Конец истории Америки
Фукуяме
Глава 1. Предчувствие стального молоха и последний вздох уходящей эпохи
Мир, который мы потеряли, не исчез в одночасье; он умирал медленно, захлебываясь в собственной крови и иллюзиях, но в те предгрозовые дни 1860 года никто еще не слышал скрежета могильных лопат. Америка стояла на пороге не просто гражданского конфликта, а онтологической катастрофы, готовой перемолоть самые основы человеческого бытия, но воздух был напоен не запахом тлена, а ароматом магнолий и пороховой гари праздничных фейерверков. Это была эпоха, когда война все еще мыслилась категориями рыцарских романов Вальтера Скотта, которыми зачитывался Юг, и ветхозаветной справедливости, которой бредил Север. Никто не знал, что старая патриархальная цивилизация, построенная на культе личной доблести, чести и иерархии, уже приговорена к казни, и палачом выступит не вражеский генерал, а безликая, холодная эффективность индустриальной машины.
Тогда, на закате «галантного века», война представлялась делом благородным, почти сакральным ритуалом, где мужчина мог утвердить свою самость, свою маскулинную сущность через акт красивого самопожертвования. В этом мире еще существовало понятие decus — чести, которая была дороже жизни. Генералы и офицеры, воспитанные на классических примерах античности и наполеоновских войн, видели грядущее столкновение как серию маневров, где гений полководца и отвага солдата решают исход битвы в открытом поле, под развевающимися знаменами. Это была последняя великая иллюзия человечества — вера в то, что дух сильнее материи, что храброе сердце может остановить пулю, если оно бьется за правое дело.
Газеты того времени, словно соревнуясь в слепоте, пестрели бравурными заголовками, за которыми зияла бездна. Ричмондская Enquirer писала с пафосом, от которого сегодня веет могильным холодом: «Один южанин стоит десяти янки! Мы покажем этим лавочникам, что значит настоящий меч в руках джентльмена». В этих строках сквозило высокомерие обреченных, убежденность в том, что война — это турнир, а не бойня. На Севере царили схожие, хотя и окрашенные в иные тона, настроения. Нью-Йоркская Tribune вещала о «крестовом походе свободы», не подозревая, что этот поход приведет к созданию левиафана, пожирающего своих детей. Иллюзия «короткой и славной войны» была всеобщей анестезией перед ампутацией души.
Но за фасадом пышных речей и патриотических митингов уже лязгали шестеренки нового бога — Утилитаризма. Это был бог без лица, без жалости и без пола. Ему было плевать на рыцарство, на красивые жесты, на индивидуальный героизм. Его жрецами были не кавалеры с саблями, а инженеры, интенданты и статистики. В арсеналах Спрингфилда и Энфилда уже отливались тысячи нарезных стволов, которым было суждено обесценить личную храбрость, превратив героя в мишень, в кусок мяса, нанизанный на вектор баллистической траектории. Изобретение пули Минье стало первым звонком поминального колокола для старой этики. Теперь смерть могла настигнуть человека за полмили, невидимая, безличная, подлая. Воин больше не видел глаз своего врага; он становился просто цифрой в отчете о потерях.
В письмах молодых добровольцев, отправлявшихся на фронт, сквозит щемящая наивность, от которой сейчас, зная их судьбу, стынет кровь. Уильям Блэкфорд, офицер кавалерии Стюарта, писал домой: «Это будет славная охота, матушка. Мы вернемся к сбору урожая, покрытые лаврами, и мир снова станет прежним, только лучше». Как же он ошибался! Мир никогда уже не станет прежним. В этих строках еще жив патриархальный миф: мужчина-защитник, мужчина-воин, уходящий совершить подвиг и вернуться к домашнему очагу, где его ждет верная женщина. Этот архетип, веками цементировавший структуру общества, готовился к своему самому страшному и последнему испытанию. Никто не догадывался, что грядущая бойня не просто убьет этих мужчин, она убьет саму идею Мужчины как независимого, волевого субъекта истории, превратив его в винтик огромного механизма уничтожения, в расходный материал тотальной войны...
Дневники того периода, еще не запачканные грязью окопов и кровью лазаретов, полны романтической экзальтации. Мэри Чеснат, знаменитая диаристка Юга, записывала в своем дневнике в начале 1861 года: «Кажется, будто мы все находимся в огромном театре, и занавес вот-вот поднимется. Воздух наэлектризован. Мужчины так красивы в своих мундирах, так полны решимости. Боже, храни их». Она не знала, что театр превратится в скотобойню, а красивые мундиры станут саванами, гниющими в болотах Вирджинии и Теннесси. Этот эстетизм начала войны был ее самым страшным обманом. Он скрывал под маской красоты оскал грядущего апокалипсиса. Люди шли на смерть под звуки оркестров, словно на праздник, не понимая, что они идут хоронить не только себя, но и всю систему ценностей, делавшую их жизнь осмысленной.
Предыстория этой трагедии кроется не только в политических дебатах о рабстве или правах штатов, но и в глубинном, тектоническом сдвиге цивилизации. Старый аграрный мир, живший циклами природы и заветами предков, столкнулся с наступающим миром индустриального модерна. Это была схватка Времени и Вечности. Юг, при всех своих пороках, олицетворял собой попытку удержать время, сохранить иерархическую, почти средневековую структуру бытия, где личные связи, родовая честь и слово джентльмена имели вес закона. Север же был авангардом новой эры — эры безликого капитала, машин, стандартизации и массового производства. И эта новая эра не терпела героев. Ей нужны были операторы.
Символично, что именно в это время, накануне катастрофы, литература и философия переживали свой последний романтический расцвет. Люди читали о благородных разбойниках и прекрасных дамах, в то время как в лабораториях изобретались новые виды взрывчатки, а в штабах разрабатывались планы тотальной блокады и «выжженной земли». Генерал Уинфилд Скотт уже чертил свою «Анаконду» — план медленного, методичного удушения Юга, план, в котором не было места рыцарским поединкам, а была лишь холодная, математическая неизбежность экономической и физической асфиксии. Это было торжество рационализма над духом, предвестник того страшного утилитаризма, который впоследствии оправдает любые жертвы ради «эффективности».
Уже тогда, в 1860-м, некоторые провидцы чувствовали этот экзистенциальный холодок. Герман Мелвилл, мрачный гений американской литературы, писал в своих стихах о «метеоре войны», о том, что грядущий конфликт обнажит «звериный оскал под маской цивилизации». Но его голос тонул в хоре патриотического безумия. Сенатор Криттенден в своей прощальной речи в Конгрессе умолял коллег одуматься, но его слова звучали как эпитафия разуму: «Мы бросаемся в бездну, дна которой не видим, и тянем за собой все, что нам дорого».
И вот, когда первые пушки заговорили в форте Самтер, мир содрогнулся, но еще не понял, что произошло. Люди думали, что это начало славной эпопеи. На самом деле, это был конец человеческой истории в том виде, в каком она существовала тысячелетиями. Это был конец эпохи, когда война была делом людей. Наступала эпоха войны машин, войны ресурсов, войны на истощение. Патриархальный уклад, державшийся на авторитете силы и защиты, готовился рухнуть, ибо какая может быть защита от шрапнели, накрывающей квадратные мили? Какая может быть сила против гангрены и дизентерии?
В этом зловещем прологе к апокалипсису уже были посеяны семена будущего краха мужского доминирования. Ибо когда мужчина-защитник превращается в беспомощный обрубок, в калеку, просящего милостыню, или в безумца с пустыми глазами, женщина неизбежно берет бразды правления в свои руки. Но это произойдет позже. Пока же, в 1861 году, дамы шили знамена и дарили своим рыцарям платки, не ведая, что вскоре им придется шить бинты из собственных платьев и хоронить своих рыцарей в безымянных ямах.
Так начинался этот великий и ужасный закат. Мир замер в последней секунде перед падением, в той жуткой тишине, когда взрыватель уже взведен, но боек еще не ударил по капсюлю. Все было готово к жертвоприношению. Алтарь был построен, ножи наточены, и жертвой должен был стать сам Человек, его достоинство, его вера в свою исключительность. Грядущая война должна была доказать, что человек — это всего лишь биологическая масса, подлежащая учету, контролю и, при необходимости, утилизации. И этот урок, выжженный каленым железом в коллективной психике, навсегда изменит нас, превратив потомков героев в невротиков, ищущих убежища в цинизме и отрицании высших смыслов.
Тьма сгущалась. Поезда уже везли к границам тысячи будущих мертвецов, и стук колес отбивал ритм похоронного марша, который заглушался лишь восторженными криками толпы, жаждущей крови. Они хотели зрелищ, но получили ад...
Глава 2. Мясорубка иллюзий. Триумф свинца над духом
Первые столкновения были подобны удару кузнечного молота по хрустальной вазе, вдребезги разбившему наивные представления о войне как о благородном состязании. Реальность, грязная, кровавая и оглушительная, ворвалась в жизнь поколения, воспитанного на романах, с беспощадностью стихийного бедствия. Если в 1861 году еще можно было встретить офицеров, гарцующих на лошадях в ярких мундирах с плюмажами, то к 1862 году эти яркие пятна исчезли, стертые с лица земли новым, безжалостным законом баллистики. Началась эпоха, когда технология окончательно и бесповоротно взяла верх над биологией, а индустриальная мощь — над человеческим духом.
Главным архитектором этого кошмара стал маленький кусочек свинца конической формы — пуля Минье. Это изобретение, казавшееся триумфом прогресса, на деле оказалось вестником апокалипсиса для старой военной этики. В отличие от гладкоствольных мушкетов прошлого, которые были эффективны лишь на дистанции пистолетного выстрела и позволяли солдатам видеть белки глаз противника, нарезные винтовки, заряженные пулями Минье, несли смерть на расстояние в полмили. Смерть перестала быть интимным актом поединка; она стала дистанционной, анонимной и массовой. Это изменило саму геометрию войны. Раньше, чтобы убить врага, нужно было подойти к нему, преодолеть страх, встретиться взглядом. Теперь же смерть прилетала из ниоткуда, с невидимых позиций, скрытых за дымом и листвой.
Лейтенант Оливер Уэнделл Холмс-младший, будущий судья Верховного суда, а тогда — просто испуганный юноша в аду битвы при Антиетаме, писал в письме родителям, которое пропитано экзистенциальным ужасом: «Это не война, это бойня. Мы просто шли вперед, как стадо на убой, а воздух вокруг нас был густым от свинца. Люди падали не потому, что проиграли в схватке, а потому что наткнулись на невидимую стену смерти. Здесь нет места храбрости, здесь есть только вероятность и статистика». В этих строках уже звучит похоронный звон по индивидуализму. Герой, который мог переломить ход битвы взмахом сабли, исчез. Его место заняла безликая масса пехоты, чья единственная задача сводилась к тому, чтобы впитать в себя достаточно свинца, пока артиллерия не сделает свое дело.
Физика поражения пулей Минье была чудовищной. Мягкий свинец при попадании в тело расплющивался, превращаясь в бесформенный гриб, который не просто пробивал ткани, а рвал их, дробил кости в щепки, превращая конечности в кровавое месиво. Ранения, которые в эпоху наполеоновских войн могли считаться тяжелыми, теперь становились смертельными или вели к неизбежной ампутации. Полевые госпитали превратились в фабрики по расчленению людей. Хирурги, работавшие по колено в крови, с засученными рукавами, пилили кости без анестезии и антисептики, бросая отсеченные руки и ноги в растущие горы плоти за палатками.
Один из военных врачей Союза, доктор Джон Бринтон, оставил в своем дневнике запись, от которой веет холодом преисподней: «Я видел сегодня у своей палатки кучу человеческих ног, рук и ступней, высотой до моего плеча. Они лежали вперемешку, как дрова, и пар поднимался от них в холодном утреннем воздухе. Среди них я узнал руку капитана, с которым завтракал утром — по кольцу. Это кольцо блестело на солнце, и это было единственное, что осталось от человека, полного надежд и планов. Мы превратились в мясников, спасающих жизнь путем уничтожения тела...». Этот образ — гора конечностей, бывшая когда-то людьми, личностями, отцами и сыновьями, — стал символом дегуманизации, которую несла война. Человек перестал быть образом и подобием Божьим; он стал биологическим материалом, подверженным механическому разрушению.
Битва при Шайло стала первым шоком такого масштаба. Два дня непрерывной резни в лесах Теннесси показали, что старые тактики линейного построения — это безумие. Генералы, учившиеся по учебникам Жомини, продолжали посылать солдат в лобовые атаки сомкнутым строем, прямо под кинжальный огонь нарезных винтовок. Результат был поистине ужасен. Поля были усеяны телами так густо, что, по словам генерала Гранта, «можно было пройти по всему полю битвы, ступая только по трупам, не касаясь земли». Газеты, еще вчера кричавшие о славе, вышли с черными рамками. Списки погибших занимали целые полосы, и шрифт становился все мельче, чтобы вместить все имена.
Ричмондская Dispatch с горечью констатировала: «Бог отвернулся от нас. Мы думали, что дух победит материю, но материя оказалась сильнее. Наши лучшие сыны лежат в грязи, скошенные машинами смерти, которыми управляют те, кто не стоит и мизинца павших героев. Где справедливость? Где божественный промысел? Кажется, небеса пусты, а на земле правит лишь Молох». Это было начало крушения веры. Если Бог допускает такое бессмысленное уничтожение цвета нации, то где же смысл? Или, что еще страшнее, он на стороне больших батальонов и индустриальной мощи? Утилитаризм начал подтачивать фундамент религиозного сознания. Эффективность убийства стала важнее праведности дела. Флаг Конфедерации символизировал Христа (в центре) и 12 Апостолов, либо, в другом варианте, изображаась просто большая белая Звезда (как символ Христа), и под этими знаменами гибли лучшие, гибли верные. Как это можно было вынести? Утилитаризм северян вызывал не страх, а чудовищные вопросы о том, как Господь допустил это?..
Именно в этот период начала меняться сама психология солдата. Исчезла бравада, исчезло желание выделиться. На смену им пришел фатализм и животный инстинкт самосохранения. Все, что было гордого и брезгливого, исчезло вмиг. Инстинкты — то, что человек божеский должен преодолевать в первую очередь, чтобы быть настоящим человеком — стали диктовать условия выживания, определенно низводя на самый, что ни на есть, животный уровень. Солдаты быстро поняли, что стоять в полный рост под огнем — это не героизм, а идиотизм. Они начали зарываться в землю. Лопата стала таким же важным инструментом, как винтовка. Война начала терять свою маневренность, превращаясь в позиционное противостояние, где две огромные армии смотрели друг на друга через прицелы, не смея поднять головы.
Письма домой стали короче и мрачнее. Рядовой Конфедерации Сэм Уоткинс писал: «Мы больше не люди, мы кроты. Мы живем в грязи, едим грязь и умираем в грязи. Вчера убило моего друга Джима. Пуля попала ему в голову, когда он просто ел сухарь. Никаких последних слов, никакого прощания. Просто щелчок — и нет человека. Я смотрю на свои руки и думаю: когда наступит моя очередь? Здесь нет никакой славы, мама. Здесь есть только страх и понос». Упоминание дизентерии здесь не случайно. Болезни косили ряды армий страшнее, чем пули. Антисанитария, плохая вода, гниющая пища — все это превращало полевые лагеря в рассадники эпидемий. Героическая смерть на поле брани стала редкостью; гораздо чаще солдат умирал от кровавого поноса в собственной палатке, униженный, слабый, испачканный собственными экскрементами. Это было полным отрицанием рыцарского идеала смерти. Как можно сохранить достоинство, умирая от лихорадки в луже нечистот?..
В этом аду начало формироваться то, что позже назовут «солдатским сердцем» или, в терминологии XX века, посттравматическим стрессовым расстройством. Психика не выдерживала постоянного напряжения, постоянного ожидания смерти, вида разорванных тел товарищей. Люди сходили с ума, впадали в ступор, теряли речь. Но тогда это не считалось болезнью. Это считалось трусостью или слабостью характера. Военная машина не знала жалости к сломленным винтикам. Офицеры гнали людей в бой пинками и угрозами расстрела, не понимая, что внутри этих солдат уже все выгорело.
Пресса Севера, пытаясь осмыслить происходящее, все чаще прибегала к механистическим метафорам. New York Times писала: «Наша армия — это гигантский пресс, который должен раздавить мятеж. Мы должны быть готовы платить цену кровью за каждый дюйм земли. Это математика войны, жестокая, но необходимая». Слова «математика», «пресс», «цена» вытесняли слова «доблесть», «честь», «слава». Война становилась бизнес-проектом, где активом были жизни, а пассивом — территории. Генералы превращались в менеджеров смерти, подсчитывающих баланс потерь.
Особенно трагичной была судьба кавалерии — этого последнего оплота рыцарства. В начале войны кавалерийские атаки еще имели место, но к середине конфликта они стали самоубийством. Всадник представлял собой огромную мишень. Пехотинец в окопе мог спокойно расстрелять кавалериста с безопасного расстояния. Блестящие клинки, шпоры, красивые лошади — все это стало анахронизмом, вызывающим лишь жалость или насмешку. Генерал Шеридан, один из пионеров «тотальной войны», превратил кавалерию в мобильную пехоту, которая спешивалась для боя. Это было символическое унижение аристократического духа войны. Рыцаря заставили слезть с коня и ползать в грязи наравне с простолюдином.
Кульминацией этого этапа стало осознание того, что храбрость больше ничего не решает. В битве при Фредериксберге волны солдат Союза шли на укрепленные позиции южан на высотах Мари. Они шли стройными рядами, как на параде, и их скашивали, как траву. Ирландская бригада, известная своей безумной отвагой, была практически уничтожена. Южане, стоявшие за каменной стеной, плакали, стреляя в них. Один из солдат Конфедерации позже вспоминал: «Это было не войной, это было убийством. Они шли так красиво, и мы убивали их так легко. Мне было тошно от самого себя, но я продолжал заряжать и стрелять. Мы превратились в машины для убийства, лишенные души».
Этот момент — когда убийца плачет от жалости к жертве, но продолжает убивать — является квинтэссенцией экзистенциального трагизма той эпохи. Человек оказался в ловушке системы, которую сам создал, но которую больше не мог контролировать. Технологический императив диктовал свои условия: если у тебя есть винтовка, ты должен стрелять. Если перед тобой враг, он должен умереть. Личные чувства, моральные терзания — все это стало мусором, мешающим эффективной работе механизма войны.
Так, шаг за шагом, в грязи и крови, умирал старый мир. Умирала вера в то, что человек — это звучит гордо. Умирала патриархальная идея о том, что война — это тест на мужественность. Война превратилась в тест на выживаемость, где побеждает не самый храбрый, а самый осторожный, самый жестокий или просто самый везучий. И в этом горниле ковался новый тип человека — циничный, разочарованный, знающий цену жизни и смерти, и оттого не верящий ни в Бога, ни в черта, ни в высокие идеалы.
А в тылу все еще играли вальсы, и дамы ждали своих героев. Но герои не возвращались. Возвращались калеки, призраки, люди с пустыми глазами, которые видели ад и принесли его частицу в своих душах. Пропасть между фронтом и тылом росла, превращаясь в бездну непонимания, которая в будущем расколет общество еще сильнее. Но самое страшное было впереди...
Глава 3. Окопная чума и девальвация человеческой жизни
К 1864 году война окончательно сбросила с себя последние лохмотья романтики, обнажив свой скелет — холодный, математический и безжалостный. Назначение Улисса Гранта главнокомандующим армиями Союза ознаменовало конец эпохи маневров и начало эпохи перемалывания. Грант, крупный рабовладелец, человек без иллюзий, с неотесанным лицом и кальвинистской моралью, принес с собой новую, страшную философию: утилитаризм смерти. Он понимал, что победа лежит не в захвате географических точек, не в блестящих тактических ходах, достойных учебников, а в простом и ужасном арифметическом уравнении. У Северян было больше людей, больше стали, больше ресурсов. У Южан — меньше. Задача сводилась к тому, чтобы разменивать жизнь на жизнь, зная, что в конце концов у Конфедерации просто закончатся живые тела.
Так началась кампания Оверленд, превратившая цветущие леса Вирджинии в дымящийся склеп. Это была уже не война армий, это была война двух гигантских, сцепившихся в грязи чудовищ, которые грызли друг друга неделями без перерыва. Битва в Глуши (Wilderness) стала первым актом этой новой трагедии. Здесь, в густом, непроходимом подлеске, где видимость не превышала десяти ярдов, стройные полки распадались, офицеры теряли управление, и битва превращалась в тысячи одиночных дуэлей, в хаос, где свои стреляли в своих. Но самое страшное началось, когда лес загорелся. Сухой кустарник вспыхнул от пороховых искр, и тысячи раненых, не способных ползти, сгорели заживо, крича в агонии, пока их товарищи продолжали стрелять сквозь дым и пламя.
Один из выживших солдат 5-го Нью-Йоркского полка писал в дневнике, страницы которого до сих пор хранят следы копоти и, кажется, запах горелой плоти: «Я видел ад, и он был здесь, на земле. Крики тех, кого пожирал огонь, заглушали канонаду. Мы слышали, как лопаются патронташи на телах умирающих, как взрываются их собственные патроны, добивая их. Мы стреляли в тени, мы стреляли в крики. Господи, если Ты есть, почему Ты позволил нам стать такими зверями? Я больше не чувствую себя человеком. Я — обгоревшая оболочка, внутри которой только страх и пепел...». Этот крик души свидетельствует о полном крушении моральных ориентиров. Как можно говорить о рыцарстве, когда ты оставляешь раненого товарища сгорать заживо, потому что приказ требует держать линию?
Но подлинный позиционный кошмар развернулся под Спотсильванией, в месте, которое история запомнит под зловещим названием «Кровавый угол». Здесь война окончательно зарылась в землю. Солдаты обеих сторон, движимые животным инстинктом, рыли траншеи, строили брустверы из бревен и тел убитых. В течение двадцати часов рукопашной схватки, под проливным дождем, люди убивали друг друга штыками, прикладами, ножами и голыми руками, стоя по колено в кровавой жиже. Интенсивность огня была такова, что 22-дюймовый дуб был срезан пулями под корень, упав и раздавив солдат под собой.
Это был апофеоз индустриального убийства. Тела накладывались слоями, образуя гротескные баррикады. Живые использовали мертвых как щиты, стреляя из-за спин своих бывших друзей. Сержант армии Конфедерации из Южной Каролины описывал это в письме жене, которое так и не решился отправить, но сохранил: «Мы стояли на трупах, скользили по кишкам, и лица мертвецов смотрели на нас из грязи пустыми глазами. В какой-то момент мне показалось, что мертвых больше, чем живых, и они тянут нас к себе. Я ударил штыком янки, и он упал лицом в лужу крови, смешанной с дождем. Я пил эту воду позже, потому что жажда была сильнее отвращения. Мы пили кровь наших врагов и наших братьев. Мы прокляты, Мария. Мы все прокляты навеки».
Именно в этих траншеях родилась новая психология войны — психология крота, загнанного в угол. Рыцарские правила, предполагавшие уважение к противнику, исчезли. Появились снайперы — «шарпшутеры», люди, чья работа заключалась в том, чтобы часами лежать в укрытии и ждать, пока неосторожный солдат поднимет голову над бруствером. Это была охота на человека, холодная и расчетливая. Убить офицера, убить водоноса, убить санитара — все средства были хороши. Снайперский террор парализовал волю. Солдаты сутками не могли сходить в туалет, справляя нужду прямо в траншее, рядом с тем местом, где ели и спали. Деградация была полной. Человек был сведен к набору биологических функций: еда, испражнение, убийство, смерть.
Газета Richmond Examiner в порыве отчаяния писала: «Эта война перестала быть борьбой за идеалы. Это теперь соревнование в выносливости скота на бойне. Грант — мясник, который не считает потерь, но и мы вынуждены стать мясниками. Благородство южного джентльмена умирает в этих вонючих ямах, засыпанных известью. Мы защищаем нашу землю, превращаясь в часть этой земли — гниющую, безмолвную часть». Упоминание извести важно: запах разложения стал постоянным спутником армий. Трупы не успевали хоронить, их просто присыпали хлоркой, но сладковатый, тошнотворный смрад висел над позициями неделями, пропитывая одежду, волосы, еду. Люди дышали смертью, ели смерть, спали со смертью...
Психика солдат начала необратимо меняться. Появилась странная, пугающая апатия. Солдаты могли сидеть и играть в карты, используя труп товарища как стол. Смерть стала банальностью, рутиной, скучным фоном бытия. Это было разрушение табу, на которых держалась человеческая культура тысячелетиями. Уважение к телу умершего, сакральность момента перехода в иной мир — все это было растоптано солдатскими сапогами в грязи Спотсильвании и Колд-Харбора.
Колд-Харбор стал вершиной цинизма командования и фатализма солдат. Перед штурмом укрепленных позиций конфедератов, зная, что идут на верную смерть, солдаты Союза нашивали на спины своих мундиров бумажки с именами и адресами. Это был акт последнего, отчаянного протеста против превращения в безымянную биомассу. Они не надеялись выжить, они надеялись лишь на то, что их трупы будут опознаны и, возможно, отправлены домой. Это действие — пришивание собственного имени к савану, в который превратится мундир через час — говорит о состоянии духа больше, чем любые тома историков. Они шли в атаку не с криками «Ура!», а в угрюмом молчании, как скот, идущий на забой, понимающий свою участь, но не смеющий взбунтоваться против рока.
За двадцать минут под Колд-Харбором пало семь тысяч человек. Генерал Ли, наблюдая за этим безумием, сказал с ледяным спокойствием: «Хорошо, что война так ужасна, иначе мы полюбили бы ее слишком сильно». Но в его словах уже не было прежней иронии, только бесконечная усталость. Он понимал, что уничтожает не просто вражескую армию, а будущее своей нации, перемалывая генофонд в этой бессмысленной мясорубке.
В тылу этот ужас трансформировался в глухое, тупое оцепенение. Списки потерь перестали читать с волнением; их читали с обреченностью приговоренных. Женщины, оставшиеся без мужей, отцов и братьев, вынуждены были взвалить на себя ношу управления хозяйствами, плантациями, магазинами. Женщины пахали землю, управляли рабами (там, где они еще оставались), вели бухгалтерию, договаривались с интендантами. Они становились жесткими, прагматичными, лишенными сентиментальности. Война убивала в них нежность, заменяя ее волей к выживанию. Мужчина перестал быть надежной опорой. Он был либо мертв, либо далеко, либо возвращался калекой — физическим или душевным. Образ «отца семейства», мудрого и сильного, сменился образом «отсутствующего» или «сломленного». Дети росли, видя матерей, решающих вопросы жизни и смерти, и отцов, которые либо смотрели в одну точку, либо кричали по ночам, отбиваясь от невидимых призраков.
Это закладывало фундамент для колоссального сдвига в гендерном сознании будущих поколений. Дневник Сары Морган, жительницы Луизианы, отражает эту трансформацию: «Мы больше не плачем. Слезы высохли. Когда нам говорят, что кто-то убит, мы просто киваем и спрашиваем: "Кто следующий?". Мы стали черствыми, как старый хлеб. Я смотрю на мужчин, которые остались в городе — стариков и калек — и не чувствую к ним почтения. Я чувствую только жалость и раздражение». В этих словах — приговор эпохе. Женщина перестала быть хранительницей очага, она стала хранительницей руин, на которых нужно было строить что-то новое, но никто не знал, что именно.
Утилитаризм войны проник в самую суть человеческих отношений. Любовь, дружба, сострадание — все это стало роскошью, непозволительной в условиях тотального дефицита жизни. Ценность человека стала измеряться его функциональностью. Может ли он держать винтовку? Может ли она родить новых солдат? Может ли он работать на заводе? Все остальное — душа, чувства, мечты — было отброшено как ненужная шелуха. Мир становился серым, функциональным, аболютно бездушным и бесконечно плоским...
Позиционный тупик под Петерсбергом, растянувшийся на долгие месяцы, стал лабораторией будущего. Здесь, в лабиринте траншей, под постоянным минометным обстрелом, ковался человек XX века — человек, привыкший жить в грязи, человек, для которого убийство — это работа, человек, который не верит в завтрашний день. Техника окончательно победила. Огромные мортиры «Диктатор», бронепоезда, минные галереи — все это превратило войну в инженерную задачу. Храбрость стала анахронизмом, почти пороком. Тот, кто был слишком храбр, умирал первым. Выживал тот, кто умел прятаться, хитрить и ждать.
И над всем этим витал дух экзистенциального одиночества. Человек остался один на один с машиной смерти, и Бог молчал. Небеса были затянуты дымом артиллерийских залпов, и сквозь этот дым не пробивался свет надежды. Казалось, что эта война будет длиться вечно, что она стала естественным состоянием человечества. И самое страшное было в том, что люди начали к этому привыкать...
Глава 4. Выжженная земля и философия тотального уничтожения
Если до 1864 года война еще сохраняла подобие военного противостояния армий, то марш генерала Уильяма Текумсе Шермана к морю окончательно сорвал маску цивилизованности, явив миру оскал тотальной войны. Шерман, этот мрачный пророк современного милитаризма, первым понял страшную истину: чтобы победить врага в индустриальную эпоху, недостаточно разбить его полки. Нужно сломать его хребет, уничтожить его экономику, его дома, его волю, его саму способность к существованию. Война перестала быть делом солдат; она пришла в каждый дом, в каждый амбар, в каждую детскую. Шерман сформулировал кредо новой эпохи: «Война — это ад, и я сделаю так, чтобы Юг выл от боли». И он сдержал свое слово...
Его армия двинулась через Джорджию не как военная сила, а как стихийное бедствие, как саранча, пожирающая все на своем пути. Полоса уничтожения шириной в шестьдесят миль тянулась за его войсками — черная, дымящаяся рана на теле земли. Солдаты Шермана, эти «bummers» (мародеры), как их называли, не просто сражались; они разрушали инфраструктуру жизни. Они скручивали железнодорожные рельсы в «галстуки Шермана», нагревая их на кострах из шпал и оборачивая вокруг деревьев, делая восстановление путей невозможным. Они забивали скот, который не могли съесть, и оставляли туши гнить на солнце, чтобы отравить воздух и воду. Они сжигали урожай, амбары, хлопкоочистительные фабрики и особняки плантаторов. Это был методичный, хладнокровный вандализм, возведенный в ранг стратегии.
Дневник Долли Лант Бердж, владелицы плантации в Джорджии, передает этот апокалиптический ужас: «Они пришли как демоны из преисподней. Синие мундиры были повсюду. Они врывались в дома, вспарывали перины, искали серебро, били фарфор. Они убили всех наших свиней и кур, стреляли в коров просто ради забавы. Когда они ушли, осталась только тишина и запах гари. Ничего живого. Даже птицы улетели. Мы остались одни в пустыне, которую они создали. Это не война, это убийство души народа. Они хотят, чтобы мы умерли от голода, чтобы наши дети просили хлеба, а хлеба нет. Боже, за что Ты оставил нас?». В этих строках — квинтэссенция отчаяния гражданского населения, столкнувшегося с машиной тотального уничтожения. Для этих женщин и детей война перестала быть чем-то далеким, о чем пишут в газетах; она вошла в их спальни, разграбила их кладовые и оставила их умирать на пепелище.
Шерман не скрывал своих целей. В письме генералу Гранту он писал с пугающей откровенностью: «Мы не просто сражаемся с враждебными армиями, мы сражаемся с враждебным народом. Мы должны заставить старых и молодых, богатых и бедных почувствовать тяжелую руку войны, так же как и их организованные армии». Это было рождение концепции коллективной ответственности. Впервые в современной истории мирное население было официально признано законной целью. Психологический эффект был сокрушительным. Южане, которые сражались где-то в Вирджинии, получали письма о том, что их дома сожжены, а семьи голодают. Это вызывало массовое дезертирство. Солдаты бросали окопы, чтобы спасти своих близких. Армия Конфедерации таяла не от пуль, а от тоски и безысходности. Рыцарский кодекс чести, требовавший верности присяге, не выдерживал столкновения с воплями голодных детей.
Утилитаризм Шермана был абсолютным. Он не испытывал ненависти к южанам как к личностям, но он рассматривал их как препятствие, которое нужно устранить с максимальной эффективностью. Его логика была логикой инженера, сносящего старое здание, чтобы построить новое. «Мы должны очистить землю, чтобы на ней выросло что-то здоровое», — говорил он. Но методы «очистки» были чудовищны. Атланта, гордость Юга, была превращена в руины. Город горел несколько дней, и зарево пожара было видно за десятки миль. Это было жертвоприношение новому богу — Капиталу, богу Союза, который не терпел инакомыслия.
В этом хаосе окончательно рухнули последние остатки патриархального мира. Рабы, освобожденные армией Шермана, тысячами шли за войсками, создавая огромные, неуправляемые толпы беженцев. Для многих из них свобода обернулась новой трагедией. Армия не могла и не хотела кормить эту массу людей. Многие умирали от голода, болезней и истощения на обочинах дорог, по которым шли освободители. Трагедия у переправы Эбенезер-Крик, где офицер Союза Джефферсон Дэвис (тезка президента Конфедерации) приказал развести понтонный мост, оставив сотни бывших рабов на берегу перед наступающей кавалерией южан, стала символом того, что в этой войне человеческая жизнь — любого цвета — не стоила ничего. Люди тонули в ледяной воде, пытаясь переплыть реку, а солдаты смотрели на это с другого берега. Утилитаризм не знал жалости: лишние рты мешали этому дьявольскому маневру.
Газета Savannah Republican, выходившая в осажденном городе, писала: «Варвары у ворот. Но это не гунны и не вандалы, это наши бывшие соотечественники. Они пришли не грабить, а уничтожать. Они хотят стереть нас с лица земли, выжечь само воспоминание о том, кто мы такие. Это война против памяти, против истории, против самой жизни». Южане чувствовали, что происходит нечто большее, чем военное поражение. Это был цивилизационный геноцид. Север уничтожал не просто армию Ли, он уничтожал «южный образ жизни», аристократическую культуру, которая, при всем своем ужасном фундаменте рабства, имела свои представления о чести, эстетике и порядке. На смену ей шла культура доллара, эффективности и безликого закона.
Психологическая травма, нанесенная этим походом, была неизлечимой. Женщины Юга, видевшие, как янки роются в их белье, как они смеются, разбивая фамильные портреты, навсегда сохранили в сердцах ледяную ненависть. Эта ненависть передавалась детям и внукам, формируя менталитет «Потерянного дела» (Lost Cause). Но это была ненависть бессильная, смешанная со страхом и унижением. Мужчины Юга, не сумевшие защитить свои дома, чувствовали себя кастрированными. Их маскулинность была растоптана сапогами солдат Шермана. Они вернулись с войны не героями, а побежденными, которые не смогли выполнить свою главную функцию — функцию защитника. Это породило глубокий комплекс неполноценности, который будет терзать Юг еще столетие, выливаясь то в вспышки насилия, то в мрачную меланхолию.
Шерман дошел до моря и подарил Линкольну Саванну в качестве «рождественского подарка». Но в этом подарке был вкус пепла. Война превратилась в технологию подавления. Впервые в истории цииилизованного общества (если не вспомнать викингов) был применен принцип «выжженной земли», и это точно было беспримерно в таких масштабах. Это был прецедент для будущих войн. Испепеленные Япония и Германия имели прообразы здесь, в горящей Джорджии. Логика была та же: чтобы закончить войну быстрее, нужно сделать ее настолько ужасной, чтобы враг сдался безоговорочно. Гуманизм был принесен в жертву скорости и эффективности.
В письмах солдат Шермана тоже видна трансформация. Сначала они писали о грабежах с неким задором, как о приключении. Но по мере продвижения тон менялся. Появлялась усталость от разрушения. Капрал из Огайо писал: «Мы сожгли сегодня еще один город. Женщины стояли на улице и молча смотрели, как горят их дома. Дети плакали. Я чувствую себя преступником, хотя офицеры говорят, что мы герои. Я устал от огня. Я устал от дыма. Мне кажется, я никогда не отмоюсь от этой сажи. Мы разрушаем все, к чему прикасаемся. Неужели это и есть победа?..». В этих словах просыпается совесть, но она бессильна перед машиной. Солдат — всего лишь инструмент. Если инструмент начинает думать, он ломается.
К концу 1864 года Юг лежал в руинах. Экономика была уничтожена, транспортная система парализована, социальная структура разрушена. Голод стал реальностью. Люди ели крыс, варили суп из кожаных ремней. Инфляция достигла абсурдных величин; за пару сапог нужно было отдать мешок денег, которые уже ничего не стоили. Это был крах цивилизации в миниатюре. Апокалипсис пришел в отдельно взятую страну. И среди этих руин бродили призраки прошлого — бывшие богачи, ставшие нищими, бывшие рабы, не знающие, что делать со свободой, и калеки, вернувшиеся домой умирать...
Женщины стали единственной силой, удерживающей общество от полного распада. Они организовывали комитеты помощи, прятали остатки еды, учили детей грамоте, потому что школы были закрыты. Они стали стальным каркасом нации, лишившейся своего станового хребта. Но цена, которую они заплатили, была страшной. Они потеряли свою женственность, свою мягкость, став суровыми валькириями выживания. Миф о «южной красавице» умер в дыму пожаров Шермана. Родилась «стальная магнолия» — женщина, которая может вынести все, потому что больше некому.
Так завершался этот страшный год. Год, когда война перестала быть битвой и стала карательной операцией. Год, когда иллюзии окончательно рассеялись, уступив место голой, неприглядной правде: человек — это самый страшный хищник на планете, и когда он вооружен идеологией и технологией, его жестокость не знает границ. Мир стоял на пороге 1865 года, года окончательного краха и начала долгой, мучительной ночи Реконструкции, которая принесет новые унижения и новые страдания. Но фундамент будущего мира — мира без героев, мира машин и тотального контроля — был уже заложен именно в пепле Джорджии...
Глава 5. Апофеоз: Падение Ричмонда
Зима 1865 года опустилась на Вирджинию не как сезон покоя, а как саван. В траншеях под Петерсбергом, растянувшихся на десятки миль, агонизировала не просто армия Северной Вирджинии, там умирала сама идея сопротивления духа против материи. Армия Роберта Ли, некогда блистательная и грозная, превратилась в сборище призраков, закутанных в тряпье. Это были уже не солдаты в привычном понимании слова, а живые скелеты, движимые лишь инерцией войны и страхом перед неизвестностью мира без войны. Холод проникал в кости, но страшнее холода был голод — всепроникающий, унизительный голод, который толкал людей на поступки, немыслимые для цивилизованного человека.
В дневниках той страшной зимы мы находим свидетельства полного распада личности под гнетом физиологических потребностей. Рядовой из Северной Каролины записал дрожащей рукой: «Вчера мы просеивали навоз лошадей генеральского штаба, надеясь найти непереваренные зерна кукурузы. Мы нашли горсть, промыли их в луже и сварили. Я ел это и плакал, вспоминая воскресные обеды дома. Мы стали ниже животных. Животные не знают стыда, а мы знаем, и этот стыд жжет сильнее, чем мороз...». Вот до чего дошло рыцарство — утилитаризм войны диктовал свои условия: если нет снабжения, ты должен найти калории любым способом, или ты умрешь. Понятия чести и достоинства стали пустым звуком перед лицом пустых кишок.
Дезертирство приняло характер эпидемии. Каждую ночь сотни теней переползали через ничейную землю, чтобы сдаться сытым янки. Они шли на запах кофе и жареного бекона, предавая свои знамена за кусок хлеба. И их нельзя было судить. Патриотизм — это чувство сытых или хотя бы надеющихся. У этих людей не было ни надежды, ни еды. Письма из дома, прорывавшиеся сквозь блокаду, добивали остатки боевого духа. Жены писали о том, что дети умирают, что мародеры (и свои, и чужие) забрали последнее. Мужчина, читающий такое письмо в ледяной траншее, переставал быть воином. Он становился затравленным зверем, который хочет только одного — доползти до своей норы и умереть рядом со своим выводком.
И вот, когда в начале апреля 1865 года фронт рухнул, это не было героической гибелью, это было похоже на прорыв гнойника. Битва при Файв-Форкс перерезала последнюю линию снабжения, и «водяная» оборона Ли рассыпалась. Началось отступление, которое больше походило на похороны нации. Правительство Конфедерации бежало из Ричмонда, и в этом бегстве проявилась вся низость падения. Чиновники грузили золото и архивы, бросая раненых и гражданских на произвол судьбы. Но самое страшное произошло потом: отступающие войска подожгли склады с табаком и боеприпасами, чтобы они не достались врагу.
Ричмонд, столица мятежного Юга, запылал. Огонь, раздуваемый ветром, перекинулся на жилые кварталы. Это была ирония судьбы, достойная пера античных трагиков: город уничтожали не варвары с Севера, а собственные защитники. Жители метались между горящими домами и толпами мародеров, вырвавшихся из тюрем. Бочки с виски были разбиты на улицах, и огненная река алкоголя смешивалась с кровью. Свидетельница этих событий, миссис Мэри Фонтейн, писала: «Это был день Страшного Суда. Небо стало черным от дыма, а земля — красной от огня. Люди превратились в демонов. Я видела, как женщины грабили магазины, таща на себе рулоны шелка, в то время как их собственные дома горели. Казалось, сам Сатана правит бал в Ричмонде. Мы молили о приходе янки, чтобы они спасли нас от самих себя. Какое унижение!».
Вступление федеральных войск в горящий Ричмонд стало финальным аккордом в крушении старого мира. Первыми в город вошли полки цветных войск США (USCT) — бывшие рабы, одетые в синюю форму, с винтовками на плечах. Для белых южан это было зрелищем, переворачивающим их вселенную. Те, кого они считали имуществом, «говорящими орудиями», теперь шли как победители, как представители закона и порядка, туша пожары, устроенные их бывшими хозяевами. В этот момент иерархия не просто пошатнулась, она была уничтожена на онтологическом уровне. Мир перевернулся с ног на голову.
Тем временем остатки армии Ли, тающие с каждым часом, брели на запад, к Аппоматтоксу. Это был марш мертвецов. Солдаты падали на обочину и больше не вставали. Они спали на ходу. У них не было патронов, не было обуви, их ноги оставляли кровавые следы на весенней грязи. Генерал Ли, этот идол Юга, поседел и сгорбился за одну неделю. Он понимал, что каждый лишний выстрел — это преступление перед будущим, но инерция войны тащила их вперед. Когда наконец кольцо окружения замкнулось у здания суда в Аппоматтоксе, наступила тишина.
Встреча Гранта и Ли в доме Уилмера Маклина 9 апреля 1865 года стала самой знаковой сценой в истории Америки, но не из-за рыцарского благородства, а из-за контраста эпох. Ли приехал в парадном мундире, с драгоценной шпагой, прямой и величественный — живой памятник уходящей аристократии. Грант приехал в заляпанном грязью мундире рядового с пришитыми генеральскими погонами, с жеваной сигарой в зубах, похожий на усталого клерка или железнодорожного мастера. Это была встреча Прошлого и Будущего. Прошлое было красиво, но мертво. Будущее было невзрачно, грязно, но эффективно и предельно функционально.
Условия капитуляции были продиктованы не местью, а прагматизмом. Грант не требовал шпаги Ли. Он просто хотел, чтобы повстанцы разошлись по домам и перестали мешать прогрессу. «Пусть забирают своих лошадей, они понадобятся им для весенней пахоты», — сказал он. В этой фразе — вся суть американского утилитаризма. Война закончена, пора работать. Никаких красивых жестов, никаких казней на площади. Просто вернитесь к работе, станьте снова экономическими единицами. Для южных офицеров, ожидавших либо расстрела, либо темницы, это безразличие к их «высокому статусу» было, возможно, еще более унизительным. Их не воспринимали как онтологических врагов, их воспринимали как сломанный механизм, который нужно починить или перепрофилировать.
Когда весть о капитуляции разнеслась по лагерям, не было радостных криков. Было глухое, ватное оцепенение. Один из солдат Конфедерации вспоминал: «Я чувствовал себя так, словно меня выпотрошили. Четыре года ада, потерянные друзья, сожженные дома — и все это ради того, чтобы нам сказали: "Идите домой и пашите землю". Я смотрел на свои руки, черные от пороха, и не понимал, как этими руками я буду держать плуг. Я разучился создавать, я умею только убивать. Кто вернет мне мою душу?..». Это был экзистенциальный вакуум. Смысл жизни исчез отныне. Осталась только выжженная пустота.
Солдаты Союза тоже не ликовали. Они были слишком утомлены. Газета New York Times писала: «Победа пришла, но она одета в траур. Мы победили, но кого? Мы победили наших братьев, превратив их земли в пустыню. Мы доказали силу нашей машины, но какой ценой? Нация объединена, но это объединение шрамов, а не живой ткани. Мы смотрим друг на друга и видим в глазах отражение смерти». Радость победы была отравлена осознанием масштаба катастрофы. 620 тысяч трупов (по современным оценкам — до 750 тысяч). Миллионы искалеченных судеб.
После Аппоматтокса начался самый скорбный исход в истории. Десятки тысяч людей в серых лохмотьях побрели по дорогам Юга, возвращаясь на пепелища. Они шли через страну, которой больше не существовало. Железные дороги были разрушены, мосты взорваны, поля заросли бурьяном. Они встречали лишь черные остовы дымовых труб — «часовых Шермана», которые стояли памятниками погибшей цивилизации.
Встреча этих людей с их женами и матерями была трагична. Женщины, закаленные годами лишений, встречали не рыцарей в сияющих доспехах, а сломленных, больных стариков, в которых едва можно было узнать бравых юношей 1861 года. Авторитет мужчины рухнул окончательно. Он не защитил, он проиграл, он вернулся нищим. Женщина смотрела на него не с обожанием, а с жалостью, смешанной с презрением. «Ты вернулся, Джон, — писала в дневнике одна из женщин Южной Каролины. — Но ты пуст. Ты сидишь на крыльце и смотришь в пустоту часами. А мне нужно кормить детей, мне нужно думать, где достать семена. Ты здесь, но тебя нет. Лучше бы ты погиб героем, чем вернулся вот таким. Прости меня, Господи, за эти мысли».
Это было начало великой депрессии духа. Мужчины, потерявшие свою социальную роль, уходили в себя, в пьяное буйство, бесконечную, всепожирающую тоску. Они не могли вписаться в новый мир, где правили деньги и предприимчивость. Они были людьми войны в мире, который требовал мирного труда. Их психика, деформированная годами беспрерывного шока от увиденного и пережитого, не могла перестроиться. Это было первое «потерянное поколение», люди с выжженными душами, которые бродили среди руин как живые напоминания о том, что война — это не романтика, а грязная, кровавая работа, оставляющая после себя только мусор.
Так закончилась война, но начался новый кошмар — кошмар мира, построенного на костях. Иллюзии были мертвы. Наступила эра сурового реализма, эра, когда ценность человека определялась не его родословной или храбростью, а его способностью приносить прибыль. Старая Америка умерла в Аппоматтоксе, и на ее трупе рождалась новая — утилитарная, безжалостная, индустриальная империя...
Глава 6. Перестройка под названием «Реконструкция»
Мир, наступивший после Аппоматтокса, был миром, вывернутым наизнанку. Для побежденного Юга это была не просто капитуляция армии, это было крушение космоса. Привычная иерархия была не просто разрушена, а перевернута с циничной, как казалось южанам, жестокостью. Эпоха Реконструкции началась как попытка интегрировать бывших рабов в общество, но быстро превратилась в поле новой, партизанской войны, войны не за территории, а за доминирование в умах, за контроль над страхом. И в этом вакууме власти, на руинах сожженных усадеб, зародилось чудовище, ставшее воплощением коллективного психоза побежденных.
Это было время, когда реальность стала зыбкой, как туман над болотами Луизианы. Федеральные войска оккупировали Юг, разделив его на пять военных округов. Генералы Союза стали губернаторами, военные трибуналы заменили гражданские суды. Но сила штыков не могла изменить того, что творилось в головах. Бывшие плантаторы, лишенные права голоса за участие в мятеже, с ужасом наблюдали, как их бывшие рабы идут к избирательным урнам, охраняемые черными солдатами. «Мир сошел с ума, — писал в своем дневнике бывший полковник конфедератов из Теннесси. — Я видел сегодня, как мой бывший конюх, Сэм, сидит в законодательном собрании штата, положив ноги на стол, за которым сидел мой отец. Он не умеет читать, но он принимает законы, по которым я должен жить. Это не демократия, это издевательство какое-то».
Психика людей деформировалась необратимо. К 1870-м годам Север устал от Юга. Устал от бесконечных проблем, от необходимости держать там войска, от траты денег. Промышленный бум на Севере, строительство железных дорог, освоение Дикого Запада — все это отвлекало внимание. Утилитаризм снова взял верх: зачем тратить ресурсы на защиту прав бывших рабов, если это не приносит прибыли? Компромисс 1877 года стал финальным предательством. Федеральные войска были выведены с Юга в обмен на признание победы республиканца Хейса на президентских выборах. Черное население было брошено на растерзание.
Началась эра законов Джима Кроу. Сегрегация, лишение избирательных прав, система пеонажа (долгового рабства) — все это вернуло афроамериканцев в состояние, близкое к рабству, только без обязанности хозяина кормить их. Это было торжество цинизма. Конституционные поправки о равенстве формально действовали, но на практике они были мертвой буквой.
Этот период оставил глубокий шрам на американской психике. Вера в справедливость была подорвана. Стало ясно, что права человека — это не дар свыше, а результат силы. Если у тебя нет силы защитить свои права, у тебя их нет. Экзистенциальный трагизм заключался в том, что жертвы войны (и черные, и белые бедняки) оказались пешками в игре бонз капитализма, обделывающих свои грязные дела. Белых бедняков стравили с черными бедняками, дав первым абсурдное чувство превосходства — пустое и подлое, а вторым — вечный ресентимент обиды и жажды мести.
Мор после войны был не только физическим (голод, болезни), но и духовным. Люди жили в мире двойных стандартов. В церкви говорили о любви к ближнему, а вечером шли линчевать этого ближнего. Это раздвоение сознания породило глубокий социальный невроз. Юг погрузился в летаргический сон, лелея свои обиды и мифы о «Великом Прошлом», в то время как промышленный Север несся вперед на парах индустриализации.
Судьба калек, вернувшихся с войны, была ужасна и на Севере, и на Юге, но на Юге особенно. У Конфедерации не было денег на пенсии. Ветераны без ног и рук сидели на папертях разрушенных церквей, прося милостыню. Они стали живым укором проигранной войне. Их медали превратились в безделушки. На Севере ситуация была чуть лучше благодаря пенсиям, но отношение общества менялось. Героев быстро забыли. Они стали обузой. Индустриальному обществу нужны рабочие руки, а не культи. В газетах появлялись статьи о «паразитах, живущих на налоги честных граждан». Утилитаризм не знает благодарности.
Так рождалась современная Америка — страна колоссальных возможностей и колоссального неравенства, страна, где закон и беззаконие переплелись в тесный клубок...
Глава 7. Механический человек
Пока политики чертили новые границы округов, на Америку опускалась иная тьма — тьма «Позолоченного века», эпохи, когда звон золота заглушил стоны живых людей. Гражданская война, ставшая катализатором чудовищного промышленного рывка, породила новый вид бизнеса, циничный и процветающий: индустрию ремонта человеческих тел. Страна была наводнена десятками тысяч ампутантов — обрубков великой бойни, которые мешали пейзажу грядущего процветания. Утилитаризм, ставший новой религией, требовал решения: если винтик сломан, его нужно починить или заменить, чтобы он снова мог приносить пользу, или хотя бы не мозолить глаза на улицах растущих мегаполисов.
Так началась эра протезирования, превратившая трагедию калеки в коммерческую возможность. Правительство выделило средства на обеспечение ветеранов искусственными конечностями, и сотни изобретателей бросились патентовать «чудо-ноги» и «руки-манипуляторы». Журнал Scientific American и Harper’s Weekly пестрели рекламой, от которой веяло сюрреалистическим ужасом: «Нога Палмера — лучше, чем та, что дал вам Бог! Естественная походка, никаких скрипов. Вернитесь в строй жизни с улыбкой!» — немыслимо, но именно так гласил один из богохульственных заголовков. За этой поистине янковской наглостью скрывалась бездна отчуждения. Человеку предлагали заменить утраченную плоть на конструкцию из ивы, стали, каучука и кожи, убеждая его, что теперь он «почти как новый».
Но реальность ношения этих механизмов была пыткой. Культи, плохо зажившие, часто гноящиеся, стирались в кровь о жесткие гильзы протезов. «Фантомные боли» сводили с ума. В дневнике капитана Артура Стивенса, потерявшего ногу под Геттисбергом, мы читаем исповедь человека, превращающегося в киборга поневоле: «Каждое утро я пристегиваю к себе этот кусок лакированного дерева. Я ненавижу его. Он стучит по мостовой, как молоток по гробу. Люди смотрят не мне в глаза, а на этот скрипящий шарнир. Я чувствую себя наполовину мебелью. Моя живая нога гниет в земле Пенсильвании, а я таскаю эту мертвую деревяшку, притворяясь человеком. Это величайшая ложь нашего времени — они думают, что если приделать к нам деревяшки, мы перестанем быть калеками. Но мы калеки внутри...».
Это было окончательное торжество механицизма над органикой. Человеческое тело стало рассматриваться как набор сменных деталей. Если война была машиной по отрыванию конечностей, то мир стал машиной по прикручиванию запчастей. Эстетика этих протезов была гротескной: они имитировали форму ноги или руки, но оставались безжизненными муляжами, жуткими куклами, приращенными к живому телу. В этом было что-то глубоко унизительное для бывшего воина — стать носителем подделки, живым памятником собственной неполноценности.
Жена ветерана из Огайо писала своей сестре в 1868 году: «Джон здесь, но его нет. Он целыми днями сидит в кресле, глядя в стену. Я живу с призраком. Война не убила его тело, но она высосала его душу. Лучше бы он погиб там, героем, чем гнить здесь заживо, превращая наш дом в склеп». Эта трагедия разыгрывалась за закрытыми дверями многих домов. Общество стыдливо и раздраженно отводило глаза. Тех, кого обыватели прославляли как героев, теперь откровенно презирали и старались не замечать.
В этом контексте утилитаризм проявил себя с новой, ужасающей стороны. Человек, не способный к труду, становился балластом для стремительно развивающейся капиталистической экономики. Владельцы фабрик, железнодорожные магнаты — новые хозяева жизни — не нуждались в сломленных людях. Им нужны были рабочие руки, способные крутить гайки по 12 часов в сутки. Ветеран-инвалид был экономическим браком. Отношение сменилось с жалости на раздражение. Газета Chicago Tribune в редакционной статье 1870 года возмущалась: «Наши улицы заполонили бродяги в старых шинелях. Они клянчат деньги, ссылаясь на свои раны. Но война закончилась пять лет назад! Пора перестать жить прошлым. Нация должна двигаться вперед. Труд — вот единственная мера достоинства, а не старые заслуги!».
Так герой превратился в бродягу, в «белый мусор». Сонмы ветеранов, не нашедших себя в мирной жизни, не сумевших побороть свою боль, отправились бродяжничать по дорогам, которые они когда-то защищали. Они стали изгоями, «людьми лишними». Это был крах патриархального мифа о благодарности отечества. Отечество оказалось корпорацией, которая списала устаревшее оборудование.
Психиатрические лечебницы того времени, называемые «домами для умалишенных», стали последним пристанищем для тех, чей разум не выдержал. Диагноз «ностальгия» (так тогда называли ПТСР) был лишь верхушкой айсберга. В отчетах лечебниц за 1866–1870 годы мы видим взрывной рост пациентов-мужчин с диагнозами «острая мания», «меланхолия», «военный психоз». Условия содержания в этих заведениях были карательными. Людей держали в цепях, обливали ледяной водой, морили голодом, пытаясь «выбить дурь». С появлением электричества их стали бить током.
Доктор Плиний Эрл, суперинтендант больницы для душевнобольных в Нортгемптоне, писал в своем отчете с холодной отстраненностью ученого: «Пациенты из числа бывших солдат проявляют особую склонность к насилию и галлюцинациям. Многим кажется, что они все еще в бою. Они прячутся под кровати при звуке грозы. Это необратимые изменения мозга, вызванные длительным напряжением и, вероятно, порочностью натуры. Общество должно быть изолировано от них ради общего блага». Снова эта логика изоляции, логика карантина. Безумие войны было объявлено личной патологией солдата.
Литература того времени начала меняться, отражая этот распад. Романтизм Фенимора Купера умер. Рождался мрачный реализм и натурализм. Амброз Бирс, сам прошедший войну и получивший ранение в голову, начал писать свои рассказы, пропитанные ядом и цинизмом. В его текстах нет героев, есть только жертвы обстоятельств и злого рока. Война у Бирса — это абсурд, где смерть нелепа, а жизнь ужасна. «Ничего не имеет значения, — писал он в одном из писем. — Мы видели изнанку мира, там только черви и гниль. Мы — поколение, у которого вырезали сердце и вставили вместо него часовой механизм, который тикает обратный отсчет».
В обществе нарастало ощущение экзистенциального одиночества. Технический прогресс — телеграф, трансконтинентальная железная дорога — соединял пространства, но разъединял души. Скорость жизни увеличивалась, и в этой гонке не было места для рефлексии, для траура, для осмысления травмы. «Забудь и работай» — вот лозунг эпохи. Человеческая психика, не способная так быстро переварить ужас прошлого, капсулировалась. Люди становились жестче, циничнее. Сострадание стало восприниматься как слабость.
Культура «маленького человека», раздавленного огромными силами истории, начала доминировать. Если раньше человек был центром вселенной, то теперь он стал пылинкой на сапоге прогресса. Железная дорога, прорезающая континент, стала символом этой новой силы — прямой, железной, сметающей на своем пути леса, бизонов, индейцев и старые уклады. И ветеран с деревянной ногой, смотрящий на пролетающий поезд, понимал, что он лишний на этом празднике стали и пара.
Так формировался новый тип личности — невротик, скрывающий свою боль за маской благополучия или агрессии. Америка училась улыбаться «голливудской улыбкой» (хотя Голливуда еще не было), скрывая за ней гнилые зубы нерешенных проблем. Это было время великого притворства. Это была цена, которую нация заплатила за свое единство — потеря души ради сохранения тела государства.
Глава 8. Заводская каторга и окончательная смерть индивидуальности
Когда последние залпы Гражданской войны отгремели и пороховой дым рассеялся, Америка не увидела чистого неба. Небеса заволокло новым, еще более густым и едким дымом — дымом сотен тысяч труб, возвещавшим о начале новой эры. Эры, в которой человек окончательно перестал быть мерой всех вещей, уступив это место Тонне, Доллару и Эффективности. Если война научила нацию убивать индустриальными методами, то наступивший мир применил эти методы к самой жизни. Организация смерти, отточенная Грантом и Шерманом, стала матрицей для организации труда. Армейская дисциплина, обезличивание, слепое подчинение — все это перекочевало из окопов в цеха гигантских заводов, превратив бывших солдат в «рабсилу», — термин, который сам по себе является приговором гуманизму.
Это было рождение индустриального Молоха. В Питтсбурге, Чикаго, Кливленде вырастали храмы нового бога — сталелитейные заводы, бойни, угольные шахты. Они напоминали декорации ада Данте, воплощенные в кирпиче и железе. Бывший солдат Конфедерации или Союза, потерявший свою ферму или не нашедший себе места в разоренном краю, приходил сюда в поисках куска хлеба, а находил новое рабство, куда более страшное, чем в патриархальной идиллии. На войне у него был хотя бы призрачный шанс на славу или мгновенную смерть. Здесь же его ждала долгая, мучительная агония от легочных болезней, увечий и бесконечной, отупляющей монотонности.
Газеты того времени, воспевающие «американское экономическое чудо», стыдливо умалчивали о цене этого чуда. Но в письмах простых рабочих, чудом сохранившихся в семейных архивах, звучит подлинный голос эпохи — голос отчаяния. Джеймс Мак-Каллох, работавший на сталелитейном заводе Карнеги, писал своему брату в 1878 году: «Мы здесь не люди, брат. Мы — топливо. Печи жрут уголь и наши жизни с одинаковым аппетитом. Мастер смотрит на нас как надсмотрщик на плантации, только у нас нет даже той защиты, которую имел раб как ценное имущество. Если я сломаю руку, меня выбросят за ворота и возьмут другого. За воротами стоят тысячи голодных. Я вспоминаю Антиетам как страшный сон, но здесь, в этом грохоте и жаре, мне кажется, что война была честнее. Там враг был перед тобой. Здесь враг везде — это машина, это мастер, это часы на стене, отмеряющие твою жизнь по центам».
Утилитаризм достиг своего апогея в системе Тейлора, которая начала зарождаться именно тогда. Человека начали измерять с секундомером. Каждое движение должно было быть оптимизировано. Лишний вздох, лишний поворот головы — это убыток. Человек превращался в придаток станка, в биологический механизм, единственная задача которого — обслуживать механизм железный. Это было окончательным уничтожением мужского начала как творческого, волевого акта. Мужчина больше не был мастером, создающим вещь; он был оператором, выполняющим одну и ту же операцию тысячи раз в день. Его разум атрофировался, его воля подавлялась грохотом прессов...
Великая железнодорожная забастовка 1877 года стала моментом истины, когда маска цивилизации снова спала, обнажив звериный оскал классовой войны. Это было прямое продолжение Гражданской войны, только линия фронта проходила теперь через городские улицы. Когда железнодорожные магнаты, эти новые феодалы капитала, в очередной раз урезали зарплаты, люди, доведенные до скотского состояния, взялись за оружие. И что же они увидели? Они увидели, как против них выдвигаются те же самые полки, с которыми они, возможно, служили. Власть применила против собственного народа опыт тотальной войны.
Питтсбург горел, как Атланта при Шермане. Толпы разъяренных рабочих, ветеранов, помнящих, как держать винтовку, сражались с национальной гвардией. Газета The Nation, рупор либеральной буржуазии, писала с нескрываемой ненавистью: «Эта чернь, эти отбросы общества, посмевшие поднять руку на священное право собственности, должны быть усмирены свинцом. Это не люди, это бешеные собаки. Армия должна преподать им урок, который они не забудут. Порядок должен быть восстановлен любой ценой, даже если придется залить улицы кровью». Вот он, язык нового мира. Собственность священна, жизнь рабочего — нет. Если для защиты прибылей нужно расстрелять толпу из картечниц Гатлинга (и их применяли!), значит, так тому и быть.
Именно в этот период психология «винтика» начала вытеснять психологию гражданина. Люди поняли, что они бессильны перед системой. Корпорация — это левиафан, которого нельзя убить пулей. У нее нет сердца, в которое можно выстрелить. У нее есть только счета и адвокаты. Осознание собственной ничтожности ломало хребет нации. Мужчины, возвращавшиеся домой после 14-часовой смены, были пустыми оболочками. У них не было сил быть отцами, мужьями, воспитателями. Они падали на кровать, чтобы на завтра снова встать по гудку.
В этом мрачном ландшафте города превращались в гнойники. Урбанизация, подстегнутая индустриализацией, сгоняла людей в тесные, зловонные трущобы. Нью-Йоркские «Five Points» или чикагские бараки стали местами, где человеческое достоинство умирало в нечистотах. Скученность, тиф, холера, туберкулез — вот спутники прогресса. Дети играли среди помоев и трупов животных. Смертность была чудовищной, но приток новых иммигрантов и разорившихся фермеров восполнял потери. «Бабы новых нарожают» — эта циничная фраза стала негласным девизом экономики.
Дневник социального реформатора Джейкоба Рииса, который позже опубликует книгу «Как живет другая половина», содержит записи, от которых стынет кровь: «Я зашел в подвал на Малберри-стрит. Там, в комнате без окон, на земляном полу жило три семьи. Пятнадцать человек. В углу лежал ребенок, умирающий от лихорадки. Его мать даже не плакала. Она просто смотрела на меня глазами, в которых не было ничего человеческого. Рядом отец, пьяный до беспамятства, спал в луже собственной мочи. Это не жизнь. Это гниение заживо. Мы создали ад, который Данте не мог и вообразить, потому что в аду Данте грешники страдали за грехи, а здесь страдают невинные...».
Алкоголизм стал единственным способом бегства. Салун заменил церковь. Дешевое виски было анестезией для души, израненной бессмысленностью бытия. Мужчина пил, чтобы забыть, что он раб. Пил, чтобы заглушить шум машин в голове. Пил, чтобы не чувствовать стыда перед голодными глазами детей. И здесь, на фоне мужской деградации, снова поднималась фигура Женщины — но уже не как нежной хранительницы, а как сурового судьи и надзирателя.
Движение за трезвость, возглавляемое женщинами, стало мощнейшей социальной силой. Женщины выходили на улицы с иконами и топорами, громя салуны. Они объявляли войну мужскому пороку. Это был еще один гвоздь в гроб патриархата. Женщина заявила о своем моральном превосходстве. Мужчина — пьяница, животное, неспособное контролировать свои инстинкты. Женщина — святая, чистая, несущая свет. Этот дуализм окончательно расколол семью. Дом перестал быть крепостью, он стал полем битвы, где жена пыталась отобрать у мужа зарплату до того, как он ее пропьет.
Образ мужчины в культуре начал меняться. Литература «Позолоченного века» полна образов грубых, неотесанных дельцов или забитых рабочих. Рыцарство умерло. Остался «бизнес». Понятие чести было заменено понятием «кредитоспособности». Если ты богат, ты прав. Если ты беден, ты виноват. Социал-дарвинизм, проповедуемый Гербертом Спенсером и подхваченный американской элитой, стал оправданием любой жестокости. «Выживает сильнейший» — этот принцип, перенесенный из биологии в социум, развязал руки хищникам. Слабый должен умереть, чтобы не тормозить прогресс. Калеки, старики, бедняки — это балласт.
Страшно было наблюдать, как менялось отношение к смерти. Смерть на производстве стала статистикой. Если на строительстве Бруклинского моста гибли люди от кессонной болезни или падений, это включалось в смету. «Мост требует жертв», — говорили инженеры. Техника требовала крови, как древний идол. И общество с этим смирилось. Жизнь рабочего стоила меньше мула, потому что мула надо покупать, а рабочего можно нанять бесплатно, пообещав ему гроши.
В этой атмосфере расцветала культура отчуждения. Человек чувствовал себя бесконечно одиноким в толпе. В деревне все знали всех. В городе ты мог умереть в своей комнате, и никто не узнал бы об этом, пока запах не стал бы невыносимым. Разрыв социальных связей, атомизация общества — вот плоды индустриализации. Люди стали бояться друг друга. Каждый встречный — конкурент за рабочее место или потенциальный грабитель.
Психика трансформировалась под давлением среды. Появилась «неврастения» — модная болезнь той эпохи. Нервная система не выдерживала темпа жизни, шума, информационной перегрузки (газеты, телеграф). Люди становились дергаными, раздражительными, тревожными. Сон исчез. Бессонница стала национальной проблемой. И снова — дурманящая дрянь в виде патентованных средств. Америка была интоксицирована прогрессом в прямом и переносном смысле.
Так завершалась трансформация. Героический эпос 1860-х сменился грязной прозой 1880-х. Рыцарские идеалы были переплавлены в мартеновских печах и отлиты в виде рельсов и балок. Храбрость больше не нужна была никому. Нужна была выносливость вола и покорность овцы. Те немногие, кто пытался бунтовать, объявлялись анархистами и врагами народа. Машина перемолола сопротивление.
И где-то в глубине этого кошмара, среди дыма и копоти, уже зрели семена будущих мировых боен. Ибо тот, кто научился относиться к собственному народу как к расходному материалу, с легкостью применит эту логику ко всему человечеству. Технологии убийства совершенствовались параллельно с технологиями производства. Пулемет Максима уже был изобретен. Оставалось только ждать повода, чтобы запустить конвейер смерти на полную мощность, уже в глобальном масштабе. А пока люди умирали тихо, поодиночке, задыхаясь от угольной пыли, и их смерть не воспевали поэты. Это была смерть без катарсиса, смерть без смысла — высшая форма экзистенциального ужаса...
Глава 9. Карнавал лжи: Желтая пресса и экспорт смерти
К исходу XIX века, когда столетие, начавшееся с надежд романтизма, корчилось в агонии материализма, Америка открыла для себя новый вид оружия, неведомый доселе и по эффективности более мощный, чем шрапнель. Это была Информационная Ложь. Если Гражданская война была трагедией, разыгравшейся на полях сражений, то грядущие конфликты начали режиссироваться в душных редакциях Нью-Йорка, где циничные магнаты вроде Уильяма Рэндольфа Херста и Джозефа Пулитцера решали судьбы наций, макая перо не в чернила, а в желчь и кровь. Родилась «желтая пресса», и с ее появлением понятие истины умерло окончательно. Реальность перестала существовать сама по себе; она стала глиной в руках медиа-баронов, лепивших из нее монстров для развлечения толпы и повышения тиражей.
Утилитаризм достиг здесь своей самой извращенной формы: война стала товаром. Смерть солдата стала заголовком, который продает газету. Страдание стало контентом. В 1898 году, когда в гавани Гаваны взорвался броненосец «Мейн», никто не стал ждать расследования. Газеты уже вынесли приговор. «Помни Мейн! К черту Испанию!» — кричали заголовки, набранные самым крупным шрифтом, который только могла найти типография. Это была массовая истерия, сфабрикованная в промышленных масштабах. Люди, чьи отцы умирали в грязи Вирджинии за идею (пусть и спорную), теперь шли умирать за тираж New York Journal. Патриотизм превратился в условный рефлекс, вызываемый газетной уткой.
Дневник молодого журналиста, работавшего в те дни на «Парк Роу», сохранил атмосферу этого безумия: «Мы здесь не пишем новости, мы их создаем. Мистер Херст сказал нам вчера: "Мне не нужна правда, мне нужен эффект. Если нет трупов, придумайте их. Если нет зверств, нарисуйте их". Я чувствую себя отравителем колодцев. Мы вливаем яд ненависти в уши миллионов, и они пьют его с жадностью. Мы превратили войну в цирковое представление, где билеты оплачиваются жизнями наших парней. Я смотрю на свои руки и вижу на них типографскую краску, которая кажется мне грязнее засохшей крови».
Так началась Испано-американская война, которую госсекретарь Джон Хей цинично назвал «блестящей маленькой войной». Но для тех, кто попал в этот тропический ад, в ней не было ничего блестящего. Это была война, где главным врагом стали не испанцы, а коррупция и некомпетентность собственной интендантской службы. Индустриальная машина, призванная снабжать армию, дала сбой, вернее, она сработала с ужасающей эффективностью ради прибыли, наплевав на человеческую жизнь.
Скандал с «бальзамированной говядиной» стал символом этой эпохи. Крупнейшие мясокомбинаты Чикаго, те самые, где рабочий был сведен к уровню скота, поставляли в армию консервы, сделанные из отходов, падали и химикатов. Мясо было настолько гнилым, что его приходилось заливать формальдегидом, чтобы отбить запах разложения. Солдаты, открывавшие эти банки в душных джунглях Кубы, ели смерть. Тысячи молодых парней умерли не от испанских пуль, а от дизентерии и пищевого отравления, вызванного жадностью подрядчиков.
Письмо капрала из Огайо, умирающего в лазарете под Сантьяго, является приговором всей системе: «Мама, не верь газетам. Здесь нет славы. Я умираю не от раны, я умираю, потому что моя страна накормила меня ядом. Эта тушенка на вкус как труп. Мы валяемся в собственных нечистотах, а офицеры пьют шампанское. Нас продали мясным королям. Я думал, я иду освобождать кубинцев, а оказалось, я просто статья расхода в бухгалтерской книге Армора и Свифта. Скажи отцу, что его медали Гражданской войны были хотя бы за убеждения. Моя смерть — это просто прибыль корпорации».
Это было окончательное развенчание мифа о государстве-защитнике. Государство предстало как гигантский спрут, сросшийся с капиталом, который пожирает своих детей ради дивидендов. Утилитаризм не знает патриотизма. Если выгоднее отравить солдата дешевым мясом, чем кормить его качественным, выбор очевиден. Человеческая жизнь была девальвирована до стоимости банки тухлых консервов.
Но если Куба была трагедией, то Филиппины стали преступлением, которое навсегда запятнало совесть нации, если она еще оставалась. Война против филиппинских повстанцев, начавшаяся сразу после «освобождения» от Испании, превратилась в бойню в джунглях, предвосхитившую ужасы Вьетнама. Здесь американские солдаты, потомки тех, кто боролся за свободу рабов, сами стали карателями и колонизаторами. Расизм, взращенный на Юге и во времена Индейских войн, расцвел здесь пышным цветом. Филиппинцев называли уничижительными кличками, отказывая им в принадлежности к роду человеческому.
Генерал Джейкоб Смит, прозванный «Адский ревун», отдал приказ, от которого содрогнулся даже привыкший ко всему мир: «Я не хочу пленных. Я хочу, чтобы вы убивали и жгли. Чем больше вы убьете и сожжете, тем больше это мне понравится. Я хочу, чтобы Самар превратился в воющую пустыню. Убивайте всех, кто способен носить оружие, начиная с десяти лет». Это был приказ на геноцид. И солдаты выполняли его. Деревни сжигались вместе с жителями. Пытка водой («water cure») стала стандартной процедурой допроса. Человеку вливали в горло галлоны грязной воды, пока его живот не раздувался, а затем прыгали на него. Это делали простые фермерские парни из Айовы и Канзаса, превращенные войной в садистов.
Психологическая трансформация была чудовищной. Марк Твен, ставший к концу жизни мрачным пророком, писал об этом с едким сарказмом: «Мы принесли им цивилизацию. Мы уничтожили их посевы, сожгли их деревни, подвергли их пыткам и загнали остатки в концлагеря. Теперь они просвещены. Мы замарали наш флаг грязью и кровью, и эту грязь уже не отмыть. Мы стали такими же, как старые тирании Европы, только более лицемерными». Экзистенциальный кризис заключался в том, что Америка, считавшая себя «городом на холме», светочем свободы, посмотрела в зеркало и увидела там отражение монстра.
Для солдат, вернувшихся с Филиппин, не было места в нормальном обществе. Они привезли с собой не только малярию и венерические болезни, но и «азиатский взгляд» — взгляд человека, привыкшего к абсолютной вседозволенности насилия. Уровень преступности среди ветеранов Филиппинской кампании зашкаливал. Они не могли вписаться в мирную жизнь, потому что видели, насколько тонок слой цивилизации. Это меняет необратимо.
Сам мир менялся. Женская эмансипация сметала все на своем пути. Мужчины смотрели на это с ужасом и растерянностью. Они потеряли роль воина (война стала грязным бизнесом), они теряли роль единственного кормильца (женщины шли работать телефонистками и машинистками). Журналы для мужчин запестрели статьями о «кризисе маскулинности» (это станет перманентным нытьем, то поднимаясь до истерики, то падая в апатию). Врачи диагностировали у мужчин «неврастению» — нервное истощение от невозможности соответствовать меняющемуся миру. Мужчина стал слабым, нервным, неуверенным в себе существом, прячущимся за газетой. От природы скептик, трус и параноик, он определенно видел в женском поведени некий алгоритм и это его раздражало сильно.
Попытка компенсировать эту утрату мужественности вылилась в культ «суровой жизни» (strenuous life), проповедуемый Теодором Рузвельтом. Спорт, бокс, охота, милитаризм — все это были отчаянные попытки доказать, что «мы все еще мужчины». Но это была искусственная, театральная мужественность. Рузвельт, сам бывший болезненным ребенком, сконструировал себя как гипермаскулинный идол, но за этим фасадом скрывался все тот же страх и неверие в свои силы. Это был мачизм как невроз.
Литература этого периода — натурализм Стивена Крейна и Фрэнка Норриса — окончательно похоронила романтику. В «Алом знаке доблести» Крейна герой бежит с поля боя не из-за трусости, а из-за биологического инстинкта. Человек — это просто животное, реагирующее на раздражители. В «Спруте» Норриса фермеры сражаются не со злодеями, а с Железной Дорогой — безликой, бесчеловечной силой, которая перемалывает их судьбы просто потому, что так устроена экономика. Детерминизм стал новой философией. У человека нет свободы воли; он — щепка в потоке экономических и биологических сил.
К началу XX века атмосфера в обществе стала удушливой. Внешнее благополучие «Прекрасной эпохи» скрывало глубокую внутреннюю гниль. Технический прогресс летел вперед на крыльях электричества и двигателей внутреннего сгорания, но душа человека отставала. Люди чувствовали, что они живут в мире, который стал слишком сложным, слишком быстрым и слишком холодным.
Газета San Francisco Examiner в 1900 году опубликовала редакционную статью, полную апокалиптических предчувствий: «Мы вступаем в новый век, век электричества и стали. Но почему мне так холодно? Мы осветили наши города, но в наших сердцах темнота. Мы научились летать по рельсам со скоростью 60 миль в час, но мы не знаем, куда мы едем. Мы построили империю, но потеряли душу. Наши дети будут жить в мире машин, и я боюсь, что они сами станут машинами — безжалостными, эффективными и мертвыми внутри».
Понятие высших ценностей — веры, любви, самопожертвования — было вытеснено понятиями полезности, выгоды и успеха. Успех стал единственным мерилом праведности. Если ты богат — Бог любит тебя (или естественный отбор на твоей стороне). Если ты беден и болен — ты грешник или генетический брак. Эта социал-дарвинистская мораль, по сути модицифированный под современность кальвинизм (прародитеь капитализма), оправдывала любую жестокость, любое предательство. Она подготовила почву для того, чтобы в грядущей Великой войне миллионы людей были брошены на колючую проволоку без малейших колебаний со стороны генералов и политиков.
Так завершался XIX век. Век, начавшийся с веры в Разум и Прогресс, заканчивался верой в Силу и Манипуляцию. Человек стал одиноким атомом в хаосе вселенной, где нет ни Бога, ни справедливости, а есть только законы физики и рынка. И над всем этим нависала тень грядущей катастрофы, которая была столь фатально неизбежна...
Глава 10. Конвейер рока: Фордизм как литургия расчеловечивания
Начало XX века встретило человечество обманчивой улыбкой «Прекрасной эпохи». Казалось, что кошмары прошлого остались позади, растворились в электрическом свете, заливающем бульвары Парижа, Лондона и Нью-Йорка. Но это был свет в морге. Под тонкой пленкой прогресса и буржуазного благополучия пульсировала черная вена неизбежности. Уроки Гражданской войны в США не были забыты; они были усвоены, систематизированы и возведены в абсолют. Если Грант и Шерман показали, как можно индустриально уничтожать врага, то Генри Форд в 1913 году показал, как можно индустриально уничтожить душу самого создателя, превратив его в живой придаток конвейерной ленты. Запуск сборочной линии в Хайленд-Парке стал не просто экономическим прорывом, это был акт метафизического самоубийства человечества.
Фордизм стал финальной стадией утилитаризма. Человек был расчленен на функции. Больше не требовалось мастерство, не требовался ум, не требовалась даже физическая сила. Требовалась лишь монотонная, ритмичная покорность. Рабочий стоял у движущейся ленты и делал одно движение — закручивал гайку, ставил шайбу — тысячи раз за смену. Девять часов (позже восемь) абсолютной пустоты. Ему запрещалось разговаривать, смеяться, даже свистеть. Это была каторга нового типа, где цепи были невидимыми, но куда более прочными, чем сталь — это были цепи темпа. Машина задавала ритм, и человек, созданный по образу и подобию Божьему, должен был подстраиваться под ритм бездушного железа.
В дневнике итальянского иммигранта Луиджи Барзини, попавшего в жернова Детройта, мы находим описание этого психологического ада: «Я думал, что я человек, но я — рука. Просто правая рука, которая держит ключ. Моя голова мне не нужна, я оставляю ее в шкафчике в раздевалке. Лента движется, как огромная змея, и она никогда не устает. А я устаю. Я прихожу домой и не могу обнять жену, потому что мои руки продолжают делать то же движение. Я кручу гайки во сне. Я ем суп в ритме конвейера. Священник говорит, что у нас есть бессмертная душа, но я думаю, что Форд купил и ее за пять долларов в день. Мы строим автомобили, чтобы другие могли ездить быстро, но сами мы стоим на месте, пригвожденные к полу, пока жизнь проходит мимо по этой проклятой ленте».
Это было окончательное торжество материи над духом. Автомобиль, символ свободы передвижения, рождался в условиях абсолютной несвободы его создателей. В этом кроется чудовищная ирония индустриальной цивилизации: она дает комфорт ценой дегуманизации. Пять долларов в день — неслыханная щедрость Форда — были не платой за труд, а платой за отказ от человечности. Это была взятка, чтобы люди согласились стать биороботами. И они согласились. Очереди у ворот завода растягивались на мили. Голод и нищета гнали людей в это технологическое рабство, и они продавали свое первородство за чечевичную похлебку стабильности.
Интеллектуалы того времени с ужасом наблюдали за этим процессом. Немецкий социолог Макс Вебер писал о «железной клетке» рациональности, из которой нет выхода. Американский поэт Карл Сэндберг видел в Чикаго, городе-мяснике, прообраз будущего мира: «Свиньи визжат, когда им перерезают глотки, но люди на заводах молчат. Их души вырезают тихо, скальпелем хронометража. Я вижу глаза этих парней — в них нет света, в них только отражение металла. Мы создали цивилизацию, где вещи имеют душу, а люди превратились в вещи».
Атмосфера перед 1914 годом была пропитана электричеством грядущей грозы. Мир стал тесным. Колониальный раздел планеты завершился, и великие державы, как хищники в одной клетке, смотрели друг на друга с ненавистью. Гонка вооружений достигла безумных масштабов. Технологии убийства, опробованные на полях Вирджинии и в джунглях Филиппин, теперь тиражировались европейскими концернами — Круппом, Виккерсом, Шнейдером. Пулеметы, скорострельные пушки, дредноуты — все это ждало своего часа. Мир был похож на огромный склад динамита, где дети играют со спичками.
Гибель «Титаника» в 1912 году стала мрачным предзнаменованием, метафорой всей западной цивилизации. Самый большой, самый роскошный, «непотопляемый» корабль, чудо инженерной мысли, столкнулся с ледяным безразличием природы и пошел ко дну, унося с собой полторы тысячи жизней. И что самое страшное — даже в момент гибели действовали классовые законы. Богачи садились в шлюпки, а бедняков из трюмов заперли за решетками, чтобы они не мешали спасению «лучших людей». Оркестр играл вальсы, пока вода ледяным саваном накрывала палубы. Разве это не точная картина мира перед Великой войной? Элиты танцуют на вулкане, уверенные в своей непотопляемости, а миллионы «пассажиров третьего класса» уже заперты в трюмах истории, обреченные на заклание.
Газета New York Times писала после катастрофы: «Мы бросили вызов Богу своими машинами, и Он ответил нам ледяным молчанием. Мы думали, что покорили стихию, что сталь и заклепки сильнее судьбы. Но "Титаник" — это урок смирения, который мы, боюсь, не выучим. Мы слишком горды, слишком влюблены в нашу технику. Мы мчимся в темноте на полной скорости, и впереди нас ждут айсберги пострашнее, чем тот, что плавает в Атлантике». Но никто не слушал. Скорость жизни только нарастала. Футуристы в Италии воспевали войну как «гигиену мира», призывая разрушить музеи и библиотеки, чтобы освободить место для нового, стального человека.
В этом механистическом мире роль мужчины продолжала эрозироваться. Если рабочий на заводе был лишен воли, то буржуа был лишен цели, кроме накопления. Мужчина перестал быть воином и творцом, он стал функцией капитала. И на этом фоне женское движение приобретало все более агрессивные, почти военизированные формы. Суфражистки в Англии и США уже не просили, они требовали. Они били витрины, поджигали почтовые ящики, объявляли голодовки в тюрьмах. Эммелин Панкхерст заявляла: «Мы сломаем этот мужской мир, потому что он гнилой. Мужчины создали цивилизацию смерти. Мы принесем жизнь, даже если нам придется для этого стать фуриями».
Женщины чувствовали слабость патриархата. Они видели, что мужчины потеряли контроль над созданным ими же монстром прогресса. Матриархат наступал не через мягкую силу, а через присвоение мужских методов борьбы — насилия и бескомпромиссности. Мужчины, потрясенные такой наглостью и прямо-таки каким-то пещерным фанатизмом, запутавшиеся в своих неврозах и страхах, отступали. Они уходили в клубы, в спорт, в политические интриги, пытаясь сохранить иллюзию власти, но реальная власть — власть биологическая и моральная — ускользала из их рук.
И вот наступил август 1914 года. Механизм, взведенный полвека назад в Америке, сработал в Европе. Убийство эрцгерцога в Сараево стало лишь поводом нажать на кнопку конвейера. И конвейер заработал. Миллионы мужчин, одетых в одинаковую форму, вооруженных одинаковыми винтовками, были погружены в эшелоны и отправлены на фронт по расписанию, составленному с точностью до минуты. Это была мобилизация не людей, а ресурсов. Генеральные штабы оперировали дивизиями как тоннами угля.
Восторг первых дней войны был последней вспышкой безумия старого мира. Толпы в Берлине, Париже, Лондоне и Петербурге бросали цветы солдатам, кричали «Ура!», женщины дарили поцелуи. Они думали, что это будет похоже на картинки из учебников истории — знамена, кавалерийские атаки, быстрая победа. Они не знали, что едут на бойню, спроектированную по чертежам Чикагских скотобоен, только увеличенную в тысячу раз. Они не знали, что их ждет не поле славы, а грязь Фландрии, иприт, пулеметы и колючая проволока.
Американский посол в Лондоне Уолтер Пейдж писал президенту Вильсону с глубокой скорбью: «Это не война, это крах цивилизации. Все, что мы строили тысячу лет — соборы, университеты, законы, мораль — все это брошено в топку. Я вижу, как уходят лучшие молодые люди, цвет нации, и я знаю, что они не вернутся. Или вернутся такими, что мы пожалеем, что они выжили. Бог покинул этот континент. Здесь правит дьявол, и его имя — Артиллерия».
Утилитаризм войны 1914 года превзошел все самые мрачные фантазии. Человеческая жизнь потеряла всякую индивидуальную ценность. Появилось понятие «живая сила» — брат-близнец трудящейся «рабсилы» — безликая масса, которую нужно бросать на пулеметы, чтобы истощить боезапас врага. Смерть стала индустриальным процессом. Люди умирали не от ненависти врага, а от математического расчета артиллеристов, стреляющих по координатам за десять километров. Солдат даже не видел того, кто его убивает. Он был просто абстракцией на карте секторов.
В США, формально нейтральных, этот процесс воспринимался двояко. С одной стороны — ужас, с другой — колоссальная выгода. Американские заводы заработали на полную мощность, выполняя военные заказы Антанты. Золото Европы текло через океан, превращая Америку из должника в мирового кредитора. Нью-Йоркская биржа переживала бум. Кровь на полях Марны превращалась в доллары на Уолл-стрит. Этот цинизм пропитал общество. «Война — это бизнес, и это хороший бизнес», — шептались в кулуарах клубов магнатов. Моральные терзания отступили перед лицом сверхприбылей.
Но в глубине души каждый чувствовал: мир, который мы знали, умер. Патриархальные представления о чести, благородстве, защите слабых были растоптаны сапогами миллионов солдат. Осталась только голая, страшная эффективность. Экзистенциальный ужас заключался в том, что человек оказался способен на такое. Что культура, религия, философия — все это лишь тонкая шелуха, которая слетает при первом же ударе приклада. Под ней — зверь, но зверь вооруженный пулеметом и инженерным дипломом.
Женщины, оставшиеся в тылу, снова заняли места мужчин у станков, но теперь это было масштабнее. Они стали делать снаряды, которые убивали чьих-то сыновей. Их руки почернели от масла и пороха. Они надели брюки, состригли волосы, стали курить. Война эмансипировала их через приобщение к индустрии смерти. Мужчина на фронте превращался в кусок мяса, ожидающий утилизации, а женщина в тылу становилась производителем средств этой утилизации. Круг замкнулся.
Так, под гул заводских гудков и грохот далекой канонады, человечество вступило в свою самую темную эпоху. Эпоху, когда техника полностью вытеснила душу, когда храбрость стала бессмысленной перед лицом химии и баллистики, и когда человек окончательно осознал свое космическое одиночество и ничтожность...
Глава 11. Мертвые земли
Битва при Вердене в 1916 году была кульминацией немыслимой бойни, черной мессой, где человеческая плоть приносилась в жертву богу Артиллерии в масштабах, немыслимых ни для Данте, ни для Босха. Здесь, на клочке французской земли, пропитанном кровью на метры вглубь, окончательно умерла идея человека как субъекта истории. Человек превратился в биомассу, в гумус, которым удобряли поля сражений ради перемещения линии фронта на сотню метров, чтобы через неделю отступить обратно. Это была война на истощение в самом буквальном, физиологическом смысле слова. Немецкий генерал Эрих фон Фалькенхайн цинично назвал свою стратегию «Ausblutung» — «обескровливание». Целью было не взятие города, не стратегический прорыв, а создание «насоса», который выкачает всю кровь Франции через одну открытую рану.
Верден стал фабрикой по переработке людей в фарш. 300 дней и ночей непрерывной канонады. Земля была перепахана снарядами так, что ландшафт стал лунным. Леса исчезли, превратившись в торчащие из грязи щепки. Деревни были стерты в пыль. И в этом аду, в воронках, заполненных водой, гниющими трупами и экскрементами, жили, сражались и сходили с ума сотни тысяч мужчин. Это был конец индивидуального героизма. Какой может быть героизм, когда тебя разрывает на куски снаряд калибра 420 мм, выпущенный за двадцать километров невидимым врагом? Смерть стала безличной, случайной и грязной.
Письма французских «пуалю» (poilu — волосатый, так называли фронтовиков) из Вердена — это крик души, заглянувшей в бездну. Сержант Марк Блок, будущий историк, писал: «Мы больше не люди. Мы кроты, живущие в грязи. Мы спим на трупах, едим рядом с трупами, и сами мы — отсроченные трупы. Вчера снаряд попал в блиндаж моего взвода. Я собирал то, что осталось от моих друзей, в плащ-палатку. Там были куски мяса, смешанные с землей и обрывками писем из дома. Я не мог отличить Пьера от Жана. Это война не против немцев, это война против человечества. Мы все здесь прокляты...».
В этом котле исчезли последние остатки рыцарской этики. Не было ни фланговых маневров, ни кавалерийских атак. Была только лобовая мясорубка. Пехота шла на пулеметы волна за волной, перешагивая через убитых, чтобы через пять минут лечь рядом с ними. Огнеметы — новое дьявольское изобретение — сжигали людей заживо в их окопах. Химическое оружие заставляло солдат выкашливать собственные легкие, умирая в страшных муках, ослепшими, покрытыми волдырями. Противогаз превращал человека в чудовище с резиновым рылом, лишая его лица, лишая его человеческого облика даже перед смертью. Встреча с таким врагом в тумане хлора была встречей с демоном.
Один из немецких офицеров, Эрнст Юнгер, в своих дневниках описывал это состояние, которое переживает биоробот: «Мы стали машинами. Когда я вижу француза, я не вижу человека. Я вижу мишень. Я нажимаю на спуск, и он падает. Это просто механика. Чувства атрофировались. Жалость — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Мы — новое племя, племя окопов, закаленное в огне и стали. Мы презираем уютный буржуазный мир с его моралью. Здесь, среди развороченных кишок и оторванных голов, рождается новая правда — правда силы». Этот взгляд на войну как на механическую бойню был достаточно типичен для тех, кто был лишен воображения и творческого начала. Ницше хватило недели на войне, чтобы постичь бездну ее трагизма, Юнгера же не задело ничего (ибо задевать было нечего). Другой негодяй, Хайдеггер, в это время работал на метеостанции, сообщая о направлении ветра для корректировки применения отравляющих газов. У этого морали не было вообще никакой (он в принципе не понимал поэзию). Функциональный биоробот и изображающая деятельность пустышка — вот два образца той немецкой Kultur, о которой они что-то там болтали. В следущей войне такие будут сжигать деревни вместе с людьми заживо и считать мешки состриженных волос и вырванных коронок в концлагерях.
Американцы, вступившие в войну в 1917 году, принесли с собой свой прагматизм и свою наивность, которая быстро разбилась о реалии Западного фронта. Они думали, что идут спасать демократию, но попали в технологический концлагерь. Битва в Аргоннском лесу стала для них своим Верденом. Генерал Першинг, воспитанный на кавалерийских атаках времен Индейских войн, пытался применять тактику открытого боя, что привело к колоссальным и бессмысленным потерям. Американские мальчики, «Doughboys», падали тысячами под пулеметами Максима, не успев сделать ни одного выстрела. Их тела висели на колючей проволоке, как тряпичные куклы, гния неделями под дождем.
Санитарные потери были чудовищны. «Испанка» — грипп, который солдаты принесли с собой из траншей в мирные города — убила больше людей, чем сама война. Это была месть природы за нарушение ее законов. Вирус мутировал в условиях антисанитарии и скученности фронта, превратившись в идеального убийцу. Молодые, сильные мужчины сгорали за два дня, захлебываясь собственной кровью. В госпиталях не хватало коек, гробов, могильщиков. Трупы складывали штабелями, как дрова. Это был апофеоз утилитаризма смерти: человека не успевали даже похоронить по-христиански, его просто сваливали в яму и засыпали известью.
В тылу война трансформировала общество до неузнаваемости. Женщины увидели, что мир может функционировать без мужчин. Более того, они увидели, к чему привело мужское правление — к горам трупов и разрушенной Европе. Миф о мужской рациональности и мудрости рухнул. Если это — результат мужской политики, то к черту такую политику. Суфражистки использовали войну как таран. «Мы дали вам сыновей, а вы превратили их в пушечное мясо. Дайте нам право голоса, чтобы мы могли остановить это безумие!» — кричали плакаты на митингах. И мужчинам нечего было ответить тогда (до Олбрайт, Ляйен, Каллас, Мелони и прочих миротворок, крутящих маховик милитаризма так, что даже благополучие собственных стран перестал иметь значение, а от их либеральных высказываний пердернуло бы Мальтуса со всеми социал-дарвинистами).
Участь калек, вернувшихся с «Великой войны», была еще страшнее, чем после Гражданской. Медицина шагнула вперед: она научилась спасать тех, кто раньше бы умер от шока и потери крови. Но она не научилась возвращать им человеческий облик. Появились «люди с разорванными лицами» (gueules cassées). Снаряды сносили челюсти, носы, глаза, оставляя зияющие дыры вместо лиц. Этих людей прятали в специальных санаториях, подальше от глаз публики. Им делали маски из жести, раскрашенные под цвет кожи, с нарисованными усами и глазами. Они жили за этими масками, боясь показать свое лицо даже собственным женам и детям. Это были живые призраки, отверженные обществом, которое не хотело видеть цену своей победы.
Психическая травма поколения была тотальной. «Shell shock» (снарядный шок) — термин, который врачи использовали для описания состояния солдат, переставших реагировать на мир, трясущихся, заикающихся, ослепших от страха. Их лечили электрошоком, считая симулянтами. Их расстреливали за трусость перед строем. Только спустя годы пришло понимание, что психика имеет предел прочности, и этот предел был перейден на Сомме и под Верденом. Миллионы мужчин вернулись домой с искалеченными душами. Они не могли спать, они кричали по ночам, они пили, чтобы забыть звук разрывающихся снарядов и хруст костей под гусеницами первых танков.
Танки — эти железные чудовища, выползшие на поля сражений в 1916 году — стали символом окончательной победы машины. Они давили всё: колючую проволоку, пулеметные гнезда, раненых и убитых. Человек внутри танка задыхался от выхлопных газов и жары, глох от грохота двигателя, но он был защищен броней. Пехотинец снаружи был гол и беззащитен. Танк обезличил войну окончательно. Это была битва механизмов, где люди были лишь смазкой.
Послевоенный мир погрузился в цинизм и гедонизм «Ревущих двадцатых». Это был пир во время чумы, танец на костях. Люди хотели забыть. Они хотели джаза, коротких юбок, автомобилей, кино. Они хотели жить здесь и сейчас, потому что знали: завтра может не быть. Старые идеалы — Бог, Отечество, Семья — казались смешными и наивными. Писатели «потерянного поколения» — Хемингуэй, Ремарк, Фицджеральд — зафиксировали этот крах. В «Прощай, оружие!» герой дезертирует, заключая свой «сепаратный мир», потому что понимает: слова «священный», «славный», «жертва» непристойны рядом с названиями скотобоен, где убивали людей.
Женщины в эту эпоху окончательно закрепили свою победу. Они получили право голоса (в США в 1920 году). Они отрезали косы, надели платья-мешки, скрывающие талию, и стали «флэпперами». Они курили публично, водили машины, смелялись в голос и танцевали чарльстон до упаду. Так они поняли эмансипацию. Они не бросились сочинять симфонии (ведь мужчины запрещали им это), создавать новые направления в мысли, делать научные открытия. Они... танцевали, курили и матерились. Прямо как мужчины! Ничуть не хуже, а еше и получше. Это был бунт против... неужели против морали? Да, викторианской морали. Но в этом бунте была и горечь. Женщины стали свободными, но одинокими. Мужчины, вернувшиеся с войны, были либо физическими инвалидами, либо психологическими развалинами, неспособными к сексу (худший позор). Отношения стали поверхностными. Брак стал условным партнерством, которое можно легко расторгнуть.
Утилитаризм проник в сферу чувств. Фрейд объяснил любовь как либидо, химическую реакцию. Людей начали классифицировать по IQ-тестам (впервые примененным в армии США для отбора новобранцев). Человек стал набором цифр: коэффициент интеллекта, группа крови, номер страхового полиса. Душа была отменена как ненаучное, устаревшее теологическое понятие. Есть только психика, рефлексы и комплексы. Не то, чтоб мужчины в массе своей были прям верующими (мужчина тот еще маловер), — большинств всегда было фарисейским, — но дворянская среда, как и среда крестьянская (ремесленники и купцы — редко), была вкорне пронизана верой, которая создавала вертикаль. Теперь дворянство как сословие исчезло — их место заняли богатеи; исчезло и крестьянство — все перебрались в огромные города. Появился некий пятый класс — буржуа, бюргеры, мещане. А среди них найти человека верующего — это что-то крайне уникальное.
Итак, Первая мировая война закончилась, оставив после себя Еврору в руинах, Россию в огне революции и Америку в золотой клетке изоляционизма и процветания, купленного на крови. Но этот мир был зыбким. Версальский мирный договор был не миром, а перемирием на двадцать лет, как пророчески заметил маршал Фош. Семена новой, еще более страшной войны уже были посеяны в униженной Германии, где истеричный северянин из Бранау уже начинал свои утилитарные визги.
Глава 12. Великая депрессия
Если «Ревущие двадцатые» были пьяным угаром на поминках старого мира, то 1929 год стал холодным душем, который смыл позолоту с идола Капитала, обнажив его ржавый, бездушный каркас. Великая депрессия не просто обрушила биржи; она обрушила веру в справедливость самого мироздания. Внезапно миллионы людей, которые верили в «американскую мечту», в то, что честный труд гарантирует кусок хлеба, оказались выброшенными на обочину жизни, как мусор. И снова, как в Гражданскую войну, как в окопах Вердена, утилитаризм показал свое истинное лицо: человек нужен системе только до тех пор, пока он платежеспособен. Как только он теряет деньги, он теряет право на существование.
Америка погрузилась во тьму. Заводы, еще вчера гудевшие как ульи, замерли, превратившись в памятники человеческой глупости. Трубы перестали дымить, но этот чистый воздух был страшнее смога, потому что он пах голодом. Очереди за бесплатным супом вытягивались на кварталы — серые змеи из людей в поношенных пальто и шляпах, надвинутых на глаза. В этих очередях стояли бывшие клерки, инженеры, фермеры. Мужчины, которые привыкли быть кормильцами, главами семей, теперь стояли с протянутой рукой, униженные, раздавленные. Их маскулинность, их чувство собственного достоинства были уничтожены биржевыми сводками. Они не могли смотреть в глаза своим женам и детям. Они уходили из дома утром якобы «искать работу», а на самом деле просто бродили по паркам или сидели в библиотеках, чтобы не сойти с ума в четырех стенах, где нечего было есть.
Дневник безработного из Детройта, 1932 год: «Я чувствую себя лишним. Я — ошибка в уравнении. У меня есть руки, я умею работать, но моя работа никому не нужна. Вчера я видел, как выливали молоко в канаву, чтобы удержать цены, в то время как мои дети пьют воду. Это безумие. Это преступление против Бога и природы. Капитализм сожрал сам себя, и теперь он доедает нас. Я смотрю на свое отражение в витрине — я вижу старика, хотя мне тридцать пять. В моих глазах страх. Страх не умереть, а жить так, бесполезным куском мяса, который не может защитить свой выводок».
В этот момент природа, словно сговорившись с экономикой, нанесла свой удар. «Пыльный котел» (Dust Bowl) накрыл Великие равнины. Десятилетия хищнической эксплуатации земли, распашки прерий ради наживы, привели к экологической катастрофе библейского масштаба. Земля, лишенная травяного покрова, высохла и поднялась в воздух. Черные тучи пыли, закрывающие солнце на недели, хоронили фермы, дома, трактора. Это была месть матери-земли за изнасилование плугом и жадностью. Люди задыхались. «Пыльная пневмония» косила детей и стариков.
Тысячи семей «оки» (беженцев из Оклахомы и соседних штатов) погрузили свои жалкие пожитки в старые «Форды» и двинулись на запад, в Калифорнию, в поисках земли обетованной. Но Калифорния встретила их не молоком и медом, а дубинками полицейских и колючей проволокой. Местные жители, сами напуганные кризисом, видели в пришельцах угрозу, «саранчу», которая отнимет у них работу. Их называли «белым мусором», загоняли в лагеря, где условия были хуже, чем в хлеву. Здесь, на дорогах Америки, окончательно умер миф о братстве и сострадании. Человек человеку стал не просто волком, а конкурентом за гнилую картофелину.
Джон Стейнбек в «Гроздьях гнева» запечатлел этот исход с документальной точностью. Но реальность была еще страшнее книги. В архивах сохранились отчеты о том, как полиция Лос-Анджелеса выставляла кордоны на границах штата («Bum Blockade»), незаконно разворачивая всех, у кого не было денег. Граждане одной страны не пускали граждан той же страны на свою территорию, обрекая их на голодную смерть в пустыне. Конституция, права человека — все это было растоптано страхом и эгоизмом. Утилитаризм диктовал: «Нам самим мало, пусть они сдохнут где-нибудь в другом месте».
На фоне этого социального распада расцвела евгеника — псевдонаука, ставшая новой религией для элит. Идея о том, что бедность, преступность и алкоголизм передаются по наследству, как цвет глаз, захватила умы «лучших людей». Богатые боялись, что «неполноценные» расплодятся и поглотят цивилизацию. Решение казалось простым и эффективным, как конвейер Форда: стерилизация. США стали мировым лидером в принудительной стерилизации.
В 27 штатах были приняты законы, позволяющие врачам решать, кто имеет право на продолжение рода. Жертвами становились эпилептики, «слабоумные» (под это определение попадали люди с низким IQ или просто плохо образованные бедняки), преступники, морально распущенные женщины. Верховный суд США в деле Бак против Белла (1927) узаконил эту практику. В психиатрических лечебницах и тюрьмах хирурги перерезали фаллопиевы трубы и семенные канатики тысячам людей, часто не говоря им правды, называя это «операцией аппендицита». Это был фашизм в белом халате, замаскированный под заботу об общественном благе. Утилитаризм достиг своего логического дна: человек рассматривался как племенной скот, который нужно селекционировать. «Бракованные особи» должны быть исключены из генофонда. Эта идеология нашла своих самых ревностных учеников в Германии. Современная генетика полностью опровергла эти лженаучные концепции. Не обнаружено никаких генов, отвечающих за уровень интеллекта — это всегда индивидуально (у посредственных людей рождаются гении, но неизвестно почему, хотя очевидно, что дело не в белковых нуклеотидах), алкоголизм — алкоголиком может стать любой (и полностью деградировать за 3-5 лет), бедность — это просто вопрос обстоятельств и преступные наклонности, обычно формируемые средой (если не говорить о садизме и прочих психопатиях, но это вовсе не обязательно преступники, хотя, несомненно, причинают много зда нормальынм людям).
Великая депрессия также нанесла сокрушительный удар по патриархальной семье. «Кризис кормильца» привел к массовому дезертирству мужчин. По статистике, количество разводов снизилось (развод стоил денег), но количество «брошенных семей» (desertion) выросло катастрофически. Мужчины просто уходили за сигаретами и не возвращались. Они становились бродягами, хобо, путешествующими на товарных поездах по всей стране. Это была армия призраков, мужчин, сбежавших от ответственности, от стыда, от глаз своих голодных детей.
.
Психологический климат 1930-х годов был пропитан фатализмом и скрытой агрессией. Гангстеры вроде Диллинджера и Клайда стали народными героями. Люди, грабившие банки, воспринимались как мстители, как Робин Гуды, наказывающие систему, которая ограбила всех. Похороны гангстеров превращались в массовые манифестации. Это был симптом глубокой моральной дезориентации общества.
Кинематограф стал главной фабрикой грез, дешевым анестетиком для масс. Люди тратили последние центы на билет в кино, чтобы на два часа забыть о реальности. «Кинг-Конг», «Унесенные ветром», мюзиклы Басби Беркли — все это уводило в мир фантазий, где добро побеждает, а любовь вечна. Но это была ложь. Реальность ждала у выхода из кинотеатра с протянутой рукой.
К концу 30-х годов воздух снова начал пахнуть войной. Новости из Европы и Азии были тревожными. Но Америка, занятая своим выживанием, не хотела этого слышать. Изоляционизм был защитной реакцией. «Пусть они там, в Европе, сами убивают друг друга. Мы не пошлем наших парней умирать за чужие грехи», — говорили на митингах «America First».
Но история — жестокий режиссер. Она готовила новый акт трагедии, по сравнению с которым депрессия покажется легким недомоганием. Индустриальная мощь США, простаивающая без дела, ждала только одного — военного заказа. И он пришел. Сначала в виде ленд-лиза, а потом — Перл-Харбора. Война снова стала спасением для экономики. Заводы заработали, безработица исчезла. Но цена этого «спасения» была чудовищной — мир должен был сгореть, чтобы Америка могла заработать.
Психика людей, переживших Депрессию, навсегда осталась деформированной. Это «поколение выживших» научилось экономить каждый цент, бояться завтрашнего дня и не доверять никому. Они копили еду, старые вещи, веревки. Они воспитывали детей в строгости, готовя их к худшему. Страх голода въелся в подкорку. И этот страх породил конформизм 1950-х — желание быть «как все», не высовываться, иметь надежную работу и дом с лужайкой. Потому что альтернатива — очередь за супом и пыльная буря — была слишком страшной.
Человек понял, что он ничто без поддержки государства или корпорации. Он согласился на роль винтика в обмен на гарантию безопасности. Свобода была обменена на социальное страхование. Теперь идеалом стал не первопроходец, а бюрократ и менеджер среднего звена.
Глава 13. Атомный рассвет. Как физика убила метафизику
Вторая мировая война закончилась не подписанием капитуляции, а вспышкой, ярче тысячи солнц, над песками Нью-Мексико, а затем над городами Японии. 1945 год стал не просто вехой в истории, он стал точкой невозврата в эволюции человеческого сознания. В тот момент, когда «Малыш» отделился от бомбоотсека «Энолы Гэй», утилитаризм достиг своей абсолютной, божественной власти. Человек присвоил себе право на Апокалипсис. Если раньше уничтожение мира было прерогативой Бога, то теперь эту функцию взяли на себя физики и генералы. Смерть перестала быть трагедией, она стала формулой E=mc², воплощенной в уране и плутонии.
Хиросима и Нагасаки — это не просто города, стертые с лица земли. Это символы того, как технология окончательно победила мораль. Впервые в истории убийство ста тысяч человек заняло доли секунды. Без ненависти, без ярости боя, без риска для убийцы. Пилот Пол Тиббетс, нажавший кнопку сброса, даже не видел лиц тех, кого он сжег. Он видел только облака и приборы. Это была высшая степень абстракции смерти. Жертвы превратились в тени, впечатанные в асфальт — буквально. Фотография «тени человека на ступенях банка» в Хиросиме — это икона новой эпохи. Человека нет, осталась только его тень, след его небытия.
Оппенгеймер, «отец» термоядерной бомбы, цитируя Бхагавадгиту — «Я стал Смертью, разрушителем миров», — выразил экзистенциальный ужас интеллигенции, осознавшей, что наука, призванная просвещать, стала служанкой Танатоса. Но этот ужас не остановил конвейер. Наоборот, началась гонка. Утилитарная логика Холодной войны гласила: чтобы сохранить мир, мы должны быть способны уничтожить его многократно. Доктрина взаимного гарантированного уничтожения (MAD — безумие, какая говорящая аббревиатура!) стала фундаментом геополитики.
Психология человека атомной эры претерпела чудовищную мутацию. Люди начали жить с фоновым знанием о том, что в любой момент, без предупреждения, все может закончиться. Это породило глубокий, подсознательный нигилизм. Зачем строить планы на 50 лет, если завтра может начаться ядерная зима? Зачем хранить верность, честь, традиции, если все это может превратиться в радиоактивный пепел? Жизнь «одним днем», начавшаяся в окопах Первой мировой, стала нормой для всего человечества.
В Америке этот страх был упакован в глянцевую обертку консюмеризма 1950-х. Люди прятались от атомного кошмара в супермаркетах, в новых автомобилях с плавниками, похожими на ракеты, в уютных пригородах (suburbia). Это был великий побег в быт. «Если мы не можем контролировать бомбу, давайте контролировать наш газон». Дом в пригороде стал бункером, крепостью, где мужчина пытался вернуть себе утраченную роль патриарха. Он возвращался с работы, надевал тапочки, включал телевизор и пил мартини. Но за этим фасадом благополучия скрывалась пустота.
Роман «Дорога перемен» Ричарда Йейтса или «Человек в сером фланелевом костюме» Уилсона — это хроники духовного умирания. Мужчины, работающие в корпорациях, чувствовали себя кастрированными. Они не создавали ничего реального, они перекладывали бумаги, продавали воздух (рекламу). Их жизнь была расписана по минутам, как на заводе Форда, только теперь конвейер был офисным. Страх потерять работу, страх не соответствовать стандарту успеха, страх показаться «коммунистом» парализовал волю. Это была эпоха параноидального конформизма, когда фрики соревновались в нормальности, бьясь за титул чемпионов.
Женщины в этой схеме оказались заперты в «золотой клетке» домохозяйства. После того как во время войны они строили самолеты («Рози-клепальщица»), их снова загнали на кухню. Пропаганда трубила: «Место женщины — дома, создавая уют для воина холодной войны». Но женщины, почуявшие вкус независимости, пассивно сопротивлялись, поэтому нужно было их одурманить какой-нибудь дрянью для домохозяек (пока еще не было смартфонов и соцсетей). Депрессия, домашний (или тихий) алкоголизм (англичанки тут вне конкуренции), злоупотребление разрекламированой дрянью (медленно накапливающейся в организме и вызвающей постепеное привыкание) стали эпидемией среди домохозяек. Они чувствовали, что их жизнь бессмысленна, что они — просто обслуживающий персонал домах. Вполне логично, что в итоге это взорвется пассивно-агрессивным феминизмом второй волны в 60-х. Как всегда, женщины будут поносить мужчин, уже совершенно не подбирая выражений, приписывая им все худшее (то есть а себе — все лучшее), не утруждая себя и уж тем более оппонентов аргументацией, а мужчины, как всегда, будут искать хоть какое-то здравое зерно в этой безумной бредятине, тогда как истина совершенно проста и ясна — и мужчины, и женщины забыли о том, что каждый из них — звезда, и оказались просто порабощены капитализмом.
А в это время в Корее, а затем и во Вьетнаме, утилитаризм войны достиг новых вершин цинизма. Вьетнам стал первой «технократической войной». Министр обороны Роберт Макнамара, бывший президент Ford Motor Company, пытался управлять войной как бизнес-проектом. Он ввел метрики: «body count» (подсчет тел). Эффективность подразделения оценивалась по количеству убитых врагов. Это привело к чудовищным последствиям. Солдаты, чтобы выполнить план, убивали мирных жителей, выдавая их за вьетконговцев. Резня в Май Лай — это прямой результат менеджерского подхода к убийству.
Напалм и «Агент Оранж» стали символами этой войны. Америка не просто воевала с армией, она воевала с природой, с джунглями, с генофондом. Дефолианты уничтожали леса, вызывали рак и уродства у детей (и вьетнамских, и американских). Это была война химии против жизни. И снова — полная дегуманизация противника. Вьетнамцев называли «гуками», термитом, который нужно вытравить.
Но Вьетнам сломал хребет американскому мифу о собственной исключительности и праведности. Впервые войну показывали по телевизору. Люди видели горящие деревни и плачущих детей за ужином. Это вызвало когнитивный диссонанс. «Мы — хорошие парни, но мы делаем дела дьявола». Молодежный бунт 60-х — хиппи, антивоенное движение — был отчаянным криком: «Остановите машину!». Дети «отцов в серых костюмах» отвергли ценности родителей. Они отвергли карьеру, деньги, патриотизм. Они хотели любви, свободы и правды.
Но этот бунт был обречен. Система оказалась гибкой. Она проглотила протест, переварила его и выплюнула в виде моды. Джинсы, длинные волосы, рок-н-ролл стали товаром. Утилитаризм капитализма монетизировал даже бунт против себя. К 70-м годам идеализм выдохся, сменившись цинизмом и гедонизмом «эпохи диско».
Психологические последствия для ветеранов Вьетнама были катастрофическими. Их не встречали как героев. Их называли «детоубийцами». Они возвращались в общество, которое их презирало. ПТСР, бездомность среди ветеранов достигли пика. Фильм «Таксист» с Робертом Де Ниро показал этот тип: одинокий, отчужденный ветеран, сходящий с ума в грязном городе, готовый взорваться насилием. Это был портрет человека, которого государство использовало как презерватив и выбросило.
Параллельно шла сексуальная революция, которая окончательно добила старую патриархальную мораль. Изобретение противозачаточной таблетки отделило секс от деторождения. Женщина получила полный контроль над своим телом. Секс стал развлечением, спортом, способом коммуникации, но перестал быть таинством. Семья как экономическая и сакральная единица начала распадаться. Разводы стали нормой. Появились «неполные семьи», где дети росли без отцов. Безотцовщина стала массовым явлением, порождая новые поколения невротиков, ищущих суррогатных отцов в бандах или сектах.
Технократия проникла и в медицину. Рождение и смерть стали медицинскими процедурами. Люди перестали рождаться дома и умирать дома. Они рождались в стерильных боксах и умирали в реанимации, опутанные трубками, под писк мониторов. Смерть была изолирована, спрятана за ширму. Человек потерял контакт с естественным циклом жизни. Он стал бояться смерти панически, потому что она означала «отключение системы», конец функционирования.
К концу 70-х Америка подошла в состоянии глубокого морального похмелья. Уотергейтский скандал уничтожил доверие к власти. Президент оказался лжецом. Нефтяной кризис показал уязвимость экономики. Иранский кризис с заложниками унизил сверхдержаву. Нация чувствовала себя старой, уставшей и бессильной. Джимми Картер в своей знаменитой речи говорил о «кризисе доверия», о том, что люди потеряли веру в будущее.
И тогда на сцену вышел Рональд Рейган с его голливудской улыбкой и обещанием «Сделать Америку снова великой». Но это было величие, построенное на симулякрах. Рейганомика — это триумф финансового капитала над промышленным. Заводы закрывались, превращаясь в «Ржавый пояс». Деньги делались из денег. Биржа, спекуляции, кредитные карты — вот новые двигатели прогресса. Общество потребления вышло на новый виток. «Жадность — это хорошо», — скажет герой фильма «Уолл-стрит» Гордон Гекко. И миллионы поверят ему.
В этой новой реальности места для «старомодной» мужественности, основанной на труде и чести, не осталось вовсе. Героем стал яппи — молодой городской профессионал, циничный карьерист с мобильным телефоном (тогда еще огромным, как кирпич), для которого жизнь — это сделка. А те, кто не вписался — рабочие закрытых заводов Детройта и Питтсбурга — спивались, деградировали.
Атомный век, начавшийся с ослепительной вспышки, к концу столетия перешел в фазу тления. Бомба не взорвалась (пока), но радиация страха, цинизма и безверия отравила грунтовые воды культуры.
Глава 14. Распад реальности и одиночество в сети
Когда дурачок Фукуяма написал свой «Конец истории», ему и невдомек было, что это всего лишь конец истории Америки. В его местечковом и притом, заметим, очень отсталом американском представлении (в США до сих пор используются концепции пост-феодальных времен, а Айвз почитался как новатор с техникой через два века после Баха) либеральная демократия и рыночный капитализм якобы победили. Но история не закончилась; она просто перешла из фазы кровавой драмы в фазу цифровой шизофрении. 1990-е и начало XXI века стали временем, когда человечество добровольно начало строить свою собственную тюрьму — не из камня и стали, а из оптоволокна, пикселей и алгоритмов. Утилитаризм мутировал в Датаизм — веру в то, что Вселенная состоит из потоков данных, и ценность любого явления или человека определяется его вкладом в обработку этих данных.
Интернет, рожденный в Совестском Союзе в ходе подготовки к запуску первой космической ракеты с человеком на борту, то есть для прогрессивных целей, с подачи американцев стал инфернальной паутиной, в которой запуталась человеческая душа. Сначала это было похоже на свободу — доступ к любой библиоотеке, связь с друзьями из любой страны мира. Казалось бы, это должно обогащать культуру всякого человека. Но очень скоро выяснилось, что сеть — это идеальный инструмент контроля и манипуляции. «Большой Брат» Оруэлла оказался наивным ребенком по сравнению с «Большими Данными» поисковых систем.
В этой новой реальности понятие «личности» начало размываться еще сильнее, чем на конвейере Форда. В сети ты не человек из плоти и крови, ты — профиль, набор тегов, история поиска. Ты — товар, который продают рекламодателям. «Если вы не платите за товар, значит, вы и есть товар». Эта фраза стала аксиомой цифровой экономики. Жизнь превратилась в сырье для алгоритмов. Искусственный интеллект изучает нас лучше, чем мы сами себя знаем. Он знает, что мы купим, за кого проголосуем, в кого влюбимся, еще до того, как мы сами это осознаем. Свобода воли, этот последний бастион гуманизма, оказалась фикцией, легко считываемой алгоритмами.
Психологические последствия этой трансформации катастрофичны. Поколение, выросшее со смартфоном в руке (iGen), стало самым одиноким и тревожным поколением в истории. Социальные сети, призванные объединять, на деле разъединяют. Люди сидят в одной комнате, но смотрят в экраны, общаясь с призраками. Иллюзия связи заменила настоящую близость. Лайк — это суррогат живого участия, эмодзи — суррогат живой реакции. Люди стали эмоциональными аутистами, живущими в эхо-камерах, где алгоритмы подсовывают только то, что нравится, укрепляя предрассудки и способствуя деградации.
Мужчины в этом мире оказались в состоянии глубочайшего кризиса. Традиционные мужские роли — добытчик, защитник, лидер — стали токсичными. Маскулинность была объявлена патологией. В постиндустриальной экономике, где главные навыки — коммуникация, эмпатия, многозадачность (традиционно «женские» черты), мужчины, воспитанные на идеалах конкуренции и силы, чувствуют себя неудачниками. Закрытие заводов, автоматизация труда выбросили миллионы «синих воротничков» на свалку истории. Они не могут найти себя в мире барбершопов и смузи.
И над всем этим встает призрак трансгуманизма. Маск вживляет чипы в мозг свиней (логично, конечно, если б он начал с себя), обещая соединить человека с ИИ. Идея проста: человек биологический устарел. Он слаб, он болеет, он медленно думает, он умирает. Надо заменить его на киборга, загрузить сознание в облако. Это финальный аккорд той симфонии смерти, которая началась с пули Минье. Отказ от тела, отказ от человеческой природы ради вечной цифровой жизни. Но будет ли это жизнь? Или это будет вечное функционирование кода в серверах, работающих на энергии угасающего солнца? Человек, начавший с убийства себе подобных на полях сражений, заканчивает убийством себя как вида, растворяясь в машине, которую он создал.
Глава 15. Постчеловеческий финал и эра вечного настоящего
Мы достигли терминальной стадии. Путь, начавшийся в кровавой грязи Спотсильвании, где человек впервые осознал себя куском мяса под прицелом нарезной винтовки, завершился в стерильной прохладе серверных комнат, где человека больше нет вовсе. Остался только «пользователь», «аккаунт», «биоюнит». В 2020-х и 30-х годах XXI века история, как последовательный нарратив борьбы и страстей, остановилась. Наступило время вечного, застывшего «сейчас», время алгоритмической предопределенности, где будущее вычисляется и продается еще до того, как оно наступит. Грохот пушек сменился тихим гудением кулеров, охлаждающих искусственный интеллект, который теперь принимает решения о жизни и смерти с холодностью, недоступной даже генералу Гранту.
Война, этот старый повивальный дед истории, окончательно покинула человеческое измерение. В конфликтах середины XXI века (будь то водные войны или битвы за редкоземельные металлы) нет места даже оператору дрона с его ПТСР. Оператор — это «слабое звено», задержка в 0,2 секунды, которую система не может себе позволить. Теперь воюют рои. Автономные системы летального оружия (LAWS) — стаи миниатюрных дронов, управляемых нейросетью, — зачищают города с эффективностью саранчи. Они не знают жалости, не знают усталости, их нельзя деморализовать. Им не нужно писать писем домой.
Эта постчеловеческая мораль, от которой веет могильным холодом абсолютного рационализма, выражалась так: «Мы решили проблему этики просто: мы убрали этика. Человек не способен принимать решение за микросекунду, взвешивая все факторы сопутствующего ущерба. Алгоритм может. Мы минимизируем потери, максимизируя уничтожение целей. Это гуманизм высшего порядка — утилизировать ровно столько, сколько нужно по формуле, и ни одним человеком больше. Мы превратили войну в хирургию, где скальпель держит не дрожащая рука хирурга, а робот, который не ошибается. Героизм — это баг. Храбрость — это ошибка кода. Идеальный солдат — это скрипт».
Утилитаризм достиг своего абсолютного апогея. Жизнь человека теперь имеет точную, динамически меняющуюся цену, рассчитанную страховыми компаниями и системами социального кредита. Если твой «рейтинг полезности» падает ниже определенной отметки, ты становишься невидимым для системы. Тебе не откажут в обслуживании прямо, нет. Просто твой беспилотный такси не приедет, твой умный замок не откроется, а банковское приложение выдаст ошибку сервера. Это «мягкая смерть», цифровая эвтаназия. Человека не нужно расстреливать у стены; его просто отключают от операционной системы реальности.
В этом мире окончательно победившего комфорта и безопасности психика претерпевает необратимую мутацию, превращая в существ, которых наши предки не признали бы за людей. Эти существа функционируют, они вроде как даже счасливы (на биохимическом уровне), но они не способны на концентрацию воли, на длительное усилие, на творческое создание или разрушение (это давно признано токсичным), на глубокое страдание или на жертвенную любовь. Способность концентрироваться сократилась с трех минут в первой четверти XXI века до восьми секунд во второй — меньше, чем у аквариумной рыбки. Книжонки типа «100 великиъх мудрецов» или ролики в духе «Ницше за 10 минут» признаны глубокой архаикой. Все трагедии, войны и катастрофы просматриваются в потоке с тем же скучающим выражением лица, с каким мы сейчас пытаемся смотреть «Санта-Барбару», изумляясь тому, как, чёрт побери, мы могли залипать на этой чуши каких-нибудь тридцать лет назад? С напряженностью кретинов мы всматриваемся в первые серии «Полицейской академии», пытаясь найти хоть намёк на подобие смешного момента. А ведь когда-то это казалось изумительно свежим! Боже мой... К середине XXI века эмпатия атрофируется полностью из-за полной ее ненадобности. Стерильный мир «Эквилибриума» станет объективной реальностью. Может быть, не буквально, но по духу — практически идеальная иллюстрация.
Блогер под ником ZeroPoint пишет в своем манифесте, который читают миллионы таких же одиноких душ: «Я не чувствую себя живым. Я чувствую себя процессом обработки данных. Я потребляю контент, я выделяю реакции, я генерирую трафик. Мое тело — это неудобный атавизм, который болит, стареет и требует еды. Я жду, когда можно будет загрузить сознание в облако и избавиться от этого мешка с костями. Я не боюсь смерти, потому что я никогда по-настоящему не жил. Я — эхо в цифровой пещере. Мы все здесь призраки, играющие в жизнь, но забывшие правила».
Победа матриархата, о котором бубнел еще Бахофен в XIX веке, свершилась, но вовсе не в виде биологического триумфа женщин или некой абстрактной Великой Матери, а в виде триумфа возведенного в абсолют принципа «Гиперопеки». Корпорации, возобладавшие над отдельными государствами (давний пережиток патриархальности), слились в итоге в единую сущность — Мать-Машину, представляющую собой Суперкомпьютер (из огромных дата-центров по всей планете, а именно в океанах для обеспечения достаточного охлаждения). Она, эта Мега-Корпорация, это и есть Великая Мать, она заботится о нас, она следит за каждым нашим шагом через умные браслеты, она измеряет уровень сахара в крови и уровень кортизола. Она запрещает нам «делать глупости», мы для нее всегда дети, в любом возрасте. 120 лет стерильного здорового существования, которое обещано ледяным замогильным тоном. Мужественность как принцип экспансии, риска и агрессии была признана токсичной и патологической. Ее лечат с детства медикаментозно. Мальчиков, проявляющих «излишнюю активность», приводят к нормальному состоянию послушного потребителя (как уже сейчас в Норвегии).
Мир стал безопасным, мягким, округлым — и невыносимо душным. Конфликт, который был двигателем истории, объявлен злом. Все должны быть согласны, все должны быть толерантны, никто не должен быть обижен. Язык вычищен от любых острых углов. Новояз политкорректности делает невозможным самостоятельное мышление, потому что оно токсично. Это стерильный ад, где нет огня, а есть только бесконечное комфортное Ням-Ням, описанное Лемом за сто лет до этого.
Во второй половине XXI века отношения полов пришли к своему логическому финалу — к полной атомизации. Биологическое размножение стало уделом маргиналов или религиозных фанатиков. В развитом мире дети выращиваются в искусственных матках (эктогенез). Это удобно, это безопасно, это не портит фигуру и не отвлекает от карьеры. Родительство стало профессией, лицензируемой деятельностью. Ребенок — это проект, инвестиция. Генная инженерия (CRISPR) позволяет убрать все дефекты еще на стадии зиготы. Мы создаем людей по дизайну, как машины Форда. Мы вырезали из генома склонность к депрессии, но вместе с ней вырезали и способность к гениальности, к творческому безумию. Мы создаем поколение идеальных середняков, счастливых и пустых.
Мужчины, потерявшие свою биологическую и социальную функцию, массово уходят в виртуал. Миллионы мужчин запираются в своих капсулах и не выходят годами. Они живут в MMORPG, где они — рыцари, маги, покорители галактик. Там, в коде, они реализуют свою тягу к подвигу, которая в реальном мире не нужна и наказуема. Реальный мир для них — это серая пустыня, где они — никто.
Социальное расслоение достигло биологического уровня. Элита, живущая в закрытых анклавах или на орбитальных станциях, использует достижения трансгуманизма, чтобы жить произвольно долго, меняя органы и улучшая когнитивные способности нейроимплантами. Это уже следующая раса после нынешнего (с 1870-х) Homo Utilitaris — Homo Deus, чудовищная биологическая пародия на всесильного Бога. А внизу, в разрушенных климатическими катастрофами городах, живет «бесполезный класс» — люди, чьи профессии съел ИИ. Они живут на безусловный базовый доход, которого хватает на синтетическую еду и дешевый VR-шлем. Их удел — забвение. Их не эксплуатируют, как «рабсилу» и «живую силу» эры Homo Utilitaris, их просто игнорируют. Они — балласт космического корабля «Земля». К Homo Deus только определенные корпоративные эдиты.
Конец XXI-го века. Природа, истерзанная столетиями индустриализации, наносит свой последний удар. Люди живут в условиях перманентного экологического коллапса. За окном умного дома бушуют ураганы, горят леса, наступают океаны. Но этого почти не замечают. Люди живут в ином, виртуальном мире — Метавселенной. Там всегда солнце, там цветут цифровые сады, там нет вымирающих видов. Люди тратят реальные ресурсы (электричество, редкоземельные металлы), чтобы поддерживать эту иллюзию цветущего рая, пока реальный мир превращается в свалку. Это окончательная шизофрения цивилизации: жить в нарисованном дворце, стоя по колено в реальных помоях.
Экзистенциальный трагизм этой эпохи заключается в том, что мы получили всё, к чему стремились. Мы победили голод, мы победили эпидемии, мы почти победили смерть и даже победили неравенство, а значит и ресентимент, потому что об элите никто даже не подозревает (а они буквально возомнили себя «богами»). Все совершенно одинаковы, мужчины и женщины. Никому и в голову не прихоит конфликтовать, ведь неоткуда взяться искрам страсти. Мы создали рог изобилия. Но в процессе этой погони мы потеряли Того, ради кого все это затевалось — Субъекта. Душа не выдержала давления утилитаризма. Она растворилась. Осталась только функция удовольствия и функция избегания боли. Человек превратился в сложный биохимический алгоритм, предсказуемый и управляемый.
Последние записи в дневниках этой эпохи (голосовые логи, потому что никто давно не пишет даже для себя; первой умерла поэзия еще в начале цифровой эпохи, а была неуместной еще в годы Гельдерлина), относящиеся к первой четверти XXII-го века, звучат как эпитафия виду: «Я не знаю, кто я. Я не знаю, зачем я. Мне дали все, но не дали смысла. Мне сказали, что я свободен, но я чувствую себя в клетке из бесконечного выбора, который ничего не значит. Я хочу почувствовать что-то настоящее, даже если это будет боль. Но мне не больно. Мне никак. Это "никак" невыносимо. Я отключаюсь. Надеюсь, там, в темноте, нет вай-фая».
Вот как-то так заканчивается история. Рыцарь мертв. Да здравствует Пользователь!
