Глава 1
Мы шли на передовую под аккомпанемент дождя, который, казалось, начался в день сотворения мира и не собирался заканчиваться до самого Страшного суда. Это была не вода. Это была холодная, жидкая ненависть, льющаяся с неба цвета гнилого зуба. Она пропитывала шинели, делая их тяжелыми, как свинцовые саваны, и стекала за шиворот ледяными змеями, вымывая из нас остатки тепла, надежды и воспоминаний о сухих простынях.
Нас было двадцать человек в этом взводе. Двадцать мальчишек из Лидса и Манчестера, добровольцев с горящими глазами, которые записались, чтобы «проучить гуннов» и вернуться домой к Рождеству. Рождество давно прошло, а мы все еще шли. Я — Джулиан, бывший студент-архитектор, который мечтал строить соборы, устремленные в небо. Теперь я учился рыть могилы, устремленные вглубь.
Рядом со мной хлюпал сапогами Колин. Ему едва исполнилось восемнадцать, у него было лицо херувима с церковной фрески, только теперь этот херувим был измазан сажей, а на плече тащил винтовку «Ли-Энфилд», которая казалась слишком большой для его детских рук.
— Говорят, там, на линии «Б», выдают ром, — прошептал он, стараясь перекричать чавканье грязи. — Настоящий флотский ром, Джулс. Двойную порцию.
— Заткнись, Колин, — беззлобно отозвался сержант Блэквуд, идущий впереди. Блэквуд был единственным среди нас, кто уже был Там. Мы не знали, сколько ему лет. Его глаза напоминали два осколка антрацита — черные, твердые и совершенно мертвые. Он никогда не моргал, когда где-то вдалеке ухали гаубицы.
Дорога давно кончилась. То, по чему мы шли, нельзя было назвать дорогой. Это была открытая рана на теле земли, гноящаяся месивом из глины, навоза, обломков повозок и чего-то еще, о чем я старался не думать. По обочинам стояли деревья — или то, что от них осталось. Обугленные, расщепленные стволы тянули к небу обрубки ветвей, словно моля о пощаде, которой не будет. Они напоминали мне скелеты великанов, казненных неизвестным палачом.
Чем дальше мы продвигались, тем гуще становился воздух. Он пах не просто сыростью. Он пах мокрой шерстью, хлорной известью, несвежим мясом и сладковатым, тошнотворным душком, который заставлял желудок сжиматься в тугой узел.
— Чем это воняет? — спросил кто-то сзади.
Блэквуд не обернулся.
— Это Франция, сынок. Так теперь пахнет Франция.
Мы вошли в систему ходов сообщения. Это был спуск в преисподнюю. Стены траншеи были укреплены плетнем, но земля выпирала сквозь прутья, словно жирная плоть сквозь корсет. Под ногами хлюпала «траншейная суп» — смесь воды, мочи и грязи глубиной по щиколотку. Каждый шаг давался с трудом. Грязь не просто лежала — она хватала. Она была живой. Она обхватывала сапог с жадностью голодного зверя, чмокала, не желая отпускать. Мне казалось, что земля хочет затянуть нас в себя целиком, переварить и сделать частью своей коричневой массы.
В стене траншеи, на уровне глаз, торчало что-то белое. Я присмотрелся. Это была человеческая кисть. Она высохла, потемнела, кожа натянулась на костяшках, как пергамент, но это была рука. Она торчала из глины ладонью вверх, словно прося милостыню. Кто-то из идущих впереди вставил в скрюченные пальцы недокуренную сигарету.
Колин поперхнулся и остановился. Его лицо, и без того бледное, стало зеленым.
— Это... это...
— Двигайся! — рявкнул Блэквуд. — Не задерживать строй! Это просто «Поздоровайся-с-Джеком». Талисман девятой роты. Пожми ему руку на удачу, если хочешь.
Никто не захотел. Мы прошли мимо, стараясь не задеть мертвую руку рукавами шинелей, но мне показалось, что пальцы слегка шевельнулись, когда я проходил мимо. Наверное, от вибрации шагов. Или грязь пыталась выдавить его наружу.
Наконец мы вышли на вторую линию. Здесь было немного шире, но гораздо мрачнее. Светало, но солнце не могло пробиться сквозь плотную пелену низких, свинцовых облаков. Свет был серым, болезненным, как кожа утопленника.
В нишах сидели солдаты, которых мы пришли сменить. Они не были похожи на людей. Это были комья грязи в форме людей. Их глаза... Я никогда не забуду эти глаза. В них не было страха, не было радости от того, что их меняют. В них была только бездонная, пугающая пустота. Они смотрели сквозь нас, словно мы были призраками, а они — единственной реальностью.
Один из них, с замотанной грязной тряпкой головой, чистил штык куском хлеба. Другой спал сидя, открыв рот, и по его лицу ползала жирная муха, но он даже не дергался.
— Добро пожаловать в отель «Ритц», — прокаркал солдат с нашивками капрала, сплевывая коричневую жижу под ноги. У него не было двух передних зубов. — Номера люкс с видом на кладбище. Обслуживание номеров — раз в сутки, если крысы не сожрут.
— Где лейтенант? — спросил Блэквуд.
— Лейтенант отбыл, — капрал неопределенно махнул рукой в сторону бруствера. — Снайпер. Прямо в глаз. Красивая работа, если ценишь такое. Теперь командует сержант Миллс, но он сейчас занят — разговаривает с Богом в третьем блиндаже. Кажется, Бог ему не отвечает.
Мы начали расселяться. Мне досталась ниша — «лисья нора», вырытая в боковой стене. Там было тесно, пахло плесенью и старым потом. Я снял вещмешок и сел на пустой ящик из-под патронов. Ноги гудели. Я посмотрел на свои руки — они уже были покрыты слоем серой глины, которая въелась в поры. Я попытался стереть её, но только размазал.
Колин ввалился в нишу следом, дрожа как осиновый лист. Он прижимал к груди винтовку, словно плюшевого мишку.
— Джулс, — прошептал он, и его губы дрожали. — Я хочу домой. Я не думал, что здесь так... темно. Почему здесь так темно днем?
— Это просто тучи, малыш, — соврал я, доставая блокнот и карандаш. Я хотел нарисовать что-нибудь — свод собора, колонну, цветок. Что угодно, что имеет форму и красоту. Но когда я прикоснулся карандашом к бумаге, рука сама вывела ломаные, резкие линии. Колючая проволока. Траншея. Рука, торчащая из стены.
Снаружи, за мешками с песком, мир затаил дыхание. Это была не тишина покоя. Это была тишина хищника перед прыжком. Где-то далеко заскулила собака — или человек, потерявший рассудок.
Я закрыл глаза и прислушался. Земля гудела. Глубоко внизу, под слоями глины и костей, что-то ворочалось. Война была не на поверхности. Война была в самой земле, и мы теперь были в её утробе, ожидая, когда она решит нас выплюнуть или переварить.
— Приготовься, — сказал я Колину, не открывая глаз. — Это только прихожая. Главный зал дальше.
И в этот момент первый снаряд разорвал серое небо, возвещая о начале утренней мессы Железа и Крови.
Глава 2
Артиллерийский обстрел не похож на гром. Гром — это природное явление, величественное и далекое. Обстрел — это когда небо опускается на землю и начинает её жевать.
Мир сузился до размеров нашей «лисьей норы». Стены блиндажа, укрепленные гнилыми досками, ходили ходуном, словно грудная клетка умирающего гиганта. С потолка сыпалась земля, попадая за шиворот, в рот, в глаза, превращая нас в живые статуи из глины. Звук перестал быть звуком — он стал физической болью, ударами молота по барабанным перепонкам. Удар. Удар. Удар. Каждый взрыв выбивал воздух из легких, заставляя хватать ртом пыль, как выброшенная на берег рыба.
Колин сидел в углу, обхватив голову руками. Он не кричал. Он издавал тонкий, вибрирующий скулеж, похожий на звук, который издает щенок, когда ему прищемляют лапу дверью. Я хотел утешить его, сказать, что это скоро закончится, но мой язык прилип к небу. Я лишь смотрел на пляшущее пламя свечи, которая каким-то чудом не гасла, и считал удары. Двадцать один. Двадцать два.
Сержант Блэквуд сидел у входа, невозмутимо набивая трубку. Его руки не дрожали. В вспышках близких разрывов его лицо казалось высеченным из камня.
— Это «Большие Берты», — сказал он спокойно, словно комментировал погоду. — Немцы рыхлят грядки. Готовят почву для посева.
«Посев». Странное слово.
Снаружи что-то тяжелое рухнуло в траншею с влажным шлепком, за которым последовал короткий, захлебывающийся вопль, тут же оборвавшийся.
— Двадцать три, — прошептал я.
Через час, который показался веком, канонада стихла так же внезапно, как и началась. Наступила тишина — звонкая, ватная, пропитанная запахом кордита и горячей крови.
— Подъем! — голос Блэквуда прорезал оцепенение. — Проверка периметра. Взять лопаты. Садовникам пора за работу.
Мы выползли наружу. Траншея изменилась. Некоторые участки обвалились, превратившись в пологие могилы. Деревянные мостки были разщеплены в щепки. Но самое страшное было не разрушение земли, а то, во что превратились люди.
В десяти метрах от нашего укрытия снаряд попал прямо в отделение капрала, который шутил про отель «Ритц». Их больше не было. На месте блиндажа зияла дымящаяся воронка. Стены траншеи вокруг были забрызганы чем-то красным и густым, словно кто-то в бешенстве разбил банку с вареньем. На куске колючей проволоки, свисающем с бруствера, висел лоскут человеческой кожи с татуировкой якоря. Это всё, что осталось от человека.
— Господи Иисусе... — прошептал Колин. Его стошнило прямо под ноги, желчью и страхом.
Я подошел к краю воронки. На дне, в луже быстро собирающейся воды, плавал ботинок. Внутри ботинка всё ещё была нога.
— Не стой, Джулиан, — Блэквуд толкнул меня в плечо. — Закапывай. Если оставить так, крысы устроят пир, и мы не уснем от их чавканья.
Мы начали работать. Мы не хоронили. Мы просто закидывали красное месиво серой глиной, пытаясь скрыть следы бойни. Земля жадно глотала своих детей. Лопата входила в грунт с чваканьем, иногда ударяясь о что-то твердое — осколок снаряда или кость.
К вечеру нас отправили в секрет, на «Ничейную землю», восстанавливать проволочные заграждения. Это была работа смертников. Мы выползли за бруствер, как черви, волоча за собой катушки с колючкой.
Здесь, наверху, воздух был другим. Он был плотным, тяжелым, насыщенным железом. Поле перед нами напоминало лунный пейзаж, увиденный в кошмарном сне. Воронки, полные черной воды, отражали редкие звезды. А повсюду, насколько хватало глаз, росли «железные лилии».
Так я их назвал про себя. Это были кусты колючей проволоки, спутанные взрывами в фантастические, уродливые клубки. Они торчали из земли черными, ржавыми букетами. На их шипах висели лоскуты одежды — немецкой серой и нашей хаки. Ветер шевелил эти лоскуты, и казалось, что поле шевелится, что мертвецы пытаются освободиться из железных объятий.
Мы ползли к разрыву в линии заграждения. Колин сопел рядом, его руки в толстых кожаных рукавицах неловко возились с кусачками.
— Тише, — шикнул я. — Услышат.
Вдруг ракета взмыла в небо. Хлоп. Магниевый свет залил всё мертвенно-бледным сиянием. Мы вжались в грязь, притворившись трупами. Тени от колючек легли на землю длинными, хищными когтями.
В этом свете я увидел его.
Прямо перед нами, вплетевшись в проволочный куст, висел немец. Он был мертв уже давно. Его форма истлела, обнажив ребра. Сквозь грудную клетку проросла проволока, обвив позвоночник, словно ядовитый плющ. Его голова была откинута назад, рот широко открыт в беззвучном крике, а в глазницах...
В одной глазнице сидела жирная, лоснящаяся крыса. Она замерла, глядя на меня бусинками-глазами, усики подергивались. Она не боялась. Это был её дом. Это был её сад.
Ракета погасла, вернув нас в темноту.
— Джулс, — прошептал Колин, его зубы стучали. — Он смотрел на меня. Ты видел? Он смотрел.
— Это крыса, Колин. Просто крыса.
— Нет. Не крыса. Сад. Сад смотрит на нас. Мы удобрение, Джулс. Мы просто мешки с удобрением для железа.
Мы натянули проволоку, залатав брешь. Мы заперли себя в клетке, отгородившись от одних мертвецов, чтобы присоединиться к другим. Когда мы ползли обратно, я порезал ладонь о ржавый шип. Кровь капнула в грязь, и мне показалось, что земля благодарно вздохнула под моим локтем.
В блиндаже сержант Блэквуд варил какой-то отвар в котелке.
— Живые? — спросил он, не оборачиваясь.
— Пока да, — ответил я, глядя на свою забинтованную руку.
— Это временно, — кивнул он. — Здесь всё временно, кроме грязи. Ешьте. Завтра обещают дождь. Хороший день, чтобы умереть, и плохой, чтобы рыть.
Я лег на нары, укрывшись влажной шинелью. Я закрыл глаза, но перед внутренним взором стоял тот немец с проволокой внутри. Железная лилия проросла сквозь него. Я понял, что Колин был прав. Мы не солдаты. Мы — почва. И война — это просто способ вспахать землю поглубже.
Глава 3
Дни слились в единую серую ленту, лишенную счета. Утро отличалось от ночи лишь оттенком мглы: днем она была цвета грязной тряпки, ночью — цвета могильного бархата. Дождь перестал быть погодой, он стал средой обитания, как вода для рыб. Мы отрастили жабры безысходности и научились дышать сыростью.
С каждым часом траншея менялась, живя своей злокачественной жизнью. Стены оплывали, обнажая слои прошлого: ржавые консервные банки, обломки прикладов, белесые корни и кости тех, кто держал эту линию в 1915-м. Мы ходили по истории, и эта история чавкала под ногами, пытаясь утянуть нас вниз, к своим авторам.
Но самым страшным был не дождь и не крысы, которые стали размером с кошек и научились не убегать, а лениво отступать в тень, скаля желтые резцы. Самым страшным было ожидание. Ветер изменился. Он больше не дул нам в спину, с запада. Теперь он тянул с востока, со стороны немецких позиций. Холодный, влажный ветер, несущий странный, сладковатый запах прелого сена и гнилых яблок.
— Маски проверить, — приказ Блэквуда прозвучал не громко, но от него по спине пробежал холодок.
Мы сидели в блиндаже, похожем на склеп. Колин перебирал свой противогаз трясущимися руками. Резина была грубой, холодной, пахла тальком и смертью. Линзы, мутные от времени, смотрели на нас как глаза слепого насекомого. Я надел свою маску, проверяя герметичность. Мир сузился. Звуки исчезли, сменившись тяжелым, хриплым дыханием — моим собственным ритмом страха. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Ты больше не человек. Ты — существо с хоботом, запертое в собственной голове, отрезанное от мира стеклянными стенами.
Снаружи раздался удар гонга — кто-то бил гильзой по рельсу. Сигнал тревоги.
Мы высыпали в траншею. Зрелище было завораживающим и чудовищным. Со стороны немецких окопов, словно призрак, поднималось облако. Оно не было похоже на дым от взрывов. Оно было тяжелым, маслянистым, желтовато-зеленым. Оно не летело, оно ползло, льнуло к земле, заполняя каждую воронку, каждую рытвину, словно живая, разумная субстанция, ищущая жертву.
Это был хлор. Тихая смерть.
Облако двигалось медленно, величественно, перекатываясь через бруствер, как волна ядовитого прибоя. Оно накрыло «Ничейную землю», скрыв под собой колючую проволоку и трупы. Железные лилии утонули в тумане.
— Газы! — крик потонул в резине, превратившись в невнятное мычание.
Я прижался к стенке траншеи, вжимаясь в глину. Облако перевалило через край окопа и мягко, почти нежно опустилось вниз. Видимость исчезла. Мир стал желтым. Я видел только спину Колина перед собой и мутные очертания бревен.
Вдруг я услышал звук, который пробился даже сквозь вату в ушах. Звук разрываемой ткани. Кто-то рядом начал биться в конвульсиях. Я повернул голову.
Это был рядовой Миллер из третьего взвода. Он не успел. Или его маска была дырявой. Он лежал на дне траншеи, скребя ногтями по деревянному настилу. Его пальцы оставляли глубокие борозды в дереве, ломая ногти до мяса. Он выгибался дугой, пытаясь вдохнуть воздух, которого не было. Его лицо, видимое сквозь клочья тумана, было синим, почти черным. Глаза вылезли из орбит, на губах пузырилась розовая пена. Он тонул. Тонул на суше, его легкие заполнялись жидкостью, которую вырабатывал его собственный организм в попытке смыть кислоту.
Это длилось вечность. Мы стояли, похожие на стадо уродливых слонов, и смотрели, как человек умирает в муках, не в силах помочь. Дотронуться до него — значит получить ожог. Снять свою маску, чтобы дать ему — значит лечь рядом. Милосердие здесь было смертным приговором.
Потом облако начало оседать, впитываясь в землю, отравляя её на годы вперед. Туман рассеивался, открывая последствия своей жатвы.
В траншее стало тихо. Только хрипы.
Мы начали стягивать маски. Потные лица, красные следы от резины на коже, безумные глаза.
Колин сорвал свой противогаз и его тут же вырвало. Желчью. Прямо на сапоги мертвого Миллера.
— Я не могу... Я не могу дышать этим... — скулил он, хватая ртом воздух, который все еще горчил металлом.
Вдоль траншеи шли санитары. Они не спешили. Тех, кто надышался, уже не спасти. Их просто оттаскивали в сторону, к «складу», чтобы они умирали там, не мешая живым готовиться к атаке. Ведь газовая атака — это всегда прелюдия.
Я посмотрел на бруствер. Трава, которая еще утром была жалкой, но зеленой, теперь стала черной и хрупкой, как пепел. Металлические части винтовки покрылись налетом мгновенной ржавчины. Газ убивал всё: людей, растения, железо.
Вечером, когда стемнело, мы сидели, не зажигая огня. Блэквуд молчал, глядя в темноту. Мы все молчали. В наших ушах все еще стоял звук ногтей Миллера, скребущих по дереву.
Я посмотрел на свои руки. Кожа на них шелушилась и краснела — газ нашел щели в одежде. Мы начали гнить заживо.
Внезапно из темноты «Ничейной земли» донесся звук. Не стон раненого, не крик. Это был смех. Тихий, безумный смешок, переходящий в кашель.
— Кто это? — шепнул Колин, сжимаясь в комок.
— Ветер, — ответил Блэквуд. — Ветер играет в черепах.
Но я знал, что это не ветер. Это сама земля смеялась над нами. Она попробовала нас на вкус, и мы ей понравились. Желтый туман был лишь приправой. Главное блюдо было впереди.
Ночью мне приснилось, что я снимаю противогаз, а под ним нет лица. Только гладкий, блестящий череп, покрытый ржавчиной. И изо рта этого черепа растет железная лилия, распуская свои шипастые лепестки. Я проснулся от собственного крика, но никто не обратил внимания. Здесь кричали все, даже во сне. Особенно во сне.
Глава 4
После газовой атаки время потеряло свою линейность. Дни превратились в мутные пятна света, ночи — в провалы чернильной тьмы, наполненные шорохами и фантомными болями. Мы перестали ждать рассвета, потому что свет лишь обнажал новые язвы на теле земли.
Нас перевели на восстановление «Сапа №7» — узкого ответвления, которое вело в сторону немецких позиций. Саперы называли его «Кишкой», и это название было до тошноты точным. Ход был узким, едва хватало ширины плеч, и глубоким, так что небо над головой казалось далекой голубой лентой, недосягаемой для нас, червей. Стены здесь не укрепляли деревом — не хватало материала. Глина нависала над нами влажными, лоснящимися складками, готовая в любой момент сомкнуться и похоронить заживо.
Мы копали в тишине. Звук лопаты, входящей в вязкий грунт, напоминал звук ножа, режущего сырое мясо.
Колин работал впереди меня. Его спина сгорбилась, лопатки торчали сквозь шинель острыми углами. Он похудел так, что форма висела на нем мешком. Иногда он останавливался и замирал, глядя на стену траншеи, словно видел там что-то, скрытое от остальных.
Внезапно его лопата звякнула о металл. Не глухой звук камня, а звонкий, пугающий звук.
— Осторожно! — прошипел Блэквуд, мгновенно оказавшись рядом.
Мы замерли. В слое глины, который мы только что срезали, показался бок снаряда. Он был огромным, ржавым, похожим на спящее доисторическое чудовище. Неразорвавшийся снаряд калибра двенадцать дюймов. «Дудд» — так мы их называли. Мертвый груз. Или притворяющийся мертвым.
— Не дышать, — скомандовал сержант одними губами.
Мы начали откапывать его руками, стараясь не касаться металла инструментом. Глина поддавалась неохотно, цепляясь за пальцы. Я чувствовал холод стали сквозь перчатки. Этот снаряд лежал здесь, может быть, месяц, может, год, впитывая влагу и ожидая нашего прикосновения. Внутри него спала смерть, свернувшись калачиком в оболочке из тротила.
Когда мы очистили его наполовину, я увидел надпись, выцарапанную на боку. Немецкие буквы, полустертые, но читаемые. Mit Gott — «С Богом».
Ирония была настолько густой, что её можно было резать ножом. Бог был здесь, в этой глине, запечатанный в стальную капсулу, готовый разорвать на куски тех, кто его откопал.
— Обходим, — решил Блэквуд. — Не трогать. Пусть спит.
Мы начали рыть в обход, извиваясь, как ужи. Сап №7 превратился в кривой шрам. Но земля не хотела нас отпускать так просто. Через пару метров стена справа осыпалась. Вместе с пластом земли вывалилось что-то мягкое, обернутое в лохмотья фельдграу.
Немец.
Он сидел, замурованный в стену траншеи, словно древний страж. Земля сохранила его пугающе хорошо. Лицо было восковым, желтым, с ввалившимися щеками, но глаза... Глаз не было. Пустые глазницы были забиты землей, из которой торчали тонкие белые корни какого-то растения, проросшего сквозь череп.
Он «сидел» в позе мыслителя, подперев рукой подбородок, словно размышлял о вечности. На коленях у него лежал планшет с картами, превратившимися в бурую кашу.
Колин вскрикнул и отшатнулся, ударившись спиной о противоположную стену.
— Он здесь... Он все время был здесь...
— Он мертв, идиот, — огрызнулся я, хотя у самого по спине пробежали мурашки. — Это просто труп.
Но это был не просто труп. Это была часть архитектуры этого места. Мы строили наш дом из костей врагов. Мы укрепляли стены их телами.
Блэквуд подошел к немцу. Он не проявил ни уважения, ни отвращения. Он просто пнул выступающую ногу сапогом, проверяя, насколько крепко она держится. Нога отвалилась в колене с сухим треском. Из штанины посыпалась труха и мелкие белые черви.
— Укрепить этот участок, — бросил сержант. — Используйте его как опору для плетня. Он уже никуда не пойдет.
И мы сделали это. Мы вбили колья рядом с мертвым немцем, прижав его плетеным щитом к земле. Мы замуровали его обратно, оставив снаружи только часть мундира. Теперь он был частью стены. Частью нашей защиты.
Ночью, когда мы дремали прямо в грязи, не имея сил вернуться в основной блиндаж, мне казалось, что я слышу шепот. Он шел из стены, оттуда, где за прутьями плетня сидел наш молчаливый сосед.
Mit Gott... Mit Gott...
Я знал, что это галлюцинация. Звук осыпающейся земли, шуршание крыс. Но мозг, отравленный усталостью и страхом, рисовал картины. Я видел, как корни в его голове шевелятся, прорастая дальше, сквозь землю, к нам. Как они оплетают мои ноги, проникают в вены, превращая меня в такую же часть ландшафта.
Утром пошел дождь. Он размыл глину на дне сапа, и из стены вымыло маленькую, блестящую вещицу. Она упала прямо к моим ногам.
Это был серебряный медальон. Я поднял его, вытер о шинель. Внутри была фотография. Женщина с строгим лицом и двое детей в матросских костюмчиках. Они улыбались. Улыбались из другого мира, где нет грязи, где нет «Mit Gott» на снарядах, где отцы возвращаются домой к ужину, а не становятся арматурой для траншей.
Я закрыл медальон и бросил его в грязь, вдавив каблуком поглубже. Нельзя смотреть на лица. Нельзя знать, что у мяса есть имена и дети. Если начнешь думать об этом — сойдешь с ума, как Колин.
Колин сидел в конце тупика, раскачиваясь из стороны в сторону. Он что-то напевал себе под нос. Я прислушался. Это была детская считалочка.
«Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять...»
Только вместо зайчика в его песне выходил снаряд.
«Вдруг охотник выбегает, прямо в зайчика стреляет...»
Я посмотрел на небо. Тучи висели так низко, что казалось, можно дотянуться рукой и почувствовать их холодную, мокрую ткань. Мы были в ловушке. Между небом и землей, в узкой щели, набитой мертвецами и безумцами. И выход отсюда был только один — стать частью стены.
Глава 5
Дождь кончился, но облегчения это не принесло. На смену воде пришло солнце — бледное, злое, выжигающее остатки влаги, но не способное высушить грязь. Оно лишь превратило траншеи в гигантскую пароварку. Земля начала испарять всё, что впитала за недели боев. Воздух стал густым, дрожащим от миазмов.
Запах изменился. Если раньше пахло просто сыростью и железом, то теперь запах приобрел сладковатые, приторные ноты. Это был запах разложения в промышленных масштабах. Тысячи тел, скрытых под тонким слоем грунта на «Ничейной земле», начали вздуваться. Земля шевелилась. Это не метафора. Почва действительно поднималась буграми, словно под ней бродило гигантское тесто. Газы разложения искали выход, прорываясь на поверхность с тихим, непристойным свистом.
Нас отправили в «Воронку 19». Это была передовая позиция, выдвинутая далеко вперед, почти вплотную к немецким линиям. Бывший артиллерийский кратер, соединенный с основной траншеей узким ходом. Здесь мы были как на ладони. Или как на блюде.
В «Воронке 19» жили мухи. Их были мириады. Жирные, зеленые, с металлическим отливом брюшек. Они были хозяевами этого места. Они не боялись наших рук, они садились на губы, лезли в ноздри, пили влагу из уголков глаз. Их жужжание сливалось в монотонный, сводящий с ума гул, похожий на звук электрического провода под напряжением.
Мы сидели на дне воронки, стараясь не поднимать голов выше бруствера. Снайперы с той стороны не дремали. Вчера они сняли рядового Дженкинса, когда тот просто решил поправить каску. Пуля вошла в лоб, оставив аккуратную дырочку, и вышла через затылок, забрызгав мозгами его недоеденный сухарь.
Колин больше не пел. Он молчал. Он сидел, уставившись в одну точку, и методично отрывал крылья мухам, которые садились ему на колени.
— Они летают, Джулс, — прошептал он, глядя на корчащееся насекомое. — Почему они могут летать, а мы нет? Если оторвать крылья, они станут как мы. Пехотой.
Я не ответил. Я смотрел на стенку воронки. Из глины торчал сапог. Немецкий. Кожа на нем потрескалась, обнажив серую, губчатую кость. Рядом с сапогом рос цветок. Обычный красный мак. Он был таким ярким, таким неестественно живым на фоне серой грязи и мертвой плоти, что глазам было больно. Его корни, должно быть, питались тем самым немцем. Он пил его кровь, преобразуя смерть в красоту.
— Не трогай, — сказал Блэквуд, заметив мой взгляд. Он чистил винтовку, хотя затвор уже блестел. — Это «Кровавые слезы». Примета плохая. Сорвешь — сам ляжешь рядом.
К обеду жара стала невыносимой. Вода во флягах нагрелась и отдавала тиной. Мы пили её маленькими глотками, стараясь не думать о том, откуда она набрана.
Внезапно земля дрогнула. Не от взрыва. Это была другая дрожь — мелкая, ритмичная.
Этот звук шел из-под земли...
— Слышите? — Блэквуд замер, приложив ухо к стенке воронки.
Мы прислушались. Глухие удары. Словно кто-то стучал молотком в подвале дома, который стоял под нами.
— Шахтеры, — выдохнул сержант. — Они роют подкоп.
Немцы рыли туннель. Прямо под нами. Они закладывали мину. Огромный заряд аммонала, который должен был поднять «Воронку 19» в воздух и превратить нас в пыль.
Мы сидели на пороховой бочке, фитиль которой уже горел.
Паника — это холодная волна, которая поднимается от живота к горлу. Я посмотрел на пол воронки. Мне казалось, я вижу, как под слоем грязи двигаются немецкие кирки. Как они потеют там, в темноте, прокладывая путь к нашей смерти.
— Нужно уходить, — прошептал я. — Сержант, нужно доложить. Они взорвут нас.
— Сидеть! — рявкнул Блэквуд. — Приказа не было. Мы держим позицию. Если уйдем — они займут воронку.
Мы остались. Мы сидели и слушали. Звук становился громче, настойчивее. Это был метроном нашей гибели. Каждая секунда могла стать последней. Каждый удар сердца мог совпасть с ударом детонатора.
Колин начал царапать землю ногтями.
— Я слышу их, — шептал он. — Они говорят по-немецки. Они смеются. Они говорят: «Колин, иди к нам. У нас прохладно».
Он начал копать. Руками, как собака.
— Колин, прекрати! — я схватил его за плечи.
— Я должен их остановить! Я должен сказать им, что мы здесь! Может, они не знают? Может, они думают, что здесь никого нет?
Он вырвался и начал бить кулаками по земле.
— Эй! Мы здесь! Не взрывайте! Мы здесь!
Блэквуд ударил его. Коротко, сильно, в челюсть. Колин обмяк, упав лицом в грязь рядом с маком. Лепестки цветка осыпались, упав на его щеку как капли свежей крови.
— Тишина, — прошипел сержант. — Слушать.
Мы слушали. Стук прекратился.
Тишина стала еще страшнее. Что это значило? Они закончили? Они закладывают взрывчатку? Или у них перерыв на обед?
Мы сидели на крышке гроба, ожидая, когда её захлопнут...
Солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в цвета воспаленной раны. Тени удлинились, превратившись в черные провалы. Мухи уснули.
Мы всё еще были живы. Но мы знали, что под нами, в глубине, смерть уже свила себе гнездо. И мы были её птенцами, ожидающими кормления огнем.
Я смотрел на осыпавшийся мак. Его стебель торчал из земли, как обрубленная артерия. Природа здесь не терпела пустоты. Если мы исчезнем, на нашем месте вырастут новые маки. Более красные. Более жирные.
Ночь опустилась на «Воронку 19» тяжелым, душным покрывалом. Мы не спали. Мы ждали, когда земля под нами разверзнется.
Глава 6
Ночь не принесла прохлады, лишь сгустила смрад. Тьма здесь была не отсутствием света, а живой субстанцией, давящей на плечи. Мы сидели в «Воронке 19» как обреченные в камере смертников, где пол уже намылен, а палач просто отошел перекурить. Стук под землей не возобновлялся, и эта тишина пугала больше, чем грохот. Она была беременна взрывом.
Голод стал нашим новым мучителем. Пайки не подвозили уже два дня — связной погиб где-то в лабиринте ходов сообщения, накрытый шальным снарядом. Желудок свело судорогой, во рту стоял привкус желчи и металла. Колин лежал на дне, свернувшись калачиком, и во сне жевал рукав шинели, причмокивая, словно младенец.
Я смотрел на него и чувствовал, как внутри меня шевелится что-то темное, звериное. Мысль о еде вытеснила страх смерти. Я вспомнил историю, которую рассказывал капрал с выбитыми зубами — о том, как в 16-м году под Верденом солдаты ловили крыс. «Мясо как кролик, только жестче», — говорил он, скалясь щербатым ртом. Тогда меня чуть не вырвало. Сейчас я поймал себя на том, что жадно всматриваюсь в темноту, ища блеск бусинок-глаз.
И они пришли.
Сначала послышался шорох — тысячи крошечных когтей по сухой земле. Звук, похожий на шелест сухой листвы, гонимой ветром. Но ветра не было.
Потом они появились.
Крысы.
Их было не просто много. Казалось, сама земля исторгла их, как гной из нарыва. Они текли серой, шевелящейся рекой через край воронки. Они были огромными, размером с хорошего кота. Их шкуры лоснились, на боках виднелись проплешины и язвы. Они не бежали. Они шли деловито, уверенно, по-хозяйски.
— Боже... — выдохнул Блэквуд, потянувшись к винтовке. Но стрелять было нельзя — вспышка выдаст нас снайперам.
Крысы не обращали на нас внимания. Они перетекали через наши ноги, теплые, тяжелые, пахнущие мускусом и тленом. Я чувствовал их вес на своих сапогах, ощущал движение их тел сквозь кожу. Одна из них, особенно жирная, с перебитым хвостом, остановилась и посмотрела на меня. В её глазах я увидел интеллект. Древний, злобный разум существа, которое пережило динозавров и переживет нас. Она знала, что я — лишь будущий обед, который еще немного теплый.
Колин проснулся от того, что крыса пробежала по его лицу.
Его крик был ужасен. Он был полон первобытного ужаса, от которого кровь стынет в жилах. Он вскочил, размахивая руками, пытаясь сбросить с себя серую лавину.
— Уберите их! Уберите! Они меня едят!
Он начал топтать их. Раздался тошнотворный хруст костей и влажный писк. Крысы завизжали. Серая масса вспенилась. Они не разбежались. Они атаковали.
Это было похоже на кошмар наяву. Крысы прыгали на Колина, вцепляясь в шинель, в штаны, в руки. Их зубы, желтые и острые как иглы, рвали ткань. Колин упал, катаясь по дну воронки, превратившись в живой клубок из шерсти и визга.
— Помогите! — орал он, захлебываясь.
Мы с Блэквудом бросились к нему. Мы били прикладами, пинали сапогами. Приклады входили в мягкие тела с глухим стуком, брызги темной крови летели во все стороны. Но крыс было слишком много. Они лезли по нашим ногам, кусая за икры сквозь обмотки. Я чувствовал уколы боли, но продолжал бить, превращая дно воронки в кровавое месиво.
Блэквуд схватил одну тварь за хвост и с размаху ударил о стену. Её голова лопнула. Другую он раздавил каблуком.
— Прочь! Пошли вон, твари! — рычал он, и в его голосе впервые прорезался страх.
Битва длилась всего минуту, но показалась вечностью. Внезапно, словно по неслышной команде, стая отхлынула. Они исчезли в темноте так же быстро, как и появились, оставив на поле боя десятки своих раздавленных собратьев и нас, задыхающихся, покрытых их кровью и нашей собственной.
Колин лежал на спине, тяжело дыша. Его лицо было расцарапано, ухо надорвано, из руки сочилась кровь. Он тихо скулил, глядя в небо.
— Они вернутся, — прошептал он. — Они знают. Они знают, что мы уже мертвы. Мы просто еще не остыли.
Я сел рядом, вытирая приклад о штанину. Руки тряслись. Вокруг нас валялись трупики крыс — маленькие мешки с костями и злобой.
И тут я почувствовал запах. Запах свежей крови, смешанный с запахом внутренностей. Мой желудок снова свело голодной судорогой. Она была такой сильной, что потемнело в глазах.
Я посмотрел на ближайшую тушку. Она была раздавлена, из брюха вывалилась розовая печень.
Мысль пришла сама собой. Чудовищная, немыслимая. Но тело требовало своего.
Я перевел взгляд на Блэквуда. Сержант сидел неподвижно, глядя на ту же самую тушку. В его глазах я увидел то же, что чувствовал сам.
Звериный голод.
— Огонь разводить нельзя, — тихо сказал Блэквуд. Голос его был сухим, лишенным интонаций.
Он достал нож.
Мы ели в темноте. Сырое, жесткое, теплое мясо, пахнущее мускусом. Мы не жевали, мы глотали кусками, давясь, стараясь не думать о том, что это. Мы стали частью пищевой цепи этого ада. Мы ели тех, кто ел наших мертвецов. Круг замкнулся.
Колин отказался. Он отвернулся к стене и закрыл уши руками.
— Вы звери, — шептал он. — Вы не люди. Вы крысы.
Но мне было все равно. Тепло разливалось по животу, давая силы прожить еще час, еще ночь. Я вытер рот рукавом. На губах остался вкус крови — не человеческой, но и не животной. Это был вкус самой войны.
Утром я посмотрел на свои руки. Под ногтями запеклась бурая корка. Я попытался вычистить её штыком, но она въелась намертво. Я понял, что Колин прав. Мы больше не были людьми. Мы стали частью фауны «Воронки 19». Хищниками, пожирающими падальщиков, чтобы завтра самим стать падалью.
Глава 7
Следующие двое суток прошли в состоянии полузабытья, где границы между сном, галлюцинацией и реальностью стерлись окончательно, превратившись в вязкую, однородную субстанцию, похожую на ту глину, в которой мы жили. Мы не разговаривали, потому что слова потеряли всякий смысл, став бесполезным набором звуков, не способным описать ту бездну, в которую мы погружались все глубже с каждым вздохом, пропитанным трупным ядом. Апатия накрыла нас тяжелым, мокрым одеялом: мы перестали чистить оружие, перестали следить за вшами, которые теперь не прятались в швах, а открыто маршировали по нашим шеям серыми колоннами, мы перестали даже бояться смерти, потому что смерть казалась теперь не концом, а избавлением, долгожданным отпуском из этого бесконечного, чавкающего ада.
Колин больше не плакал и не кричал; он превратился в пустую оболочку, в восковую куклу с застывшим взглядом, направленным внутрь себя, где, вероятно, он все еще гулял по зеленым лугам Англии, отказываясь признавать существование «Воронки 19». Он сидел, прислонившись к стене, из которой все так же торчал немецкий сапог, и иногда гладил его кожу, словно это была рука старого друга, бормоча что-то невнятное на языке, понятном только ему и мертвецам.
На рассвете третьего дня, когда небо окрасилось в цвет гнилой сирени, начался минометный обстрел — ленивый, методичный, словно немецкий артиллерист просто упражнялся в скуке, бросая снаряды наугад, как камушки в пруд. Мины падали с противным, визгливым звуком, похожим на смех гиены, и разрывались с глухим, чавкающим уханьем, поднимая в воздух фонтаны черной грязи, смешанной с осколками костей тех, кто лежал здесь до нас. Мы даже не пригибались; мы просто сидели и смотрели, как земля вокруг нас вздыбливается, меняя свою геометрию, словно наблюдая за каким-то странным, чудовищным спектаклем, в котором мы были одновременно и зрителями, и декорациями.
Одна из мин упала совсем рядом, в соседнем ответвлении траншеи, где сидели двое ребят из пополнения — я даже не успел узнать их имен, они были для меня просто серыми пятнами в тумане. Взрывная волна швырнула в нашу воронку комья земли и что-то мокрое, тяжелое, шлепнувшееся прямо мне на колени. Я опустил взгляд и увидел человеческую ступню, обутую в новенький, еще не разносившийся ботинок, с аккуратно зашнурованными шнурками; ступня была оторвана чуть выше щиколотки, срез был рваным, из него торчали белые нити сухожилий и осколки кости, похожие на обломки мела. Я смотрел на нее тупо, без отвращения, отмечая лишь абсурдность этой детали: кто-то старательно завязывал эти шнурки утром, надеясь, что они удержат его на этом свете, но ботинок оказался крепче человека.
Я столкнул ногу с колен, и она скатилась в жижу на дне воронки, присоединившись к крысиным трупикам и консервным банкам, став еще одним элементом натюрморта смерти.
В полдень, когда солнце раскалило воздух до состояния дрожащего марева, сержант Блэквуд вдруг встал во весь рост. Его лицо было серым, покрытым коркой грязи и засохшей крови, глаза провалились так глубоко, что казались двумя черными дырами в черепе. Он посмотрел на нас, но не увидел; его взгляд был устремлен куда-то поверх бруствера, туда, где за колючей проволокой лежали бесконечные поля мертвецов.
— Они зовут, — сказал он голосом, лишенным интонаций, скрипучим, как несмазанная петля. — Слышите? Трубы иерихонские. Пора строить стены...
Он начал карабкаться на бруствер, цепляясь пальцами за мешки с песком, его движения были медленными, механическими, словно он был марионеткой, которую дергает за нитки невидимый кукловод.
— Сержант! — хрипнул я, но не пошевелился, придавленный к земле свинцовой тяжестью безразличия. — Нельзя... снайпер...
Блэквуд не ответил. Он выпрямился на краю воронки, подставив грудь ветру и пулям, расправил плечи, словно сбрасывая с себя груз прожитых лет и вырытых могил. На секунду он замер, черный силуэт на фоне серого неба, памятник неизвестному безумию.
Выстрел прозвучал сухо, как щелчок кнута. Голова Блэквуда дернулась назад, из затылка вырвалось облако розовой пыли, и он рухнул обратно к нам в воронку, тяжело, мешком, подняв брызги зловонной жижи. Он упал лицом вниз, прямо в ту лужу, где плавала оторванная ступня, и затих, став наконец частью той земли, о которой он говорил с таким мрачным почтением. Мы смотрели на его тело, на то, как темная кровь медленно расползается по воде, смешиваясь с грязью, и никто из нас не произнес ни слова, потому что слова кончились, остались только звуки: жужжание мух, далекий гул канонады и тихий, булькающий смех Колина, который снова начал ковырять пальцем землю, выкапывая себе ямку, словно хотел спрятаться там от всего мира.
К вечеру запах от тела сержанта стал невыносимым, присоединившись к общему хору смрада, но у нас не было сил вытащить его или закопать; мы просто сидели рядом с трупом нашего командира, деля с ним тесное пространство воронки, и его неподвижное присутствие казалось более естественным, чем наше судорожное дыхание. Я смотрел на его руку, вытянутую вперед, с пальцами, впившимися в глину в последнем спазме, и думал о том, что он был прав: мы не солдаты, мы строительный материал, и теперь Блэквуд стал фундаментом, на котором война возведет свой следующий храм боли.
Ночью пошел дождь, холодный и мелкий, он смывал кровь с лица сержанта, делая его похожим на восковую маску, и барабанил по нашим каскам, выбивая ритм похоронного марша, под который мы медленно, но верно погружались в сон без сновидений, похожий на маленькую смерть.
Глава 8
Мы проснулись — если это вязкое возвращение в реальность можно назвать пробуждением — от того, что вода в воронке поднялась до пояса. Дождь, не прекращавшийся всю ночь, превратил наше убежище в зловонную купель, в которой плавало всё, что накопилось за эти дни: обрывки бинтов, пустые гильзы, разбухшие тела крыс, оторванная ступня и тело сержанта Блэквуда, которое теперь покачивалось на волнах мутной жижи, ударяясь о стенки окопа с глухим, мягким звуком, напоминающим стук лодки о причал. Его лицо, обращенное к небу, приобрело цвет старого пергамента, а глаза, которые рыбы и мелкие рачки еще не успели выесть, смотрели в свинцовую высь с выражением немого укора, словно спрашивая у Бога, за что он сотворил этот мир таким уродливым.
Холод пронизывал до костей, превращая мышцы в застывший камень, а зубы выбивали дробь, которую невозможно было унять; кожа на руках и ногах сморщилась, стала белой и рыхлой, как у утопленника, и мне казалось, что если я потру ее чуть сильнее, она просто слезет, обнажив мясо. Мы стояли в этой ледяной воде, прижавшись друг к другу, пытаясь сохранить хоть каплю тепла, но тепло покинуло этот мир, оставив нас наедине с сыростью, гнилью и бесконечным, сводящим с ума ожиданием конца. Колин трясся всем телом, его губы посинели, и он тихо, монотонно скулил, уткнувшись лицом мне в плечо, словно ребенок, ищущий защиты у матери, но я был такой же пустой и сломанный, как и он, и не мог дать ему ничего, кроме своего грязного, пропитанного вшами плеча.
Вода продолжала прибывать, медленно, но неумолимо, заполняя легкие земли, заставляя ее выдыхать пузыри болотного газа, которые лопались на поверхности с тихим шипением, выпуская наружу миазмы древней смерти. Я смотрел на эти пузыри и видел в них отражение своего искаженного лица, похожего на маску гаргульи: ввалившиеся щеки, заросшие грязной щетиной, глаза, полные красных прожилок, и рот, искривленный в вечной гримасе отвращения. Мы стали частью пейзажа, такими же элементами декорации, как и ржавая колючая проволока, как и гнилые бревна бруствера, как и труп сержанта, который теперь был нашим единственным спутником и молчаливым собеседником.
Внезапно из тумана, окутавшего траншею плотным саваном, вынырнула фигура — это был санитар, сгорбленный, похожий на стервятника в своей длинной, забрызганной кровью шинели. Он не шел, а скользил по грязи, опираясь на винтовку как на посох, и его лицо было скрыто под низко надвинутой каской, так что виден был только подбородок, заросший седой щетиной. Он посмотрел на нас, на Колина, на плавающего сержанта, и в его взгляде не было ни сочувствия, ни интереса, только профессиональная оценка масштаба бедствия.
— Траншейная стопа, — прохрипел он, указывая на ногу Колина, которую тот вытащил из воды, пытаясь почесать. Нога была распухшей, фиолетово-черной, с пятнами некроза, похожими на плесень на старом хлебе; пальцы превратились в бесформенные сардельки, и от них исходил сладковатый запах гангрены, который пробивался даже сквозь вонь разложения. — Ему конец. Отрежут до колена, если повезет дойти до лазарета. А если нет — черви доделают работу за хирургов.
Он бросил нам банку с какой-то мазью, которая шлепнулась в грязь рядом с трупом Блэквуда, и побрел дальше, исчезая в тумане, словно призрак, оставив нас наедине с диагнозом, который звучал как приговор. Колин смотрел на свою ногу с тупым любопытством, словно это был посторонний предмет, прилипший к его телу, и начал ковырять черную корку на большом пальце, отдирая ее кусками вместе с кожей, но крови не было, только сукровица, желтая и липкая. Он не чувствовал боли, потому что нервы давно умерли, сгнили заживо в этой ледяной купели.
— Смотри, Джулс, — прошептал он, показывая мне кусок своей плоти на пальце. — Я линяю. Как змея. Может, под этой кожей я новый? Может, там у меня крылья?
Я отвернулся, чувствуя, как к горлу подкатывает ком тошноты, не в силах смотреть на этот процесс распада живого человека. Я попытался выбраться на бруствер, чтобы хоть немного обсушиться, но грязь была скользкой, как масло, и я каждый раз скатывался обратно в воду, сдирая ногти о мокрые мешки с песком. Мы были в ловушке, в колодце отчаяния, стенки которого были смазаны жиром мертвецов, и небо над нами было крышкой, которую кто-то плотно завинчивал, перекрывая доступ к воздуху и свету.
К полудню туман немного рассеялся, открыв нашему взору «Ничейную землю», которая теперь выглядела как гигантское болото, усеянное черными кочками тел. И вдруг я заметил движение — там, среди воронок, что-то шевелилось. Это был не человек и не зверь; это было дерево, старый дуб, расщепленный снарядом надвое, который теперь медленно, с ужасающим скрипом, падал в грязь, подмытый водой. Его корни, вырванные из земли, напоминали скрюченные пальцы агонизирующего великана, которые в последний раз пытались ухватиться за жизнь, но находили лишь пустоту. Дерево рухнуло с глухим всплеском, подняв волну грязи, и этот звук прозвучал как выстрел в тишине, как финальный аккорд в симфонии умирания природы.
Мы смотрели на это падение, и мне казалось, что вместе с этим деревом рухнул и последний столп нашего мира, последняя опора, державшая небо. Теперь нас ничто не защищало от бездны, которая смотрела на нас сверху миллионами серых, слепых глаз дождя. Я закрыл глаза и представил, что я — это дерево, что мои ноги — это корни, которые гниют в воде, что мои руки — это ветви, обломанные и сухие, и что скоро я тоже упаду, тихо и беззвучно, и грязь примет меня в свои объятия, укроет меня, спрячет от боли, от холода, от взгляда Колина, который продолжал методично разбирать свою ногу на части, словно сломанную игрушку.
Глава 9
Вода ушла так же внезапно, как и пришла, оставив после себя слой жирного, блестящего ила, который покрывал все поверхности тонкой, скользкой пленкой, напоминающей слизь, выделяемую огромным больным моллюском. Теперь мы были не просто мокрыми; мы были глазированными этой субстанцией, мы превратились в живые статуи, вылепленные безумным скульптором из глины и экскрементов, и каждое наше движение сопровождалось влажным, чмокающим звуком, словно сама земля неохотно отпускала нас из своих липких объятий, требуя остаться неподвижными и слиться с ней в вечном, гниющем покое.
Сержант Блэквуд больше не плавал; он осел на дно воронки, застряв в густой жиже, и теперь возвышался посреди нашего убежища как жуткий курган, как алтарь, воздвигнутый во славу разложения. Его тело раздулось до гротескных размеров, пуговицы на шинели натянулись и начали отрываться, обнажая серую, пропитанную водой рубаху, сквозь которую проступала вздутая, мраморная кожа живота; он стал похож на выброшенного на берег кита, который медленно взрывается изнутри под давлением собственных газов, и мухи, вернувшиеся после дождя, уже начали откладывать яйца в уголках его открытого, чернеющего рта.
Безумие, которое раньше пряталось по углам и шептало из темноты, теперь вышло на свет и овладело нами окончательно, став единственной формой существования, доступной в этом месте. Я слышал, как в соседнем ответвлении траншеи рядовой, чьего имени я уже не мог вспомнить, методично, с ритмичностью метронома, бился головой о деревянную подпорку; стук, стук, стук — этот звук был глухим и влажным, но он не останавливался, даже когда дерево окрасилось в багровый цвет, потому что боль была единственным доказательством того, что он все еще жив, что он не призрак в этом царстве теней.
Колин окончательно потерял связь с тем, что мы привыкли называть реальностью, и создал свой собственный мир, замкнутый в пределах нашей воронки. Он подполз к трупу сержанта и начал вести с ним оживленную беседу, его голос был тихим и ласковым, он спрашивал у мертвеца разрешения закурить, докладывал о перемещении крысиных патрулей и заботливо поправлял воротник на раздутой шее Блэквуда, не замечая, что его пальцы погружаются в мягкую, податливую плоть, оставляя в ней вмятины, которые не расправляются.
— Сержант говорит, что скоро прибудет кавалерия, Джулс, — прошептал он, повернув ко мне лицо, на котором блуждала счастливая, идиотская улыбка, страшная своим контрастом с гниющими зубами и воспаленными глазами. — Он говорит, что они прискачут на белых конях, и копыта их не коснутся грязи, и они заберут нас в сад, где растут не железные лилии, а настоящие, и где дают молоко с медом.
Я смотрел на него и не чувствовал ничего, кроме тупой, свинцовой зависти; его разум нашел выход, он сбежал через заднюю дверь безумия, оставив свое искалеченное тело здесь, а я остался, запертый в клетке рассудка, вынужденный видеть, слышать и обонять каждую деталь этого кошмара. Я попытался вспомнить молитву, любую, «Отче наш» или хотя бы детскую просьбу к ангелу-хранителю, но слова рассыпались в голове, превращаясь в бессвязный набор звуков; Бог покинул этот сектор, он не мог смотреть на то, что мы сделали с его творением, и заколотил небеса досками серых туч, чтобы не слышать наших хрипов.
Внезапно из-за поворота траншеи появился еще один выживший — это был парень из пулеметного расчета, высокий, тощий, с глазами, в которых плескался первобытный ужас. Он был абсолютно голым, если не считать грязных ботинок и каски; он сбросил с себя форму, словно она жгла ему кожу, и теперь стоял перед нами, покрытый слоем грязи, как древний дикарь, и в руках он держал не винтовку, а охапку патронов.
— Сажать... надо сажать... — бормотал он, падая на колени и начиная с остервенением вдавливать патроны в мягкую стенку траншеи, словно это были семена. — Если посадить свинец, вырастут солдаты... новые солдаты... железные люди, которым не больно, которые не гниют...
Он работал быстро, лихорадочно, его пальцы кровоточили, но он не останавливался, превращая стену окопа в жуткую мозаику из латунных донц; он верил в свой безумный агрономический ритуал с той же истовостью, с какой святые верят в чудо, и я понял, что для него это единственный способ упорядочить хаос, придать хоть какой-то смысл этому бесконечному уничтожению. Мы смотрели на него — я, Колин и мертвый сержант — и никто не пытался его остановить, потому что в этом мире абсурда его действия были не более странными, чем то, что мы все еще дышали.
Воздух стал густым, почти осязаемым, он давил на перепонки, предвещая что-то худшее, чем обстрел; тишина была натянута, как струна на скрипке, готовая лопнуть и хлестнуть по лицу. Я опустил руку в грязь и почувствовал, как что-то холодное и склизкое коснулось моей ладони — это был червь, длинный, жирный земляной червь, который выполз на поверхность, спасаясь от чего-то в глубине, и я сжал его в кулаке, чувствуя, как он извивается, и это ощущение чужой жизни было единственным, что связывало меня с реальностью в этот момент всеобщего распада.
Я поднес кулак к лицу и разжал пальцы; червь упал на мое колено и тут же начал ввинчиваться в ткань брюк, стремясь к теплу, к плоти, и я позволил ему это сделать, потому что какая разница, кто будет есть меня — черви снаружи или черви, которые уже давно поселились в моей голове, выедая остатки памяти и человечности. Мы сидели в «Воронке 19», превратившейся в палату для душевнобольных под открытым небом, и ждали, когда земля наконец закончит пережевывать нас и проглотит окончательно.
Глава 10
Мы потеряли способность различать время суток, потому что солнце окончательно капитулировало перед дымом, и мир погрузился в вечные сумерки, в тот час волка, когда тени удлиняются и приобретают плотность живых существ, а живые существа становятся прозрачными и зыбкими, как тени. Траншея больше не была линией обороны; она стала организмом, гигантской кишкой, переваривающей нас, и мы продвигались по ней не по своей воле, а подчиняясь перистальтике войны, которая толкала нас всё дальше, в самые темные и зловонные тупики этого лабиринта.
Голод отступил, уступив место странной, звенящей легкости; тело начало поедать само себя, перерабатывая мышцы в топливо для поддержания угасающего сознания, и я чувствовал, как кожа обтягивает кости, становясь тонкой и пергаментной, как у мумии. Я мог пересчитать каждое свое ребро, просто проведя рукой по груди, и этот скелетный каркас казался мне чужим, словно я был заключен в клетку из костей, которая сжималась с каждым часом.
Колин больше не говорил с сержантом; он замолчал, погрузившись в кататонию, и сидел, уставившись в одну точку невидящим взглядом, а по его подбородку текла тонкая струйка слюны, которую он не вытирал. Его нога почернела окончательно, и запах от неё стал настолько густым и сладким, что привлекал к себе мух даже в темноте; они роились над разложившейся плотью, как маленькие черные ангелы смерти, исполняющие свой жужжащий ритуал.
Внезапно земля содрогнулась от нового удара, но это был не снаряд и не мина; это был звук, идущий из-под земли, тот самый глухой, ритмичный стук, который мы слышали раньше, но теперь он был громче, яростнее, ближе. Немцы закончили свою работу.
Мы не успели даже испугаться; страх атрофировался, как и мышцы. Земля под ногами вспучилась, словно огромный гнойник, готовый лопнуть, и мир раскололся на тысячи осколков. Взрыв был не звуком, а ударом, который вышиб воздух из легких и швырнул нас в небо, в объятия свинцовых туч, смешав наши тела с тоннами глины, железа и останков тех, кто лежал здесь до нас.
Я не помню полета; я помню только тьму, и потом — удар о землю, жесткий, ломающий кости. Я лежал на спине, глядя в серое небо, и не мог пошевелиться; мое тело было сломано, распластано по грязи, как тряпичная кукла, но разум, странно ясный и холодный, продолжал фиксировать происходящее.
Вокруг меня был хаос. «Воронки 19» больше не существовало; на её месте зияла огромная, дымящаяся яма, похожая на кратер вулкана, из которого поднимался черный, едкий дым. Земля была перепахана, вывернута наизнанку, обнажив свои внутренности — белые корни, желтую глину и красноватые пласты суглинка, смешанные с человеческой кровью.
Неподалеку я увидел Колина. Он лежал в неестественной позе, его тело было скручено винтом, а ноги... ног не было. Взрыв оторвал их, решив проблему гангрены самым радикальным способом. Он был еще жив; он смотрел на меня широко открытыми глазами, в которых не было боли, только безграничное удивление, и его губы шевелились, пытаясь произнести слова, которые тонули в бульканье крови, идущей горлом.
— Сад... — наконец выдохнул он с кровавым пузырем. — Джулс... я вижу сад...
И он затих, его глаза остекленели, отражая серое небо, и в этот момент он выглядел по-настоящему умиротворенным, словно действительно шагнул в тот самый сад, где нет войны, оставив свой изуродованный обрубок здесь, в грязи, как плату за вход.
Я попытался поползти к нему, но мое тело отказалось подчиняться; я чувствовал, что ниже пояса у меня ничего нет, только пустота и тепло, растекающееся по земле. Я посмотрел вниз и увидел, что меня разорвало пополам; мои внутренности, сизые и блестящие, лежали в грязи передо мной, паря на холодном воздухе, и я смотрел на них с отстраненным любопытством, как врач смотрит на анатомический атлас.
Это было не больно. Это было правильно. Я стал частью земли еще до того, как умер; я смешался с ней, я удобрил её собой, и теперь между нами не было границы.
Из тумана появились фигуры. Серые шинели, каски с рожками, штыки, примкнутые к винтовкам. Немцы. Они шли медленно, прочесывая местность, добивая раненых короткими ударами прикладов или выстрелами в упор. Они были похожи на санитаров леса, очищающих его от подранков.
Один из них подошел ко мне. Он был молод, почти так же молод, как Колин, с голубыми глазами и пушком на верхней губе. Он посмотрел на меня, на мои кишки, лежащие в грязи, и его лицо скривилось в гримасе жалости и отвращения.
Он что-то сказал, но я не слышал слов, я слышал только гул в ушах, похожий на звон колоколов. Он поднял винтовку, направив ствол мне в лоб. Я смотрел в черный зрачок дула и видел там не смерть, а избавление, черный туннель, ведущий прочь от этого света, от этой боли, от этой бесконечной грязи.
— Danke, — прошептал я разбитыми губами.
Он нажал на спуск.
Вспышка.
И вечная, благословенная темнота, в которой наконец-то распустились железные лилии.
