 года. Французская артиллерия, используя тактику «огневого вала», обрушила на немецкие позиции к северу от Дуомона шквал огня такой плотности, что казалось, будто само небо упало на землю. Немецкая оборона, держащаяся на измотанных, деморализованных дивизиях, рухнула. Французская пехота, идущая за стеной разрывов, ворвалась в немецкие траншеи, и началась бойня. Немцы, оглушенные, засыпанные землей в своих убежищах, сдавались тысячами. Одиннадцать тысяч пленных, сто пятнадцать захваченных орудий — это был триумф Нивеля, его звездный час, который впоследствии приведет его к катастрофическому провалу на Шмен-де-Дам, но пока он был героем, человеком, который «нашел формулу победы».

Для солдат, участвовавших в этой атаке, победа имела привкус горечи и крови. Они шли по полю, усеянному трупами, перешагивая через тела врагов и друзей, скользя по обледенелой крови. Рукопашные схватки в траншеях были короткими и жестокими; в ход шли гранаты, ножи-кастеты, штыки. Ожесточение достигло предела: французы, помня о десяти месяцах ада, часто не брали в плен офицеров и пулеметчиков, расстреливая их на месте. Пленные немцы, сбившиеся в кучи, дрожащие, грязные, смотрели на победителей с ужасом и покорностью, понимая, что их жизнь висит на волоске, зависящем от настроения конкретного капрала. Колонны пленных, бредущие в тыл, представляли собой жалкое зрелище: люди без шинелей, без касок, многие босиком, поддерживающие раненых, шли сквозь строй французских войск, и в глазах тех и других читалось одно и то же — смертельная усталость и вопрос: «Когда же это кончится?».

После пятнадцатого декабря активные боевые действия под Верденом затихли. Наступила зима, которая окончательно заморозила фронт. Но эта тишина была обманчивой. Верденская битва официально завершилась, вернув линию фронта почти к тому состоянию, в котором она была 21 февраля. Триста тысяч убитых с французской стороны, столько же с немецкой. Семьсот тысяч раненых и искалеченных. Миллион триста тысяч жертв на участке фронта шириной в пятнадцать километров. Этот итог не поддавался осмыслению. Это была не победа и не поражение; это было жертвоприношение, холокост европейской цивилизации, совершенный во имя принципов, которые потеряли смысл в первой же газовой атаке.

Для выживших «пуалю» конец 1916 года не принес облегчения. Они сидели в своих ледяных норах, празднуя Рождество консервами и дешевым вином, и вспоминали тех, кто не дожил до этого дня. Они пили за Жана, который остался висеть на проволоке у Флери; за Пьера, которого разорвало снарядом у форта Во; за Луи, который задохнулся газом в лесу Кавр. Они чувствовали себя сиротами, брошенными Богом в ледяной пустыне. Их души выгорели, оставив внутри лишь пепел и холодную, твердую ненависть к войне. Они больше не верили газетам, не верили политикам, не верили генералам. Они верили только в свое братство, в товарища, который сидит рядом и делит с тобой последнюю сигарету. Это «окопное братство» стало единственной религией, единственным смыслом жизни...

Ландшафт Вердена к концу года представлял собой сюрреалистическую картину абсолютного разрушения. Деревни исчезли, стертые в порошок; леса превратились в поля пней, расщепленных взрывами; холмы изменили свои очертания. Земля была настолько насыщена металлом, что компасы сходили с ума. Это была мертвая зона, зона отчуждения, где не могли жить ни звери, ни птицы. Только человек, это самое упорное и жестокое существо на планете, продолжал цепляться за эту проклятую землю, зарываясь в нее, как могильный червь.

Среди этого ужаса рождались легенды. Солдаты рассказывали шепотом о «Траншейном Мертвеце», призраке солдата, который ходит по нейтральной полосе и ищет свою оторванную голову. Говорили о том, что в заваленных туннелях фортов до сих пор живут люди, сошедшие с ума и одичавшие, которые питаются трупами. Эти мифы были отражением коллективного психоза, попыткой разума объяснить необъяснимое, придать форму тому хаосу, который окружал их. Верден стал мифологическим пространством, местом, где законы физики и морали перестали действовать, уступив место законам кошмара.

В тылу Франции слово «Верден» стало священным. Оно произносилось с придыханием. Женщины носили траур, дети играли в «оборону форта». Но никто в тылу не мог представить себе реальности того, что скрывалось за этим словом. Фотографии в газетах ретушировались, письма цензурировались. Пропасть между фронтом и тылом стала непреодолимой. Солдат, приезжавший в отпуск в Париж, чувствовал себя пришельцем с другой планеты. Он видел нарядных людей, работающие кафе, смеющихся женщин — и это вызывало у него приступ ярости. Как они могут смеяться, когда там, на Маасе, люди тонут в грязи? Это отчуждение, это чувство непонятости станет травмой целого поколения, которое назовут «потерянным».

Окончание битвы в 1916 году не означало окончания войны. Впереди был еще 1917 год, бойни на Эне, бунты в армии, 1918 год и, наконец, перемирие. Но Верден остался кульминацией, самой высокой точкой страдания. Он сломал хребет французской демографии и немецкой уверенности в победе. Он показал, что индустриальная война — это тупик, ведущий к самоуничтожению. И когда снег укрыл поля сражений белым саваном, скрыв под собой миллионы осколков и костей, казалось, что сама природа пытается залечить рану, нанесенную ей человеком. Но рана была слишком глубокой.

Верден стал вечным часовым на границе эпох, местом, где умер девятнадцатый век с его романтикой и кавалерией, и родился двадцатый век — век стали, газа и массовой смерти. И солдаты, пережившие эту мясорубку, несли в своих глазах отражение этого нового века, холодное и беспощадное, как блеск штыка в лунном свете. Они выжили, но часть их души осталась там, в грязи между Дуомоном и Во, в империи смерти, которая никогда не отпускает своих подданных....