Глава I. Дети Солнца на берегах Аида
В 1914 году Австралийский континент, дрейфующий в бирюзовой изоляции южных морей, пребывал в состоянии блаженной, почти младенческой невинности, которую невозможно было найти в старой, циничной Европе. Это была «Terra Australis», земля, где время текло вязко, как патока, под безжалостным солнцем, выжигающим траву до цвета старого, потускневшего золота. Молодая нация, едва успевшая оформить свою федерацию тринадцать лет назад, жила мифом о «буше» — пространстве суровой мужской свободы, где человек мерился силой не с себе подобными, а с безжалостной стихией: засухами, лесными пожарами и бесконечными расстояниями. Когда в августе далекая, полумифическая «Матушка-Англия» объявила войну Германии, Австралия откликнулась не стоном ужаса, а восторженным ревом стадиона, приветствующего начало финального матча. Новость о войне пришла как избавление от провинциальной скуки, как электрический разряд, пронзивший душную атмосферу континента.
Для тысяч молодых людей — стригалей из аутбэка, клерков из Сиднея, фермеров из Виктории и портовых грузчиков из Фримантла — война представлялась не катастофой, а грандиозным, оплачиваемым государством приключением. Это был их шанс увидеть мир за пределами пыльных горизонтов, вырваться из монотонного круговорота стрижки овец и сбора урожая. Они записывались в Австралийские Имперские Силы (AIF) с легкостью отпускников, движимые не столько абстрактным патриотизмом, сколько жаждой действия и обещанными шестью шиллингами в день — поистине королевской платой по меркам того времени, делавшей австралийского рядового самым высокооплачиваемым солдатом в мире. Медицинский отбор первых волн добровольцев был жесточайшим: браковали за малейший дефект зубов или плоскостопие. В результате была сформирована армия физических эталонов — высокие, жилистые люди, с лицами, задубленными ветрами, и телами, закаленными тяжелым трудом. Но их души были девственно чисты от понимания того, что такое индустриальная смерть. Это были «солнечные дети», шагающие в открытую пасть Молоха с белозубыми улыбками, уверенные, что вернутся домой к Рождеству с трофейными касками...
Подготовка в Египте, в тени безмолвных пирамид Гизы, стала для них чистилищем, первым кругом нисхождения в ад. Лагерь Мена, раскинувшийся в пустыне, встретил их пылью, мухами и изнурительной муштрой. Здесь романтический флер начал осыпаться, обнажая грубую, потную изнанку армейского бытия. Австралийцы, эти стихийные эгалитаристы и анархисты по натуре, с трудом переносили британскую классовую спесь и «оловянных солдатиков» офицеров, требовавших безукоризненного отдания чести. Их дисциплина держалась не на страхе наказания, а на племенной, почти первобытной верности (mateship) — кодексе братства, который ставил верность товарищу выше приказов командования.
Египетский период был отмечен не только тактическими учениями, но и чудовищным моральным разложением. Каир с его дешевым, ядовитым алкоголем и злачными кварталами «красных фонарей» стал местом, где тысячи солдат теряли невинность задолго до первого выстрела. Венерические болезни начали косить ряды батальонов эффективнее, чем будущие турецкие пулеметы. Апофеозом этого падения стала знаменитая «Битва при Вассире» в Страстную пятницу 1915 года — массовый погром борделей, устроенный пьяными австралийцами и новозеландцами. Они жгли мебель, выбрасывали рояли из окон и дрались с военной полицией, движимые смутной, неосознанной агрессией, которая искала выхода. Командование с ужасом осознало, что в его руках находится не регулярная армия, а взрывоопасная орда викингов, жаждущая насилия. Они были готовы убивать, но они еще совершенно не знали, что такое умирать.
25 апреля 1915 года стало датой, когда история Австралии раскололась на «до» и «после», а национальный миф получил свое кровавое крещение. Операция по захвату пролива Дарданеллы, задуманная в прохладных лондонских кабинетах Уинстоном Черчиллем как стратегический шедевр по выводу Турции из войны, на деле обернулась трагической импровизацией. В предрассветной, чернильной мгле, когда холодная вода Эгейского моря лизала борта деревянных вельботов, тысячи австралийцев и новозеландцев вглядывались в темный, угрожающий силуэт берега.
Тишина была осязаемой, плотной, тяжелой, как могильная плита. Слышен был только плеск весел, обмотанных тряпками, и тяжелое, прерывистое дыхание тысяч мужчин. Каждый из них был наедине со своим страхом. В этих лодках сидели люди, чье сознание сжималось до размеров винтовки Ли-Энфилд, зажатой между дрожащих колен, и тяжести вещевого мешка, врезающегося в плечи. Экзистенциальный ужас момента заключался в полной неизвестности: они плыли в абсолютную темноту, не зная, что навигационная ошибка из-за сильного течения уже обрекла их на высадку не на пологом, удобном пляже, а прямо у подножия неприступных, изрезанных эрозией скал, которые позже получат имя бухты Анзак. Они плыли прямо в капкан.
Ад разверзся внезапно, словно кто-то щелкнул выключателем. В 4:29 утра, с первым робким лучом солнца, с высоты нависающих скал ударили турецкие пулеметы и винтовки. Тишина разорвалась треском, напоминающим звук рвущейся парусины, только многократно усиленным. Вода вокруг шлюпок мгновенно вскипела от свинца. Пули прошивали деревянные борта насквозь, дробя кости и разрывая плоть сидящих внутри людей, которые даже не успели встать. Те, кто успел выпрыгнуть, оказывались по грудь в ледяной воде, запутываясь в подводных заграждениях из колючей проволоки, падая под тяжестью намокших тридцатикилограммовых ранцев. Море у берега мгновенно, за считанные секунды, окрасилось в густой, багровый цвет. Крики раненых тонули в грохоте, который, казалось, раскалывал череп изнутри и вдавливал глаза внутрь головы.
Здесь, на узкой полоске мокрой гальки, австралийцы впервые столкнулись с реальностью современной войны, разрушившей все их романтические иллюзии. Они поняли: ты — не герой приключенческого романа, ты — кусок мяса, мишень. Смерть была безличной, механической и мгновенной. Она не выбирала лучших, не давала шанса на последнее слово. Пуля просто пробивала голову, превращая здорового, полного сил мужчину, мечтавшего о ферме и семье, в оседающий мешок с костями. Смешались роты и батальоны, офицеры гибли первыми, пытаясь организовать атаку, и цепь командования распалась в первые же минуты.
Но именно в этом кровавом хаосе, где царила паника и смерть, проявился тот самый, специфический, непокорный австралийский дух. Оставшись без офицеров, солдаты не побежали назад, в спасительное море. Они, движимые инстинктом хищников, загнанных в угол, рванулись вперед — вверх, на отвесные глинистые скалы, в колючий кустарник, навстречу огню. Это был не маневр, это был порыв коллективного бессознательного.
Подъем на высоты Ари-Бурну стал эпическим актом коллективной гибели и одновременно невиданного героизма. Это была не классическая война согласно тактике, а спонтанная бойня. Солдаты карабкались по осыпающимся склонам, срывая ногти, цепляясь за корни жесткого кустарника, подтягивая друг друга прикладами винтовок. Сверху на них сыпался град шрапнели и ручных гранат, скатывались камни и тела убитых товарищей. География местности — лабиринт оврагов, узких лощин и острых гребней — превратила бой в серию изолированных, жестоких схваток, где никто не видел общей картины, а видел только врага перед собой.
Здесь, в густом подлеске, где видимость ограничивалась парой метров, война утратила всякий налет цивилизованности XIX века и вернулась к своему первобытному, звериному состоянию. Рукопашные бои в первый день высадки носили характер исступленной, нечеловеческой резни. Австралийцы, многие из которых еще вчера были простыми сельскими парнями, обнаружили в себе темные, атавистические глубины жестокости. Штык, этот длинный, холодный трехгранный кусок стали, стал главным аргументом в споре за жизнь.
Описания этих стычек леденят кровь своим натурализмом... Не было никакого красивого фехтования, которому их учили на плацу. Были глухие, тошнотворные удары прикладами в лицо, превращающие череп в кашу. Был хруст ломающихся гортаней, сдавленных сильными руками стригалей. Было вспарывание животов штыками и ножами. Австралиец, всаживая штык в тело турецкого солдата, чувствовал, как металл скрежещет о ребра, ощущал сопротивление мышц, видел, как гаснет свет в расширенных от ужаса черных глазах врага. Он чувствовал его теплое, зловонное дыхание, смешанное с запахом чеснока.
Это был момент истины, когда тонкая пленка морали и цивилизации отлетала, как шелуха, оставляя голый, пульсирующий нерв выживания. Убить, чтобы не быть убитым самому. Добить раненого, чтобы он не выстрелил тебе в спину. В пылу боя, охваченные адреналиновым безумием, солдаты превращались в берсерков, не чувствующих ни боли от ран, ни чудовищной усталости, ни жалости. Они кричали, ругались, рычали, теряя человеческий облик. Они видели, как их друзья падают с развороченными грудными клетками, и эта картина вызывала не скорбь, а исступлённую, фанатичную яростность...
К вечеру первого дня, когда солнце, абсолютно равнодушное к человеческим страданиям, начало клониться к закату, окрашивая море в цвет крови, берег и склоны были усеяны тысячами тел. Хаос немного улегся, уступив место мрачной решимости. Те, кто выжил, вгрызались в каменистую, неподатливую землю саперными лопатками, крышками от котелков, штыками, даже ногтями. Так родилось легендарное прозвище «диггеры» (копатели) — не как гордое звание, а как констатация жестокого факта: хочешь жить — рой могилу, которая станет твоим домом и крепостью.
Первая ночь на плацдарме была наполнена ужасом, который невозможно передать словами тем, кто там не был. В густой темноте, разрываемой вспышками выстрелов и осветительных ракет, слышались стоны тысяч раненых, лежащих на ничейной земле, между позициями. Их невозможно было спасти; любой санитар, кто пытался вылезти из наспех вырытой ямы, тут же получал пулю снайпера. Этот многоголосый, непрекращающийся хор умирающих, молящих о воде, о матери или о смерти, стал колыбельной для новой австралийской нации... Запах дикого тимьяна и шалфея, раздавленного солдатскими сапогами, навсегда смешался в памяти выживших с металлическим, сладковатым запахом свежей крови, пороховой гари и начинающего разлагаться на жаре мяса.
Психологическое состояние солдат к исходу первых суток балансировало на тонкой грани между кататоническим ступором и истерией. Шок от чудовищного несоответствия ожиданий «легкой прогулки» и кровавой реальности был сокрушительным. Вместо героического марша на Константинополь они оказались заперты на узком, простреливаемом насквозь пятачке земли, прижатые спиной к морю, с которого не было спасения. Осознание того, что отступления не будет, что корабли не придут за ними, порождало мрачный, тяжелый фатализм. Иллюзия собственного бессмертия, свойственная молодости, исчезла без следа. Каждый понимал: он уже мертв, просто пуля с его именем немного задерживается в пути. В глазах товарищей они видели зеркальное отражение своего собственного ужаса — расширенные зрачки, посеревшие, покрытые пылью лица, дрожащие руки, которые судорожно пытаются скрутить самокрутку из дешевого табака. Так, в крови и грязи бухты Анзак, умирали солнечные мальчики 1914 года и рождались циничные, безжалостные профессионалы, которым предстояло пройти через все круги ада в последующие годы.
Глава II. Эвкалиптовый ад
К маю 1915 года яростная, кипящая адреналином динамика первых дней высадки окончательно угасла, уступив место тягучему, монотонному кошмару позиционной войны. Ситуация на Галлипольском полуострове застыла в форме кровавого пата, напоминающего гангрену, поразившую конечность. Австралийский и Новозеландский армейский корпус (ANZAC), запертый на узком, каменистом плацдарме площадью менее двух квадратных километров, оказался в ловушке, которую сам же и выкопал. Этот клочок земли, простреливаемый турецкой артиллерией с господствующих высот насквозь, стал для них вселенной, сжатой до размеров траншеи. Ландшафт, изрытый бесчисленными ходами сообщения, напоминал гигантский муравейник, развороченный сапогом безумного садиста. Здесь, под безжалостным средиземноморским солнцем, сформировался уникальный, чудовищный микрокосм, где законы цивилизованного мира перестали действовать, уступив место дарвиновским законам выживания биологических видов в агрессивной, враждебной среде.
Быт «диггеров» превратился в сюрреалистическую, круглосуточную пытку, где главным врагом стала не регулярная турецкая армия, а сама природа. С наступлением лета жара навалилась на полуостров с библейской жестокостью. Она превращала узкие ущелья и каменистые овраги в раскаленную печь, где воздух дрожал, искажая очертания брустверов, а прикосновение к камням обжигало кожу. Вода стала самой твердой валютой, дороже золота и человеческой жизни, и её катастрофически не хватало. Её доставляли с кораблей на баржах, переливали в старые, ржавые канистры из-под бензина и керосина, отчего теплая, затхлая жидкость имела тошнотворный химический привкус, вызывавший рвотные позывы. Солдаты, чьи губы потрескались до крови и почернели от хронического обезвоживания, в своих лихорадочных снах видели ледяные ручьи Снежных гор или прохладные, тенистые реки Тасмании, но наяву пили эту маслянистую жижу, растягивая каждый глоток как причастие. Гигиена исчезла как понятие, став недостижимой роскошью мирного времени. Мыться было нечем и негде. Форма, пропитанная едким потом, въевшейся пылью и засохшей кровью, превращалась в жесткий, натирающий кожу панцирь, под которым гнили тела.
Но самым страшным, сводящим с ума бичом Галлиполи стали мухи. Это были не обычные насекомые, а миллионная армия, порожденная тысячами гниющих трупов, лежащих на ничейной земле под палящим солнцем. Они были вездесущи, назойливы и агрессивны, словно обладали коллективным разумом, нацеленным на истязание живых. Стоило солдату открыть банку с джемом или тушенкой, от жары превращённой в тошнотворную слизь (даже от сильного голода многие не могли это есть, обходясь галетами — твёрдыми, как кирпич), как еда мгновенно покрывалась черной, шевелящейся, жужжащей коркой. Люди ели, стараясь не смотреть на то, что отправляют в рот, глотая вместе с насекомыми. Мухи лезли в глаза, забивались в нос, в уши, ползали по губам, откладывали личинки в открытые раны. Сон превращался в мучение: лицо приходилось накрывать сеткой или пропитанной потом тряпкой, но насекомые находили любую щель, чтобы добраться до влаги слизистых оболочек. Этот постоянный, низкочастотный зуммер над ухом стал саундтреком распада, вибрацией самой смерти.
Вместе с полчищами мух пришла эпидемия дизентерии, которую солдаты с мрачным юмором окрестили «галлипольским галопом». Болезнь косила ряды защитников Анзака безжалостнее, чем турецкая шрапнель. Крепкие, мускулистые парни, атлеты, которыми еще недавно гордилась нация, на глазах превращались в сгорбленных, трясущихся стариков, в ходячие скелеты с запавшими глазами и землистым цветом лица. Вид полуголых, истощенных людей, сидящих на корточках в пыли, корчащихся от спазмов в животе, часто под огнем снайперов, стал символом тотального унижения человеческого достоинства. Офицеры и рядовые уравнялись в своей физиологической беспомощности перед бактерией. Слабость была такой, что многие умирали не от пуль, а от истощения, просто не в силах подняться со дна траншеи во время атаки.
Ничейная земля — узкая, изрытая воронками полоса смерти между австралийскими и турецкими окопами — представляла собой кладбище под открытым небом, экспозицию ада. Там, среди мотков колючей проволоки, лежали тела убитых в первых, хаотичных атаках. Под воздействием жары они раздувались до гротескных размеров, чернели, лопались, источая невыносимое, густое зловоние. Этот сладковато-приторный, липкий запах разложения пропитал абсолютно все: одежду, еду, волосы, кожу. Он стоял в ноздрях даже во сне, от него невозможно было спрятаться. В редкие часы перемирия для захоронения тел (как знаменитое перемирие 24 мая), когда враги выходили из окопов, чтобы убрать этот гниющий урожай, австралийцы видели в турках не кровожадных монстров, а таких же измученных, заросших щетиной людей, зажимающих носы тряпками, с глазами, полными той же тоски. В эти моменты экзистенциального абсурда, когда убийцы вместе рыли ямы для своих жертв, обмениваясь сигаретами и скупыми жестами, рождалось странное, извращенное уважение к врагу. Турков перестали называть кличкой «Абдул», как на карикатурах; возникло прозвише «Джонни Турк» — турки были достойным противником и товарищем по несчастью, разделяющим с австралийцами и новозеландцами эту выгребную яму истории.
Однако периоды затишья были обманчивы и кратки. Специфика окопной войны в Галлиполи заключалась в чудовищной тесноте и постоянном напряжении ближнего боя. На некоторых участках, таких как печально известный Куиннс-Пост (Quinn's Post), передовые траншеи врагов находились на расстоянии броска гранаты — в пятнадцати, а то и десяти метрах друг от друга. Это создавало невыносимое психологическое давление. Враг был не абстрактной точкой на карте, он был здесь, рядом, за бруствером. Слышно было, как турки переговариваются, как они кашляют, как лязгают затворами, как молятся. Это интимное соседство со смертью разрушало психику медленно, но верно, вытравливая из душ все человеческое. Самодельные бомбы из консервных банок летали туда и обратно днем и ночью. Изобретение перископической винтовки позволило вести огонь, не высовывая головы, но снайперская дуэль не прекращалась ни на минуту. Смерть приходила тихо: мягкий щелчок, и человек, с которым ты только что делил последнюю галету, оседал на дно траншеи с аккуратной дырочкой во лбу, глядя в небо остекленевшими глазами.
Август 1915 года принес апогей жестокости — Битву при Лоун-Пайн (Одинокая Сосна). Это сражение стало квинтэссенцией рукопашного ужаса Галлиполийской кампании. Задача была захватить турецкие траншеи, перекрытые сверху толстыми сосновыми бревнами, что превращло их в темные подземные коридоры. Когда диггеры, нацепив на рукава белые повязки (чтобы отличать своих в темноте), рванулись вперед, они обнаружили, что не могут спрыгнуть в окопы. Им пришлось под ураганным пулеметным огнем срывать бревна голыми руками или прыгать в открытые люки прямо на подставленные штыки врага. То, что происходило внизу, в кромешной тьме и тесноте, не поддается описанию языком военной хроники. Это была бойня в склепе, первобытный хаос...
В узких проходах, где невозможно размахнуться винтовкой со штыком, дрались всем, что попадалось под руку. Ножи, кастеты, саперные лопатки, камни, кулаки, зубы. Люди душили друг друга, выдавливали глаза, рвали глотки. Выжившие описывали эти часы как погружение в абсолютное безумие. Пол траншеи был скользким от свежей крови и вывалившихся внутренностей; солдаты наступали на лица убитых и еще живых раненых, поскальзывались, падали в кровавое месиво, где их добивали ударами сапог и прикладов. В темноте, наполненной криками, хрипами и проклятиями, было непонятно, кто свой, кто чужой — ориентировались на ощупь, на форму каски. Здесь австралийский характер проявился в своей самой мрачной, демонической ипостаси: яростное, молчаливое упорство, отказ отступать даже перед лицом верной гибели. Они дрались не за стратегическую высоту, не за Империю, а за право прожить еще одну секунду. После боя, когда адреналин схлынул, многие сидели среди гор трупов, трясясь мелкой дрожью, не в силах разжать сведенные судорогой пальцы, сжимающие окровавленное оружие. Они смотрели на свои руки, покрытые чужой кровью, и не узнавали их, понимая, что прежние они умерли в этом тоннеле.
Помимо физических ужасов, Галлиполи разрушал душу своей вопиющей бессмысленностью. Солдаты видели, как их товарищи, цвет нации, гибнут сотнями — как в трагической атаке Легкой кавалерии на Нек, где волны людей выкашивались пулеметами за секунды, — ради захвата нескольких метров бесполезной, каменистой пустыни. Чувство, что ими командуют некомпетентные британские генералы, попивающие чай на комфортабельных кораблях далеко в море, перерастало в глухую, холодную, классовую ненависть. Фраза «Львы под предводительством ослов» стала горькой истиной. Австралийцы чувствовали себя преданными, брошенными. Письма домой становились все короче, суше и циничнее. Цензура вымарывала детали, но не могла скрыть тона обреченности.
Осень принесла новые, изощренные страдания. Невыносимая жара сменилась ледяными ливнями, которые превратили окопы в реки жидкой грязи. Траншеи обрушивались, хороня людей заживо во сне. Вода стояла по пояс, смешанная с фекалиями и продуктами разложения. А затем, в ноябре, ударили морозы и снегопады. Для австралийцев, многие из которых никогда в жизни не видели снега, это стало катастрофой. В промокших летних шинелях, без теплого белья, они замерзали насмерть на своих постах, сжимая винтовки окоченевшими руками. Обморожения, «траншейная стопа», пневмония косили тех немногих, кого пощадили пули, дизентерия и тиф. Вид замерзших трупов, твердых как камень, с инеем на ресницах, стал финальным, гротескным аккордом этой симфонии ужаса.
К моменту тайной эвакуации в декабре 1915 года австралийский корпус представлял собой тень самого себя. Физически истощенные, похожие на призраков, морально опустошенные, они покидали этот проклятый полуостров с чувством горького поражения, смешанного с невероятным облегчением и чувством вины. Они оставляли там, в каменистой земле, своих лучших друзей, свою молодость и свои иллюзии. Уходя, они ставили «самострелы» — винтовки, привязанные к канистрам с водой, которые стреляли сами по себе, создавая иллюзию присутствия армии. Эти одинокие выстрелы в пустоту были салютом по погибшим. Галлиполи не стал военной победой, он стал горнилом, в котором сгорела колониальная наивность и родилась нация с трагическим шрамом на сердце. Они уходили молча, обматывая сапоги мешковиной, чтобы не шуметь, оставляя за спиной тысячи деревянных крестов, которые скоро зарастут колючим кустарником. Но они еще не знали, что этот ад был лишь прелюдией. Впереди их ждал Западный фронт, по сравнению с которым Галлиполи вскоре покажется им потерянным раем...
Глава III. Мясорубка Позьера. В пасти индустриального Молоха
Весной 1916 года корабли с ветеранами Галлиполи и тысячами новых добровольцев, жаждущих славы, причалили к берегам Марселя. Для австралийцев, чьи глаза привыкли к выжженной охре египетской пустыни и серым скалам Дарданелл, Франция показалась миражом, сошедшим со страниц детских сказок. Изумрудные поля, аккуратные черепичные крыши ферм, цветущие сады — все это создавало иллюзию возвращения в цивилизацию. Но эта пастораль была самой жестокой ложью в их жизни. Они прибыли не на пикник, а в самое сердце тьмы, в эпицентр «Великой Войны», где конфликт давно перестал быть сражением людей и превратился в «Bataille du matériel» — битву материалов, бездушную и математически выверенную.
Первые месяцы в секторе Армантьер, прозванном «Яслями» (The Nursery), были обманчиво тихими, но уже здесь диггеры начали осознавать масштаб грядущего кошмара. Западный фронт отличался от Галлиполи так же, как современный скотобойный завод отличается от деревенской охоты. Здесь не было места личной инициативе или романтике снайперской дуэли. Здесь царила Артиллерия. Небо над Фландрией не просто грохотало — оно вибрировало, выло и ревело с интенсивностью, которую человеческий мозг отказывался воспринимать как реальность. «Звуковой ландшафт» фронта был плотным, физически осязаемым давлением, от которого лопались барабанные перепонки и текла кровь из носа.
Первым актом трагедии, навсегда изменившим австралийское сознание, стала битва при Фромеле 19 июля 1916 года. Это сражение, задуманное британским командованием как отвлекающий маневр для поддержки наступления на Сомме, обернулось самой катастрофической ночью в истории Австралии. Генерал Хейкинг, британский командующий, бросил 5-ю австралийскую дивизию — свежих, необстрелянных парней — на укрепленный немецкий редут «Сахарная голова» (Sugar Loaf) по абсолютно открытой местности, средь бела дня.
То, что последовало, было не боем, а механизированной казнью. Как только австралийцы перелезли через бруствер, немецкие пулеметы MG-08 открыли шквальный перекрестный огонь. Люди падали не по одному, а целыми рядами, словно скошенная пшеница. Те, кто не был убит мгновенно, повисали на колючей проволоке, превращаясь в дергающиеся мишени. В течение 24 часов Австралия потеряла 5 533 человека убитыми, ранеными и пленными. Ничейная земля под Фромелем была покрыта таким плотным ковром тел, что раненым приходилось ползти по трупам своих товарищей, чтобы вернуться назад. Крики умирающих, слившиеся в единый, нечеловеческий вой, стояли над полем боя всю ночь, сводя с ума выживших в траншеях. Эта бессмысленная бойня, совершенно типичная для англичан буквально в любой войне (само выражение «пушечное мясо» появилось в годы Крымской войны в честь массовых английских атак на русские артиллерийские позиции, находившиеся на холмах, по открытой местности), произвела большое впечатление на неокрепшие умы астралийских жизнелюбов.
Но настоящим схождением в ад, затмившим даже Фромель, стала битва за Позьер (Pozières) на Сомме, начавшаяся в конце июля. Здесь австралийцы столкнулись с концентрацией артиллерийского огня, не имеющей аналогов в истории войн. Деревня Позьер, расположенная на стратегическом гребне, была ключом к немецкой обороне, и обе стороны были готовы стереть ее с лица земли вместе с защитниками и атакующими.
Атака началась в ночь на 23 июля. Под прикрытием «ползучего вала» артиллерии (стены огня, движущейся перед пехотой с расчетной скоростью) диггеры рванулись в темноту. Ландшафт, по которому они бежали, уже не напоминал Землю. Это была лунная поверхность, перепаханная кратерами, заполненными зеленоватой химической жижей и частями тел. Ориентиров не было: дома превратились в пыль, деревья — в расщепленные зубочистки. В этом хаосе развернулись ожесточенные ближние бои за руины и немецкие бункеры.
Рукопашные схватки в Позьере отличались звериной, исступленной жестокостью, порожденной страхом и ненавистью. В подвалах разрушенных домов и остатках глубоких немецких траншей люди убивали друг друга в полной темноте или при свете вспышек взрывов. Длинные винтовки с примкнутыми штыками в тесноте были бесполезны, и в ход шло средневековое оружие: траншейные дубинки с шипами, кастеты, заточенные саперные лопатки и ножи. Особую роль играли гранаты. Это была дуэль на «бомбах Миллса» и немецких «колотушках». Солдаты забрасывали друг друга взрывчаткой с расстояния в несколько метров. Взрывы в замкнутых пространствах бункеров превращали людей в кровавый фарш, контузили, выжигали глаза.
Австралийцы, ворвавшись в немецкие позиции, действовали с холодной эффективностью профессиональных убийц. Пленных в пылу ночного боя почти не брали. Раненых немцев, пытавшихся достать оружие, добивали ударами приклада в голову или штыком в горло. Очевидцы вспоминали, как земля в траншеях становилась скользкой от крови и внутренностей, как приходилось строить баррикады из тел убитых врагов и своих друзей, чтобы укрыться от пуль. Воздух был густым от пыли, запаха кордита, горящей плоти и испражнений — этот «аромат Соммы» навсегда въелся в кожу выживших...
Но захват позиций был лишь прелюдией к главному ужасу. Осознав потерю Позьера, немецкое командование сосредоточило на этом узком участке фронта (всего около полутора километров) огонь сотен тяжелых орудий. Начался методичный, непрерывный артобстрел, который длился неделями. Земля кипела. Снаряды падали с частотой несколько штук в секунду, перемалывая уже перепаханный грунт в мелкую пудру. Диггеры, зарывшиеся в наспех выкопанные, неглубокие «лисьи норы», оказались в ловушке.
В Позьере человек осознал свою абсолютную ничтожность перед машиной. Здесь не было врага, которого можно атаковать штыком. Был только Огонь. Тяжелые снаряды калибра 5,9 дюйма («Jack Johnsons») и 8 дюймов взрывались с силой, способной испарить человека, не оставив даже жетона. Солдаты видели, как их товарищи исчезают в розовом облаке, как части тел разлетаются на сотни метров, повисая на колючей проволоке. Людей засыпало заживо тоннами земли. Те, кто был рядом, пытались откапывать их руками, ломая ногти, слыша приглушенные крики из-под земли, которые постепенно затихали. Часто откапывали уже трупы с забитыми землей ртами и выпученными от удушья глазами.
Моральное состояние австралийских дивизий начало стремительно разрушаться под этим нечеловеческим прессом. Впервые массово проявился «снарядный шок» (shell shock). Это не было трусостью; это был физиологический коллапс нервной системы. Крепкие мужчины, ветераны, которые смеялись в лицо смерти в Галлиполи, превращались в трясущихся, пускающих слюни существ с пустым, отсутствующим взглядом. Они плакали, сворачивались в позу эмбриона или, наоборот, вставали в полный рост под огнем и начинали смеяться истерическим смехом, пока их не убивало осколком. Офицеры с ужасом наблюдали, как их лучшие люди сходят с ума. Официальный историк Чарльз Бин писал, что солдаты в Позьере были «подвергнуты напряжению, которое никогда не предназначалось для человеческого организма».
Экзистенциальный трагизм ситуации усугублялся полной потерей индивидуальности. Смерть в Позьере была лишена всякого смысла и героики. Ты мог быть самым храбрым, самым умелым воином, но твоя судьба зависела только от слепой траектории чугунной болванки, отлитой на заводе в Руре. Солдаты собирали останки друзей в мешки, часто не в силах опознать, кому принадлежит оторванная голова или рука. Это уничтожение телесности, превращение божьего творения в бесформенное мясо, вызвало глубочайший духовный кризис.
Окопный быт в Позьере был адом даже в редкие минуты относительного затишья. Воды не было, еду подносили редко, так как посыльные («runners») погибали один за другим. Солдаты жили среди разлагающихся трупов, которые невозможно было похоронить из-за плотности огня. Трупы были везде: они торчали из стен траншей, служили бруствером, лежали под ногами. Живые ели, спали и справляли нужду в одной и той же яме, в тесном соседстве с мертвецами. Огромные крысы, откормленные на человечине до размеров кошек, бегали по лицам спящих, не боясь ничего. Вши стали частью кожи, вызывая постоянный, изматывающий зуд, который доводил до бешенства.
Среди этого апокалипсиса все же пробивались ростки того самого «mateship» — австралийского товарищества, но теперь оно было окрашено в мрачные, фаталистические тона. Люди делились последним глотком воды, закрывали собой друзей от осколков, вытаскивали раненых под ураганным огнем, зная, что, скорее всего, погибнут сами. Но разговоры стали короткими и циничными. Юмор стал черным, как уголь. Надежда на выживание исчезла, осталась только мрачная решимость продать свою жизнь подороже. Они называли Позьер «кладбищем австралийской армии».
К моменту, когда австралийские дивизии (1-я, 2-я и 4-я) были, наконец, отведены в тыл в начале сентября, они потеряли 23 000 человек за шесть недель — столько же, сколько за восемь месяцев всей Галлиполийской кампании. Но те, кто вышел из этого ада, были уже не теми людьми, что прибыли в Марсель. Они шли молча, сгорбившись, глядя под ноги «взглядом на тысячу ярдов». Они были тенями, призраками. Они принесли с собой ненависть к британскому командованию, которое бросало их в лобовые атаки на пулеметы, и глубокое презрение к смерти. Позьер сломал хребет романтическому восприятию войны. Теперь они знали: война — это не приключение, это гигантская индустриальная машина по переработке живой плоти в мертвую грязь. Они стали профессионалами смерти, циниками, но внутри каждого из них зияла огромная, незаживающая дыра. 1916 год закончился, но он забрал с собой душу нации, оставив взамен лишь бесконечные ряды белых крестов и искалеченных ветеранов, которым предстояло жить с криками Позьера в ушах до конца своих дней...
Глава IV. Ледяная Голгофа и топь Пашендейля
Зима 1916-1917 годов опустилась на Европу ледяным саваном, став самой суровой за последние сорок лет. Для австралийцев, чья кровь была генетически «загустевшей от солнца» южного полушария, эти месяцы стали изощренной физической пыткой. Траншеи на Сомме, еще недавно бывшие морем грязи, превратились в замерзшие, каменные канавы, где любой контакт открытой кожи с металлом винтовки вызывал ожог. Солдаты, закутанные в овчинные тулупы, мешковину и тряпье, снятое с убитых, напоминали первобытных людей, затерянных в ледниковом периоде. Они дрожали так, что не могли прикурить самокрутку, а зубная боль от холода сводила с ума.
Но главным врагом стала не пневмония, а «траншейная стопа» (trench foot). Это гангренозное состояние, вызванное постоянным стоянием в ледяной воде и невозможностью сменить носки, косило ряды эффективнее снайперов. Ноги распухали до чудовищных размеров, кожа становилась восковой, затем чернела и отмирала. Ампутации стали рутиной полевых госпиталей. В этой ледяной пустыне, где даже моча замерзала, не долетая до земли, моральный дух диггеров подвергся жесточайшему испытанию. Они мечтали об эвкалиптовых лесах, о запахе горячей пыли и стрекоте цикад, но открывали глаза и видели серые, свинцовые небеса Пикардии и лица товарищей, посиневшие от холода, похожие на маски мертвецов. Фатализм, зародившийся в Позьере, здесь кристаллизовался в ледяное безразличие к собственной судьбе.
Весна 1917 года принесла не долгожданное тепло, а новую катастрофу, имя которой — Буллекур. Это сражение, состоявшее из двух кровавых актов, стало символом преступной некомпетентности британского командования и бессмысленного, трагического самопожертвования австралийской пехоты. План генерала Хьюберта Гофа, командующего 5-й армией, по прорыву мощнейшей «Линии Гинденбурга» у деревни Буллекур был авантюрой чистой воды. Главная роль в прорыве отводилась не артиллерии, которая должна была перерезать проволочные заграждения, а танкам — новым, капризным и ненадежным машинам. Пехоте приказали идти в атаку без артподготовки, полагаясь на то, что танки сомнут проволоку и подавят пулеметы.
Первая битва при Буллекуре (11 апреля 1917 года) началась с кровавого фарса. Танки, на которые возлагались все надежды, опоздали, сломались, не дойдя до исходных позиций, или застряли в снежной каше. Австралийская пехота 4-й дивизии осталась одна на абсолютно открытом, заснеженном поле, перед рядами нетронутой колючей проволоки, под перекрестным кинжальным огнем немецких пулеметов. То, что последовало дальше, нельзя назвать атакой; это была массовая бойня, кровавая массакра. Солдаты, видя, что танки горят или стоят неподвижно, все равно поднялись и пошли вперед. Они бросались на проволоку, пытаясь перерезать ее ручными ножницами или просто проломить своими телами, создавая мосты из плоти для товарищей, пока пулеметы выкашивали их рядами.
Те немногие, кому чудом удалось прорваться через этот «мясорубочный конвейер» в немецкие траншеи, оказались в смертельной западне. Отрезанные от своих, без связи, без поддержки артиллерии (британские канониры боялись стрелять, думая, что там свои), с быстро заканчивающимися боеприпасами, они приняли бой в лабиринте чужих окопов. Рукопашные схватки в первом Буллекуре отличались звериным отчаянием загнанных крыс. Австралийцы знали, что помощи не будет. Они дрались спина к спине, используя трофейные немецкие гранаты с длинными деревянными ручками, которые нужно было активировать, дергая за шнур. Это были «бомбовые дуэли» в замкнутом пространстве.
В узких, извилистых ходах сообщения люди рвали друг друга на части. Диггеры, известные на всем фронте своим умением обращаться со штыком, пускали его в ход с ужасающей эффективностью. Но против них работала вся мощь немецкой контратакующей машины. Когда патроны кончились, они дрались камнями, прикладами, касками, кулаками. В плен сдавались только тогда, когда уже физически не могли стоять на ногах от ран и усталости. Потери были катастрофическими: более 3000 человек за несколько утренних часов, из них более тысячи пленных — самый большой массовый захват австралийцев за всю войну. Это был удар по национальной гордости, который долго кровоточил.
Вторая битва при Буллекуре (май 1917 года) стала еще более кровавой и затяжной. На этот раз артиллерия работала в полную силу, но и немцы были готовы. Бои за небольшой участок траншей, известный на картах как «ОГ-1» и «ОГ-2», превратились в двухнедельную мясорубку. Земля была перепахана взрывами настолько, что трупы, наспех захороненные в апреле, снова выбрасывало на поверхность. Живые сражались среди мертвых, строили брустверы из тел, прятались за ними от пуль. Запах разложения в теплом майском воздухе стал невыносимым, густым, сладковатым, смешиваясь с едким запахом кордита и хлорной извести, которой посыпали траншеи.
В этих боях проявилась специфическая черта австралийской военной психологии 1917 года — «фатализм мясника». Солдаты, пережившие Позьер и первый Буллекур, перестали бояться смерти; они просто перестали ценить жизнь — как свою, так и чужую. Они шли в атаку с угрюмой, молчаливой решимостью людей, которые выполняют тяжелую, грязную, но необходимую работу. «Нам все равно, где умирать, лишь бы это закончилось», — писал один из капралов в дневнике, найденном позже на его теле. Отношение к британскому командованию и особенно к танкистам сменилось с недоверия на открытую, яростную ненависть. Танкистов, из-за технического провала которых погибли тысячи друзей, австралийцы презирали и, по упорным слухам, даже обстреливали их машины, если те отступали.
Однако настоящий, хтонический ад 1917 года разверзся осенью, во Фландрии, в ходе Третьей битвы при Ипре, вошедшей в историю под проклятым именем Пашендейль. Если Сомма была адом огня, то Пашендейль стал адом грязи. Непрекращающиеся месяцами дожди, смешанные с ураганным артобстрелом, разрушившим древнюю дренажную систему польдеров, превратили поле боя в гигантское, бездонное болото. Грязь была вездесущим, всепоглощающим монстром. Она засасывала людей, орудия, мулов. Раненый, упавший с узких деревянных мостков, проложенных через это море жижи, был обречен на страшную смерть. Он тонул в грязи медленно, захлебываясь, на глазах у товарищей, которые не могли ему помочь, не рискуя утонуть сами. Крики тонущих в грязи по ночам сводили с ума тех, кто сидел в траншеях.
Битва за хребет Менин-Роуд и Полигон-Вуд (сентябрь 1917) стала демонстрацией новой тактики австралийцев — «step-by-step» (шаг за шагом). Под прикрытием плотного, идеально скоординированного артиллерийского вала они брали цель за целью, вгрызаясь в оборону противника. Но цена этих успехов была чудовищной. В условиях, когда винтовки и пулеметы забивались липкой грязью за минуты и отказывали, штык и граната снова стали главными аргументами в споре.
Штурм немецких бетонных дотов — приземистых коробок, извергающих пулеметный огонь, — требовал исключительной храбрости. Небольшие группы смельчаков подползали к амбразурам через грязь, бросали гранаты, а затем врывались внутрь, добивая контуженный гарнизон ножами и прикладами. Внутри дотов стоял невыносимый смрад от пороховых газов, пота, немытых тел и крови. Пол был скользким. Это были короткие, жестокие, интимные схватки в полутьме, где никто не просил и не давал пощады.
Именно там, в Пашендейле, люди окончательно потеряли человеческий облик. Люди, покрытые с ног до головы толстым слоем липкой серой глины, были похожи на големов, вылепленных из грязи самой войной. Различить живого и мертвого можно было только по белкам глаз. Санитары, тащившие носилки по колено в жиже, выбивались из сил через сто метров. Эвакуация одного раненого занимала часы, требовала усилий шести-восьми человек, и многие раненые умирали от шока и переохлаждения, так и не добравшись до госпиталя. Моральное истощение достигло абсолютного предела. Солдаты спали стоя, прислонившись к стенкам траншей, потому что лечь было негде — везде была вода. Галлюцинации от хронического недосыпания стали нормой. Людям казалось, что мертвецы, чьи руки и ноги торчали из грязи повсюду, разговаривают с ними, зовут к себе.
И там же, в Пашендейле, австралийцы столкнулись с массированным применением иприта — «горчичного газа». Это добавило к ужасу грязи ужас химического ожога. Газ, тяжелый и маслянистый, оседал в низинах, в воронках, пропитывал шерстяную форму. Люди не замечали его сразу, но через несколько часов начинался ад. Они слепли, их кожа покрывалась огромными, наполненными жидкостью волдырями, легкие выгорали изнутри. Вид верениц ослепших солдат, держащихся за плечи друг друга, бредущих по мосткам среди бескрайнего моря грязи, стал визуальным символом бессмысленности и бесчеловечности этой войны.
К концу 1917 года Австралийский корпус был на грани открытого бунта. Референдум о введении воинской повинности в Австралии провалился во второй раз — нация, видя бесконечные списки погибших в газетах, отказалась посылать своих сыновей на убой принудительно. Те, кто оставался на фронте — добровольцы, — чувствовали себя забытым, проклятым легионом. Добровольцы 1914 года почти все погибли или были искалечены. Армия держалась на костяке выживших циников и пополнении, которое быстро перенимало этот мрачный фатализм.
Но, парадоксальным образом, именно в этом аду окончательно выковалась национальная идентичность. Они больше не считали себя британцами или подданными Империи. Они были австралийцами — людьми особой породы, которые прошли через самое страшное, что может придумать человечество, и выжили назло всему: назло немцам, назло грязи, назло своим бездарным генералам. Их гордость была мрачной, замешанной на крови, грязи и презрении к смерти. Они знали, что они — лучшая штурмовая пехота в англоязычном мире, «shock troops», но знали и страшную цену этого титула.
1917 год закончился в грязи Фландрии, оставив после себя 38 000 австралийских потерь только в одной битве при Пашендейле. Тысячи тел просто исчезли, поглощенные болотом, лишенные даже могилы. «Диггеры» смотрели в наступающий 1918 год без надежды, с пустым, остекленевшим взглядом людей, которые видели дно ада и знают, что там, внизу, еще много этажей, и спускаться придется до самого конца...
Глава V. Отчаяние Виллер-Бретонне
1918 год начался не с робкой надежды на мир, а с отчетливого, металлического привкуса надвигающейся катастрофы. Германия, освободившаяся от войны на Востоке после краха Российской Империи, собрала последние, отчаянные силы в единый бронированный кулак. Операция «Михаэль», начавшаяся в марте, стала для союзников кошмаром наяву: немецкие штурмовые группы, просачиваясь сквозь утренние туманы и облака иприта, сметали британские дивизии, как карточные домики. Фронт, который казался незыблемым монолитом в течение трех лет, рухнул за несколько дней. Война внезапно перестала быть статичным гниением в траншеях. Она стала маневренной, хаотичной и пугающе быстрой. Дороги заполнились беженцами и отступающими войсками, а горизонт пылал.
Для австралийских дивизий, отведенных на короткий отдых во Фландрии, этот прорыв означал экстренное возвращение в самое пекло. Их, как элитную пожарную команду, бросили на юг, затыкать дыры в прорванной линии обороны, останавливать лавину серых шинелей, катящуюся к стратегически важному узлу Амьен и, потенциально, к Парижу. Диггеры ехали на фронт в переполненных грузовиках и поездах, глядя на панику вокруг, и в их душах зрела холодная, злая решимость. Они понимали: если они не остановят немцев здесь, все жертвы Галлиполи, Позьера и Пашендейля будут напрасны.
В апреле 1918 года австралийцы встали на пути германского наступления у городка Виллер-Бретонне. Это место должно было стать их Фермопилами. Если бы немцы захватили и удержали этот холм, их артиллерия смогла бы расстреливать Амьен прямой наводкой, разрывая логистические артерии союзников. 24 апреля немцы, используя танки A7V и массированные газовые атаки, взяли город. Британская оборона рассыпалась. Австралийским 13-й и 15-й бригадам был отдан приказ, граничащий с безумием: отбить город ночной контратакой. Без предварительной артподготовки, чтобы сохранить внезапность, в полной темноте, по незнакомой местности.
Но именно в этом тактическом безумии проявился мрачный гений австралийской пехоты. Они пошли в атаку не как солдаты регулярной армии, марширующие под барабан, а как стая волков на ночной охоте. В 22:00, в полной тишине, тысячи теней скользнули через ничейную землю. Когда раздался дикий, гортанный боевой клич, от которого у немецких защитников стыла кровь в жилах, было уже поздно. Австралийцы ворвались на позиции врага с яростью берсерков, спущенных с цепи.
Рукопашный бой в Виллер-Бретонне вошел в учебники истории как образец ночного клещевого охвата, но для участников он был просто бойней в темноте. Здесь не было четкой линии фронта. Бой распался на сотни индивидуальных, свирепых дуэлей в яблоневых садах, в разрушенных домах, в подвалах и на горящих улицах. Штык, приклад, траншейный нож — все шло в ход. Австралийцы, многие из которых потеряли братьев в предыдущие годы, дрались с холодной, расчетливой ненавистью, не давая пощады. Пулеметные гнезда, пытавшиеся остановить их, забрасывались гранатами, а расчеты вырезались. Очевидцы вспоминали, как в багровом свете пожаров мелькали перекошенные лица, блестела сталь, и слышался влажный хруст ломающихся костей...
Пленных в ту ночь практически не брали. Действовал негласный, страшный закон: «Никакой пощады». Немцев выкуривали из подвалов, расстреливали в упор, закалывали штыками. Это была месть за все: за газ, за грязь, за убитых друзей. К рассвету город был очищен, а поля вокруг него и улицы были усеяны тысячами тел в форме фельдграу и хаки. Эта победа, одержанная в священный для австралийцев день высадки в Галлиполи, стала поворотным моментом весны 1918 года. Она показала, что немецкое наступление выдохлось, что «фрицы» тоже смертны, тоже боятся и могут бежать. Над руинами школы в Виллер-Бретонне был поднят австралийский флаг, но цена была, как всегда, непомерной.
Лето 1918 года принесло смену декораций, но не облегчение. Австралийский корпус был объединен под командованием своего, австралийского генерала Джона Монаша. Монаш был гением логистики, инженером войны, который верил в «механизированную битву», где танки, авиация и артиллерия должны беречь жизни пехоты. Битва при Амеле 4 июля 1918 года стала его триумфом: идеально спланированная операция, занявшая всего 93 минуты, вместо недель кровавой возни. Впервые австралийцы шли в бой плечом к плечу с американцами, которых они по-отечески, но с долей цинизма учили выживать.
Но для рядового солдата даже самая блестящая стратегическая победа означала грязь, кровь и смерть друзей. Понятие «усталость металла» применимо и к людям. Усталость человеческого материала в Австралийском корпусе достигла критической точки. Диггеры воевали непрерывно с 1915 года. Их нервы были натянуты до звона лопающейся струны. Дисциплина держалась уже не на уставном порядке, а на тончайшей нити личной преданности товарищам и ненависти к врагу. Они стали похожи на сомнамбул: механически чистили оружие, механически ели, механически убивали. В их глазах застыла пустота.
8 августа началось «Стодневное наступление» — финальный аккорд войны. В битве при Амьене, названной Людендорфом «Черным днем немецкой армии», австралийцы вместе с канадцами прорвали фронт, продвинувшись на немыслимые для позиционной войны 11 километров за один день. Но этот успех запустил смертельную гонку. Война превратилась в преследование. Диггеры шли вперед, оставляя за собой сгоревшие остовы танков, разрушенные деревни и свежие могилы. Они спали на ходу, ели на ходу. В батальонах, которые по штату должны были насчитывать тысячу человек, оставалось по 200-300 бойцов. Это были «скелетные батальоны», состоящие из «живых мертвецов» — людей с желтыми от хинина лицами, с трясущимися руками, которые функционировали только на адреналине и роме.
Самым страшным и героическим эпизодом этой гонки стал штурм Мон-Сен-Кантен в сентябре. Эта гора-крепость, господствующая над Соммой, считалась неприступной. Немецкая гвардия окопалась там, готовая стоять насмерть. Монаш бросил на штурм измотанные, малочисленные батальоны. То, что произошло на склонах этой горы, не поддается логическому объяснению. Диггеры, крича как баньши, ругаясь самыми страшными словами, карабкались вверх под ураганным пулеметным огнем. Рукопашные схватки здесь достигли апогея жестокости. Немцы, понимая, что это конец, дрались с отчаянием обреченных. Австралийцы, понимая то же самое, дрались с яростью тех, кто просто хочет, чтобы это все закончилось.
В траншеях на вершине Мон-Сен-Кантен стояла кровь по щиколотку в буквальном смысле. Там не было героев в сияющих доспехах, там были только убийцы и жертвы, меняющиеся ролями каждую секунду. Австралийцы выбивали врага гранатами, выжигали огнеметами, резали ножами. Когда гора была взята, победители падали среди трупов и засыпали мертвым сном, не в силах даже открыть банку с тушенкой. Один из офицеров писал: «Они выглядели не как победители, а как люди, пережившие кораблекрушение»...
К концу сентября, при прорыве «Линии Гинденбурга», моральный надлом стал очевиден. В некоторых подразделениях начались волнения. 1-й батальон отказался идти в атаку, заявив, что они слишком истощены. Это был не бунт трусов, а крик отчаяния людей, которых выжали досуха. «Мы сделали свою работу, мы воевали за десятерых! Пусть теперь воюют янки!» — кричали они офицерам. Монашу и командирам на местах пришлось использовать весь свой авторитет, уговоры, а иногда и угрозы, чтобы заставить людей сделать последний шаг. И они сделали его. Они переплыли ледяной канал Сент-Квентин, вскарабкались на отвесные кирпичные стены и взяли неприступные позиции, прорвав последний рубеж обороны Рейха.
Когда 11 ноября 1918 года в 11 часов утра наступило перемирие, на австралийском участке фронта не было бурной радости. Не было подброшенных в воздух касок, не было песен. Была тишина. Оглушительная, неестественная тишина, которая давила на уши сильнее, чем канонада. Австралийцы сидели в своих окопах или в разрушенных французских сараях, курили, смотрели на серое осеннее небо и просто не могли поверить, что все кончилось. Никто не обнимался. Слишком многие остались лежать там, позади — в грязи Соммы, в песках Галлиполи, в болотах Фландрии, в полях Виллер-Бретонне.
Статистика была чудовищной. Из 416 000 австралийцев, добровольно ушедших на войну (из населения менее 5 миллионов), более 60 000 погибли, 156 000 были ранены, отравлены газом или взяты в плен. Еще десятки тысяч умрут в течение следующих лет от ран и последствий газа. Это была демографическая катастрофа, выкосившая целое поколение молодых мужчин.
Возвращение домой в 1919 году стало последним, затяжным актом трагедии. Они уходили в 1914-м «солнечными детьми», наивными искателями приключений, а вернулись в 1919-м «сломанными людьми». Австралия встретила их парадами, цветами и речами политиков, но страна не узнала своих сыновей. Эти мужчины, хромающие, с пустыми рукавами, с обожженными ипритом легкими, кашляющие кровью, кричащие по ночам от кошмаров, были чужими в этом мирном, солнечном раю...
Общество не знало, что делать с этой армией призраков. Термин «посттравматическое стрессовое расстройство» еще не существовал. Их называли «контуженными» (shell-shocked), считали слабовольными или сумасшедшими, прятали в лечебницы или игнорировали, когда они спивались в дешевых пабах. Экзистенциальный трагизм поколения Анзак (Австралийского и Новозеландского Армейского Корпуса) заключался в том, что они построили новую национальную идентичность на собственной крови, но сами остались за бортом этой новой жизни. Они создали легенду о непобедимом австралийском духе, но цена этого мифа была выплачена их искалеченными душами.
В послевоенные годы они собирались в клубах RSL (Лига Вернувшихся Солдат), в прокуренных комнатах, потому что только там их понимали без слов. Только там можно было молчать и знать, о чем молчит твой товарищ с трясущимися руками. О сладковатом запахе разложения в Лоун-Пайн, о ледяной, чавкающей грязи Позьера, о криках горящих танкистов в Буллекуре, о безумной ночи в Виллер-Бретонне. Война для них не закончилась в 1918 году; она просто перешла в другую, скрытую фазу — в бесконечную, безмолвную битву с тенями прошлого, которые стояли за их спинами, напоминая о каждом пережитом дне.
