Миф о польском происхождении Ф.В. Ницше

Глава первая: Предки по отцу

Фридрих Вильгельм Ницше родился 15 октября 1844 года в саксонской деревне Рёккен, в прусской провинции Саксония (ныне земля Саксония-Анхальт). Имя своё он получил в честь прусского короля Фридриха Вильгельма IV, который покровительствовал его отцу. Семья, в которую он явился на свет, была глубоко укоренена в лютеранском духовенстве. С отцовской стороны мужчины исправно служили приходам, а женщины выходили замуж за священников. Но если вы откроете биографии философа, написанные в XX веке, и попытаетесь проследить его происхождение по отцовской линии до XVI столетия, как это предлагают, например, Р. Дж. Холлингдейл или Курт Пауль Янц, то с удивлением обнаружите, что все эти сведения опираются на работы людей, чья профессиональная квалификация не имеет прямого отношения к генеалогии. Строгого, систематического генеалогического исследования, выполненного профессиональным архивистом-генеалогом, на сегодняшний день не существует. Есть любители, родственники и филологи, чьи выводы несут на себе отпечаток их происхождения, личных счётов и политических пристрастий.

Первым из предков по отцовской линии, о котором сохранились сколько-нибудь подробные сведения, был Фридрих Август Людвиг Ницше (1756-1826), дед философа. Этот человек занимал должность суперинтенданта в Эйленбурге — пост, предполагавший надзор за духовенством округа и, следовательно, достаточно высокое положение в церковной иерархии. Он был не просто пастором, но богословом, оставившим после себя литературный труд: в 1796 году он опубликовал книгу под названием «Гамалиил, или Вечная стойкость христианства». Название это отсылало к фигуре Гамалиила, внука Гиллеля Старшего, одного из самых известных раввинов в иудейской традиции, который, согласно христианским преданиям, был учителем апостола Павла. Труд Фридриха Августа Людвига Ницше, таким образом, располагался в русле просветительской традиции протестантской теологии и демонстрировал определённую широту богословского кругозора.

Женой Фридриха Августа Людвига Ницше была Эрдмут Доротея Краузе (1778-1856), бабушка философа. Она происходила из семьи, также связанной с лютеранской церковью, и, по свидетельствам, провела юность в Веймаре, где была свидетельницей оккупации города французскими войсками и, как утверждалось, имела возможность лично знать Иоганна Вольфганга фон Гёте. Это веймарское окружение бабушки — деталь, которую сам Ницше впоследствии не раз подчёркивал, как бы намекая на причастность своего рода к высотам немецкой культуры. Её брат, как сообщается в некоторых источниках, был профессором богословия. Эрдмут Доротея Краузе пережила своего мужа на три десятилетия и умерла в 1856 году, когда её знаменитому внуку было двенадцать лет.

Сам Фридрих Август Людвиг Ницше, однако, был женат не единожды. От первого брака у него родилось семеро детей, приходившихся Карлу Людвигу Ницше (отцу философа) сводными братьями и сёстрами. Один из этих сводных братьев впоследствии добился успеха в Англии и в определённый момент оказал финансовую поддержку молодому Фридриху Ницше. От второго брака у суперинтенданта родились ещё две дочери — Августа и Розали, которые сыграли важную роль в детстве философа после смерти его отца, взяв на себя заботу о домашнем хозяйстве и воспитании племянника.

Карл Людвиг Ницше (1813-1849), отец Фридриха, родился 10 октября 1813 года в Эйленбурге, в том же году, что и Рихард Вагнер — человек, которому суждено было стать сперва близким другом, а затем идейным противником его сына. Следуя примеру своего отца, Карл Людвиг изучал богословие в Галле, после чего работал наставником принцесс при герцогском дворе в Альтенбурге. Это место давало ему доступ ко двору и возможность завести полезные знакомства. В 1842 году, по распоряжению прусского короля Фридриха Вильгельма IV, он принял пасторство в деревне Рёккен и переехал в дом священника вместе со своей матерью Эрдмут Доротеей и двумя незамужними сёстрами, Августой и Розали. Августа взяла на себя ведение хозяйства, тогда как Розали посвятила себя благотворительности.

Современники описывали Карла Людвига Ницше как человека весёлого и всеми любимого, «образ деревенского священника» — так охарактеризовал его сын Фридрих в юношеских мемуарах, написанных, когда ему было всего четырнадцать лет. Однако за этой внешней благожелательностью скрывалась ранимая натура. Сестра философа, Элизабет Фёрстер-Ницше, впоследствии вспоминала, что её отец был «чрезвычайно чувствительным человеком… любой признак разлада, будь то в приходе или в собственной семье, был настолько мучителен для него, что он уходил к себе в кабинет и отказывался есть, пить или разговаривать с кем-либо». Эта склонность к уединению, как отмечали наблюдатели, впоследствии в очень ярко выраженной степени проявилась и у его сына.

Карл Людвиг Ницше был также близорук — и здесь снова обнаруживается наследственная черта, перешедшая к Фридриху. В 1848 году близорукость стала косвенной причиной несчастного случая, последствия которого оказались роковыми: пастор споткнулся о препятствие, которое из-за дефекта зрения не смог вовремя заметить, и в результате падения получил сотрясение мозга. Удар по нервной системе вызвал череду симптомов, преимущественно церебральных, которые привели к его смерти одиннадцать месяцев спустя, 30 июля 1849 года. Карлу Людвигу было всего тридцать шесть лет. Биографы расходятся в оценке того, было ли это падение единственной причиной болезни или же оно лишь ускорило приближение неизбежного конца, но сам факт остаётся неоспоримым: глава семейства ушёл из жизни, когда его старшему сыну не исполнилось и пяти лет.

Сам Фридрих Ницше, вспоминая об отце в зрелые годы, писал с горечью и одновременно с какой-то отстранённой нежностью: «Мой отец умер тридцати шести лет: он был хрупким, добрым и болезненным существом, которому суждено было пройти бесследно, — он был скорее добрым воспоминанием о жизни, чем самой жизнью».

Нет никаких документальных свидетельств того, что Карл Людвиг Ницше когда-либо высказывал предположения о польском или шляхетском происхождении своего рода. Он был саксонским пастором, сыном саксонского суперинтенданта, и его мир ограничивался приходом Рёккен, герцогским двором в Альтенбурге и университетским Галле. 

Макс Элер, кузен Ницше и многолетний куратор Веймарского архива, систематизировал сведения о более чем двухстах прямых предках философа и заявил, что все они — включая жён — носили немецкие имена и фамилии. Самый ранний документированный предок по мужской линии, согласно Элеру, жил в середине XVII века, носил фамилию в немецком написании «Nietzsche» и был по профессии мясником. Среди предков — крестьяне, ремесленники (плотники, сапожники), торговцы и священники. Ни одного аристократа, ни одного шляхтича, тем более польского. Однако следует подчеркнуть: Элер был не просто архивариусом, а родственником, управлявшим архивом своей кузины Элизабет Фёрстер-Ницше, печально известной сестры философа, систематически фальсифицировавшей его наследие. С начала 1930-х годов Элер был убеждённым фанатиком режима (а таковым мог быть только законченный негодяй), а после смерти Элизабет в 1935 году стал фактическим руководителем архива. Его генеалогические изыскания были выполнены не беспристрастным учёным, а человеком с очевидным политическим и семейным конфликтом интересов. Это первое. Второе: Элер не имел ни малейшего отношения к профессиональной генеалогии и всегда был только любителем и, хуже того, идейно ориентированным пропагандистом. В научной среде вес его изысканий равен нулю и относится сугубо к жанру фольк-хистори или, так сказать, поджанру «фольк-генеалогии». Третье: за «Архивом Ницше», распоряжавшимся наследием философа, всегда и с самого начала (с сестры) скрывался весьма хищный коммерческий интерес. Соответственно, когда это было выгодно для продажи книг, «Архив» (ну, то есть сестра) изображал Ницше как романтического и трагического героя, культивируя образ шляхтича (начиная с 1882-го года, Ницше сознательно культивировал этот образ, почерпнутый с портретов знатных шляхтичей художника Яна Матейко; отсюда гордая осанка, суровый взгляд, гонор в поведении, польский акцент в произношении (Ницше обожал, что за границей его неизменно принимают за поляка и даже не верят, когда он называет себя немцем) и, конечно, его знаменитые усы, прошедшие трансформацию от «стиля» прусского кавалериста до пышных усов шляхтича), но когда «поветрие изменилось», он изображался (уже с подачи кузена) как «абсолютно чистый немец» и в виде доказательства представлялись эти мутные списки и фанатичное желание доказать, будто фамилия Ницше «точно-точно немецкая!», хотя сам Ницше от своих двоюродных бабушек слышал совсем иное и, кроме того, видел фамилию Nicki в Гербовниках в числе шляхетских фамилий герба Радван (относится к древнему дворянству, восходит к XI-му веку ко времени Болеслава II Смелого; официально учреждён в 1407 году). Кстати, к этому же роду относится и фамилия Достоевских, что Ницше прекрасно знал (откуда его особый пиетет к русскому писателю).

Но это было только начало истории.

Затем некто Ганс фон Мюллер (1875-1944) в своей статье «Nietzsches Vorfahren», опубликованной посмертно в 2002 году, попытался опровергнуть легенду о польском происхождении, как будто высказывания фриков имеют какое-то значение для науки. Кто такой этот Мюллер? Он был библиотекарем, получившим докторскую степень за работы по Э. Т. А. Гофману, — браво, но каким боком он относился к профессиональной генеалогии? А почему он не высказывался об астрофизике или палеонтологии? Успех был бы тот же. Затем британец Р. Дж. Холлингдейл, бросивший школу в 16 лет и не имевший даже высшего образования, в своей биографии 1965 года простодушно и даже не задумываясь пересказал выводы Элера. Затем Курт Пауль Янц, автор трёхтомной биографии Ницше (1978), был по образованию музыкантом — альтистом в оркестре. «Тут всё понятно без лишних слов», — как пропел бы Ницше на мотив польского романса (он с раннего детства коллекционировал польские мазурки и сам сочинял много). Наконец, Хауке Райх, составитель «Словаря современников Ницше» (2004), — магистр германистики. Вот, собствено, и вся «база» якобы специалистов по происхождению Ницше. Никто из них не имел профессиональной квалификации в области генеалогии как научно-исторической дисциплины. Никто из них не проводил архивных изысканий по методикам, принятым в генеалогических обществах.

Глава вторая: Предки по матери

Если по отцовской линии Ницше происходил из среды саксонских пасторов, чьи предки на протяжении нескольких поколений были связаны с лютеранской церковью, то род его матери — Франциски Элер — представлял собой несколько иную социальную страту. Здесь также доминировало духовенство, но в более глубокой перспективе обнаруживались корни, уходящие в бюргерско-ремесленную среду тюрингских городов. Именно это сочетание — пасторское служение в третьем поколении и бюргерское происхождение — сформировало ту среду, в которой Франциска Элер выросла и которую впоследствии передала своему сыну, хотя сам философ в зрелые годы будет склонен приписывать материнской линии совсем иные качества.

Следует также подчеркнуть для ясности, чтобы уважаемый читатель имел это в виду: строгого, профессионального генеалогического исследования, выполненного квалифицированным архивистом, не существует. Все сведения, которыми мы располагаем о предках Франциски Элер (матери Ницше), происходят из тех же источников, что и сведения об отцовской линии — от Макса Элера, Ганса фон Мюллера, Курта Пауля Янца и других лиц, чья профессиональная квалификация оставляет желать лучшего. И тем не менее, эти данные — всё, что у нас есть.

Франциска Эрнестина Розаура Элер (1826-1897), мать философа, родилась 2 февраля 1826 года в Поблесе — небольшой саксонской деревне, расположенной менее чем в восьми километрах от Рёккена. Она была шестым ребёнком из одиннадцати в семье лютеранского пастора Давида Эрнста Элера (1787-1859) и его жены Йоханны Элизабет Вильгельмины Элер, урождённой Хан (1794-1876). Семья была многодетной даже по меркам того времени: одиннадцать детей — и все они, по свидетельствам, отличались крепким здоровьем. Элизабет Фёрстер-Ницше, сестра философа, в своей биографии с гордостью отмечала, что «бабушка Элер имела одиннадцать детей», и обе семьи — и Ницше, и Элер — были «сильными и свободными от болезней». Именно это наследственное здоровье, которое сам Ницше, страдавший с юности мигренями, расстройствами зрения и желудочными недугами, унаследовал, по-видимому, не в полной мере.

Сама фамилия «Элер» имеет германское происхождение и относится к категории топонимических фамилий, распространённых в Тюрингии и Саксонии. В отличие от фамилии «Ницше», которая вызывала у самого философа ассоциации со славянским миром, «Элер» была однозначно немецкой и не порождала никаких сомнений относительно своего происхождения. 

Отец Франциски, Давид Эрнст Элер, был фигурой примечательной. Он происходил из семьи, которая на протяжении нескольких поколений была бюргерами и мясниками в Грайце. Лишь он, дед Ницше по матери, стал священнослужителем. Это было восхождение по социальной лестнице: из ремесленного сословия в духовное, что в те времена означало значительное повышение статуса. Но самое интересное заключалось в том, на ком он женился. Его супруга, Вильгельмина Хан, была дочерью владельца поместья в Вэлице и курфюршеского саксонского финансового комиссара по фамилии Хан. Этот человек был настолько богат, что мог позволить передать своей дочери в приданое целый выезд — экипаж, кучера и повариху. Для пасторской семьи это было не просто завидное приданое, а настоящий социальный лифт.

Пфаррхоф в Поблесе, где прошли ранние годы Франциски, мало походил на благочинное пасторское жилище. С его конюшнями, сараями, амбарами, лошадьми, коровами и свиньями он больше напоминал крестьянскую усадьбу. Давид Эрнст Элер, чтобы прокормить многочисленную семью, без тени бюргерского чванства занимался сельским хозяйством, любил ездить на охоту и пользовался большой популярностью в своей общине. Он сочетал в себе, казалось бы, несочетаемые качества: глубокую набожность, почти крестьянскую приземлённость и широчайшие интеллектуальные интересы. У него была великолепно подобранная библиотека, включавшая множество литературных произведений — именно там маленький Фридрих, часто проводивший каникулы у бабушки с дедушкой, познакомился, в частности, с Адальбертом Штифтером. Сам Ницше вспоминал: «Больше всего я любил находиться в кабинете дедушки, и моим величайшим удовольствием было рыться в старых книгах и тетрадях».

По свидетельствам сестры и кузена Ницше (это все данные, какие есть у науки; к сожалению, Гайдн и Гёте ничего не писали об Элерах — немного не тот круг-с), Давид Эрнст Элер обладал обширными интеллектуальными интересами и, как это было принято в лютеранских пасторских домах, придавал большое значение музыке. Сам он играл на фортепиано и устраивал с детьми и гостями домашние концерты, на которых исполнялись даже такие крупные произведения, как «Сотворение мира» Йозефа Гайдна. Кроме того, он собрал необычайно хорошо подобранную библиотеку, содержавшую множество литературных произведений. Именно в этой библиотеке юный Фридрих Ницше, приезжая на каникулы к деду и бабушке, впервые познакомился с некоторыми из своих будущих литературных привязанностей — в частности, с Адальбертом Штифтером, австрийским писателем, чьи идиллические и детализированные описания природы оставили след в ранних вкусах философа. Идиллия нарушилась лишь в 1859 году, когда Давид Эрнст Элер умер в возрасте семидесяти лет. Бабушка Вильгельмина вскоре покинула Поблес и переехала в Мерзебург к одному из своих сыновей.

В этом описании, однако, нельзя не заметить характерную черту, присущую всем биографическим материалам о семье Ницше. Они исходят от его родственников или от людей, тесно с ними связанных, и неизменно окрашены в идиллические, почти агиографические тона. «Дедушка был идеалом целостного человека, который мог гармонично соединять противоречия», — пишет некий ноунейм, но откуда это, собственно, известно? Только из пропаганды кузена Элера в 1930-е, на секундочку, годы (напомню, именно он зафрахтовал наследие Ницше, получив все авторские права на изданное и неизданное в 1935-м году после смерти сестрицы Элизабет, гадившей братцу всю жизнь; отмыть Ницше от этого удалось невероятными усилиями лучших умов Европы только к 2017-му (!) году). 

Йоханна Элизабет Элер, бабушка философа по матери, пережила своего мужа. После его смерти в декабре 1859 года она покинула Поблес и переехала к одному из своих сыновей в Мерзебург, где и провела остаток жизни. Внук, Фридрих Ницше, в последний раз провёл каникулы в Поблесе в 1859 году — том самом году, когда умер его дед. Впоследствии он редко возвращался в эти места, и маленькая церковь в Поблесе, как свидетельствуют источники, со временем превратилась в руины.

Франциска Элер, мать философа, выросла в этой среде — среди одиннадцати детей, в доме, где религиозное благочестие сочеталось с практическим крестьянским трудом, а музыка и книги были частью повседневной жизни. В 1843 году, когда ей было семнадцать лет, она познакомилась с Карлом Людвигом Ницше, пастором соседнего прихода Рёккен. Карл Людвиг, который был на тринадцать лет старше своей будущей жены, произвёл на неё сильное впечатление своей игрой на фортепиано и импровизациями. Свадьба состоялась 10 октября 1843 года, и Франциска переехала в дом пастора в Рёккене, где ей предстояло жить вместе со свекровью Эрдмут Доротеей Ницше и двумя незамужними золовками, Августой и Розали.

Это совместное проживание оказалось для Франциски нелёгким испытанием. Свекровь, Эрдмут Доротея Ницше, была, по описаниям, властной женщиной, которая стремилась контролировать всё домашнее хозяйство. Франциска, более мягкая и уступчивая по характеру, вынуждена была подчиняться. После смерти Карла Людвига в 1849 году вдова с двумя детьми — Фридрихом и Элизабет — продолжала жить под одной крышей со свекровью и золовками, переехав в Наумбург, где семья Ницше обосновалась весной 1850 года. Только после смерти Эрдмут Доротеи в 1856 году Франциска смогла, наконец, отделиться и создать собственное независимое домохозяйство.

Сама Франциска Ницше была, по свидетельствам, женщиной глубоко религиозной и строгих правил. Она принадлежала к тому типу лютеранок XIX века, для которых вера была не просто ритуалом, но определяющим принципом всей жизни. Когда её сын Фридрих в 1865 году, после всего лишь одного семестра, оставил изучение теологии и сосредоточился на филологии и философии, это стало для неё тяжёлым ударом. Однако она предпочла не вступать с сыном в открытый конфликт, а его сочинения она просто не читала — ей было достаточно названий. Та самая женская «глубина».

В 1882 году между матерью и сыном произошёл разрыв, когда Элизабет, сестра философа, рассказала семье о скандальных, с её точки зрения, отношениях Фридриха с дочерью немецкого генерала Луизой фон Саломе (она родилась в России и считала себя наследницей трёх европейских культур — русской, немецкой и французской, отлично зная их, что произвело на Ницше большое впечатление, поскольку он — поначалу, во всяком случае — увидел в ней ровню; излишне говорить, что она бросила его ради посредственности — предсказуемо до одурения). Фридрих был возмущён тем, что семья вмешивается в его личную жизнь. Этот эпизод, как и многие другие в биографии Ницше, демонстрирует сложную динамику внутри семьи: мать, желавшая для сына традиционного брака и обывательской жизни (а не дионийского безумия с розенкрейцеровской «химической свадьбой» для магического соединения противоположностей, дабы родить звезду), и сын, всё более отдалявшийся от тех ценностей, которые она исповедовала.

Тем не менее, когда в 1889 году Ницше впал в состояние, потребовавшее постоянного ухода, именно Франциска взяла на себя заботу о нём. Она, наконец, заполучила его (от матери и сестры, которых он называл в письмах «чудовищами», он бежал всю жизнь, причём как можно дальше; «родную» Саксонию терпеть не мог, Пруссию — ненавидел), перевезла в Наумбург и ухаживала за ним до самой своей смерти в 1897 году. Сохранились её письма к другу Ницше Францу Овербеку, изданные в 1937 году Эрихом Подахом под названием «Больной Ницше. Письма его матери Францу Овербеку», которые представляют собой ценный для читательской публики, но малоинтересный для науки источник сведений о последних годах жизни философа.

После смерти матери Ницше оставался на попечении своей сестры Элизабет, которая превратила его наследие в идеологический инструмент. В этом контексте особое значение приобретает фигура Макса Элера — сына Оскара Ульриха Элера (1838-1901), брата Франциски. Макс Элер, родившийся 29 декабря 1875 года, был, таким образом, племянником философа по материнской линии. Он был шовинистом (эту публику Ницше, живя в нейтральной Швейцарии и считая себя панъевропейцем (несмотря на то, что Ницше был совершенно аполитичен, его идеологическую позицию условно, но довольно точно можно определить как «аристократический космополитизм», — для Ницше имело значение только, с позволения так сказать, «качество» человека, потому что сверхчеловек рождается из настоящего человека, является его превосходной степенью; шовинист является прямым антиподом, потому что полагает, что возможно быть «превосходным» благодаря обыкновенной биологии, что абсолютный нонсенс с точки зрения «аристократического космополитизма»), глубоко и горячо ненавидел), сделал военную карьеру в Германской империи, дослужившись до звания майора, а после Первой мировой войны поступил на работу в «Архив Ницше» в Веймаре, которым руководила его кузина Элизабет Фёрстер-Ницше. После её смерти в 1935 году он стал фактическим главой «Архива». Будучи убеждённым фанатиком режима с начала 1930-х годов, Элер пытался популяризировать идеологическое прочтение Ницше, хотя, конечно, больше всего в этом плане усердствовал негодяй Хайдеггер (я так и не пойму никогда, почему эту скотину не повесили). После поражения Германии во Второй мировой войне он был заключён в тюрьму советскими властями в Веймаре и умер в марте 1946 года.

Как уже было сказано, польский образ, который сам философ сознательно и усердно создавал, поначалу вовсе не отрицался. Наоборот, это всячески подчёркивалось, чтобы добавлять судьбе Ницше трагизма. Сын лютеранского пастора, имеющий манеру густо краснеть при всякой пошлости (в строгом каноническом смысле Ницше, конечно, прожил жизнь истинного праведника), — это не очень удачный коммерчески типаж; мятежный шляхтич, чьи предки — польский граф Ницки герба Радван — были изгнаны из католической Польши из-за своих убеждений, — вот это уже ничего! Кроме того,Ницше с годами буквально перерождался в шляхтича, год за годом. Это выглядело настолько удивительно, что его неизменно принимали за поляка. «Да нет же, я немец», — смущённо говорил Ницше. «Не может быть!», - восклицали те же поляки, которых он встречал. — «Вы, конечно же, поляк! Никаких сомнений!». Ницше обожалд такие эпизоды. 

В письме к Георгу Брандесу от 10 апреля 1888 года Ницше писал: «Тип, кажется, хорошо сохранился, несмотря на трёх немецких матерей». Иными словами, он признавал, что его прямые предки по женским линиям были немками, но утверждал, что доминантный славянский тип отца перекрывал их влияние.

Возможно, ответ кроется в древних славянских субстратах, присутствовавших в населении Тюрингии и Саксонии. Эти земли были заселены славянскими племенами (сорбами, лужичанами) задолго до того, как в ходе поползновений туда пришли немцы. И многие немецкие семьи, особенно в деревнях, могли иметь отдалённых славянских предков. Фамилия «Ницше» сама по себе могла иметь славянское происхождение (от уменьшительной формы имени «Николай»), но для Ницше-филолога это было слишком просто. Это вроде как унижало его интеллект.

Квазиисследователь Элер якобы проследил «более двухсот» (это явная ложь!) предков Ницше, настаивал на том, что все они носили немецкие имена и фамилии. Однако возникает резонный вопрос: не были ли его исследования «искажены антипольской идеологией Гитлера?», как выразился в 2012 году польский журнал Focus. Ведь в нацистской Германии признание славянского происхождения кого бы то ни было, тем более национального философа, было политически нежелательным. Элер, как фанатик, мог сознательно «онемечивать» родословную Ницше, чтобы привести её в соответствие с доктриной. Это ставит под сомнение любые его утверждения априори.

Что касается Мюллера, чья работа «Nietzsches Vorfahren», написанная во времена режима в 1935-37 годах (нейтрально, как же), считается квазиопровержением легенды о польском происхождении, то и здесь не всё чисто. Мюллер, как и Элер, не был профессиональным генеалогом. Более того, он «как ни странно, сам способствовал возникновению мифа, чтобы затем опровергнуть». Это звучит почти как детективная история: Мюллер, работая в «Архиве Ницше», возможно, сам участвовал в создании тех документов, которые потом разоблачал. Ох уж, эти лукавые германцы.

Научного консенсуса по сей день нет ввиду отсутствия собственно научных работ. Мнение каких-то альтистов и библиотекарей, равно как английских панков и неких специалистов по германистике, знаете ли, в исторической науке имеют весьма мало веса. Мало ли, кому что взбредёт в голову, это никак не отменит западно-балтийский антротип Нишце, древнюю славянскую местность рождения (само название Рёккен — искажение славянского названия, вероятно, от Ракитно или Ракитино) и то, что церковь стоит на древнем, ещё доримском (изначально это была католическая церковь), славянском капище. Генетика показывает до 70% славянских генов в этих краях, а правительство земель официально разрешает самоидентификацию Wendisch (Венед) для тех немцев, которые считают себя потомками славян, что является ренессансом в Восточной и Северной Германии, где славяне и жили (правильней говорить балто-славяне, потому что венеды разделились на балтов и славян в IV-м веке, но жили там гораздо раньше; венеды не ограничивались этими землями и продвигались на запад по южному побережью Балтики, создали колоиию на востоке Нидерландов и перебрались затем и в Британию, дойдя жо Эдинбурга; даже и сейчас среди англичан можно встретить уникальный венедский тип, который ужн не встречается среди самих славян и балтов, но сохранился в Англии, как это обычно бывает, законсервировавшись на крайней периферии; были и шотландские кланы венедского происхождения, но их судьба мне неизвестна; как показывает генетика, исследующая останки викингов, среди них также было много венедов; с викинговскими же завоеванивми, венеды попали уже в Ирландию).

Хотя важен, конечно, только научный консенсус, в рамках личного мнения позволю заметить, что не нахожу ничего удивительного в том, что жители Саксонии и Тюрингии колоссально отличаются от жителей Рейнланда и Франконии, где был совершенно другой этногенез. Посмотрите на лицо Шеллинга (типичный венед) и Гёте («франк», хотя до сих пор непонятно, кто такие «франки»; в ходе истории они разделились на немцев и французов) — даже не предположить, что это представители одного народа. Их объединял только язык, да и тот придуман был в конце XVIII-го века, чтобы немцы могли понимать друг друга. Тем не менее, до сих пор в Гамбурге говорят на совершенно другом языке (один из нидерландских диалектов), чем в Аугсбурге (какая-то троглодитская помесь кельтского, вульгарной латыни и чего-то времён неолита).

Фактически, по материнской линии Ницше происходил из бюргеров и священников. Его мать, бабушка и прабабушки были немками. Все задокументированные предки носили немецкие имена. И в этом заключается ключевая драма: по матери Ницше был тем, от чего он впоследствии так стремился отмежеваться, — «просто немцем». Именно от неё, по его собственным словам, он унаследовал «немецкую кровь». Франциска была глубоко верующей женщиной, которая была «очень разочарована, когда её сын после всего лишь одного семестра бросил изучение теологии». Она не понимала его философии и, вероятно, избегала обсуждать её с ним «из любви к своему „сердечному сыну“». Ох уж, эта немецкая сентиментальность.

Глава третья: Легенда о польском шляхетстве. От семейного предания до философского манифеста

Теперь мы подходим к самому загадочному и драматичному узлу всей этой истории. Документальная картина, насколько она известна, ясна: со стороны отца — саксонские крестьяне, ремесленники и священники; со стороны матери — такие же саксонские бюргеры и пасторы. И тем не менее, сам Фридрих Ницше настойчиво, страстно и публично утверждал обратное. «Я — чистокровный польский дворянин, без единой капли дурной крови», — писал он в автобиографическом «Ecce Homo» (1888). «Мои предки были польскими дворянами; от них я унаследовал свои инстинкты, включая, возможно, и liberum veto». В письме к датскому критику Георгу Брандесу от 10 апреля того же года он уточнял: «Мои предки были польскими дворянами (Ницки); тип, кажется, хорошо сохранился, несмотря на трёх немецких матерей. За границей меня обычно принимают за поляка — в этом году в регистрационной книге иностранцев в Ницце я записан как поляк».

Идея о польском происхождении не возникла у Ницше внезапно в последние годы его сознательной жизни, хотя в образ он плотно вошёл в 1882 году. В записи 1883 года он прямо указывает на источник этой веры: «Меня учили, что происхождение моей крови и моей фамилии восходит к польским дворянам, которых звали Niëtzky и которые примерно сто лет назад покинули свою родину и отказались от своего дворянства, уступая наконец невыносимым религиозным притеснениям: они ведь были протестантами». Формулировка «меня учили» (man hat mich gelehrt) означает, что легенда была частью семейного воспитания. Квазиисследователь Янц и вслед за ним, не утруждая себя никакими исследованиями (даже квазинаучными), практически все биографы сходятся на том, что эту историю мальчику рассказывала, вероятнее всего, его бабушка по отцу Эрдмута Доротея Ницше, урождённая Краузе, женщина, пережившая наполеоновские войны и жившая в Веймаре во времена Гёте.

Бабушка Эрдмут, как отмечалось ранее (или нет, не помню; не нахожу это фундаментальным), имела знакомства при дворе. Однако никаких документальных подтверждений того, что именно она рассказывала внуку о польских корнях, не существует. Другая версия, более правдоподобная, связывает возникновение легенды с пребыванием Ницше в Швейцарии и Италии, где его действительно нередко принимали за поляка. Сам философ с готовностью ухватился за это обстоятельство и превратил его в доказательство своей особой расовой принадлежности.

В тетрадной записи 1882 года Ницше с гордостью перечисляет случаи, когда его принимали за поляка. «В Сорренто, где я провёл одну зиму, местное население называло меня не иначе как il Polacco. На водах в Мариенбаде ко мне подходили поляки, приветствуя меня по-польски и принимая за одного из своих знакомых; и один из них, когда я отрицал всякое польство и представлялся швейцарцем, долго и печально смотрел на меня и наконец сказал: "Это всё та же старая раса, но сердце повернулось Бог знает куда!"». В этом эпизоде — вся драматургия ницшевского самоощущения: он одновременно и принадлежит к «старой расе», и оторван от неё, он носитель благородной крови, но его сердце, вскормленное немецкой культурой, изменило своим истокам.

В той же записи Ницше вспоминает, что в детстве сочинял мазурки и посвятил их предкам с надписью: «Памятуя о наших праотцах!». Это признание, сделанное взрослым человеком, позволяет предположить, что семена польской легенды были посеяны ещё в детстве — возможно, кем-то из родственников, возможно, самим Ницше, который уже тогда искал способ возвысить своё происхождение над скромным пасторским бытом. Однако в детских и юношеских письмах Ницше нет никаких упоминаний о польских корнях. 

Переломным моментом стал 1883 год — год, когда Ницше, уже оставивший профессуру в Базеле, скитавшийся по Европе в поисках здоровья и изолированный от прежних друзей, работал над «Так говорил Заратустра». Именно в это время польская тема начинает звучать с новой силой. В письмах и заметках он всё чаще возвращается к мысли о своём шляхетском происхождении, придавая ей всё более радикальные формы.

Кульминации это самоощущение достигает в автобиографическом сочинении «Ecce Homo», написанном в 1888 году — за год до помутнения рассудка. В первой главе, озаглавленной «Почему я так мудр», Ницше с беспрецедентной откровенностью излагает свою генеалогическую фантазию: «Мои предки были польскими дворянами: я унаследовал от них мои инстинкты, включая, быть может, liberum veto». Далее он продолжает с ещё большей решительностью: «Я чистокровный польский дворянин, без единой капли дурной крови, и уж точно не немецкой крови». В этом же сочинении он утверждает, что даже его внешность выдает в нём поляка, и что в заграничных паспортах его записывали как поляка.

Параллельно, в письме к датскому критику Георгу Брандесу от 10 апреля 1888 года, Ницше излагает ту же версию, но с дополнительной деталью: «Мои предки были польскими дворянами (Ницки). Похоже, этот тип хорошо укоренился, несмотря на трёх "немецких" матерей. За границей меня обычно принимают за поляка; этой зимой, например, регистрационная книга в Ницце записала меня как поляка». Брандес, сам большой поклонник польской культуры, охотно поверил этой истории и в значительной степени способствовал её популяризации среди европейских интеллектуалов.

Сестра философа, Элизабет Фёрстер-Ницше (несмотря на всю сомнительность её последующих манипуляций с наследием брата), прямо подтверждала, что в семье считали, что прародителем рода был польский дворянин по фамилии «граф Nietzky». Эта семейная традиция была, по-видимому, весьма живучей. Квазиисследователь Р. Дж. Холлингдейл, ссылаясь на псевдогенеалогические фёлькиш-изыскания Макса Элера и на работу Ричарда Блунка (дайте-ка угадаю — машинист? телеграфист? ну не историк же!), утверждал, что в самой фамилии «Nietzsche» нет ничего польского и что она является распространённой формой в Центральной Германии.

Однако здесь мы сталкиваемся с ключевым лингвистическим и геральдическим фактом. Польская фамилия, которая могла бы соответствовать этой легенде, существует. Это Nicki (а также Niski, Nizki). Польский писатель и уважаемый знаток Станислав Шениц (Stanisław Szenic) в своём сборнике «Ongiś» прямо указал, что Ницше возводил свою генеалогию к роду Nickich herbu Radwan — то есть к роду Ницких герба Радван. Именно эта связь с гербом Радван делает легенду особенно пикантной и многослойной.

Герб Радван — один из древнейших польских дворянских гербов. Его описание таково: на красном поле — золотое церковное знамя с тремя полями и бахромой внизу, увенчанное рыцарским крестом; в навершии над шлемом в короне — три страусиных пера. Гербом этим пользовались сотни польских, литовских и русинских шляхетских родов. Но самое поразительное заключается в том, что к этому же гербу Радван принадлежал и род Достоевских. Фёдор Михайлович Достоевский происходил из литовской (или, точнее, литвинской) ветви Dostojewski герба Radwan. Таким образом, если верить легенде, Ницше и Достоевский были бы дальними родственниками по гербу. Ницше в 1887 году записал в своём блокноте фразу «Достоевский — единственный психолог, у которого я кое-чему научился».

Ницше гордится тем, что его внешность, его «тип» — польский. Он говорит о liberum veto — праве каждого шляхтича наложить вето на решение сейма — как о своём наследственном инстинкте. Но драма в том, что даже здесь, в момент своего величайшего творческого подъёма, он остаётся пленником немецкой фонетики. Польскую фамилию Nicki, которая по-немецки читается как «Ники», он сознательно онемечивает в написании до формы Nietzky, чтобы сохранить шипящий шляхетский звук «ш». В России имя Ницше долгое время звучало ближе именно к польской форме — как Ниче или Нитче; затем — как Нитцше и, наконец, как Ницше. Он был бурно признан большевиками и лично министром просвещения Луначарским (самого Ленина также часто называют ницшеанцем), — а поняли Ницше они совершенно правильно: как перспективиста, к тому же Ницше был важным мостом между Советской Россией и Веймарской Республикой, практически общим социалистическим проектом, — но, к сожалению, по мере того, как сестра и затем мерзавец кузен перевирали Ницше всё больше в правый крен (не гнушаясь откровенными фальсификациями, которые потом десятилетиями будут по буквам разбирать исследователи), отношение к нему, как это называлось, «охлаждалось». Наконец, книги Ницше отправились в спецхраны и в советское время о нём упоминалось только как о «правом реакционере». Лишь в позднее советское время, а именно в 1988-89 годах Нишце, наконец, вернулся в Россию. Александр Николаевич Яковлев (советский философ и переводчик) в предисловии к знаковому сборнику «Сумерки богов» (1989) категорически отвергает связку Ницше с «фашизмом», подчёркивая, что это была идеологическая установка во времена режима в Германии; в то же время Карен Свасьян в журналах «Литературная учеба» (1988) и «Вопросы философии» (1989) реабилитирует Ницше и его мысль. Наконец, Юлия Вадимовна Синеокая в монографиях 1988-2013 годов, в том числе в кандидатской (1996) и докторской (2009) диссертациях представляет историю «русского Ницше», а он вызвал ажиотаж первой же публикацией в журнале «Русский вестник» в 1892 году. Под влиянием Ницше писали Чехов (Чехов и Нишце — это особая история), Мережковский, Брюсов и Максим Горький (названы только те, кто знали Ницше в самом начале, в 1890-е). Практически сразу к Ницше «прилипает» выражение «мученик познания» и часто в русских изланиях он изображается с терновым венцом. Русские ценят честность, а у Ницше, несмотря на всю театральность и даже буффонаду его «весёлой науки», честность зашкаливала, как ни у кого больше в истории философии. В этом ракурсе просто невероятно назвать его «лжецом» касаемо его фантазий о польском происхождении. Нет! Это был выстраданный, невероятно искренний образ, подобный образу «джентльмена» у Лавкрафта. Разница в том, что Лавкрафты никогда ни к каким рыцарским гербам не относились и вообще это Люккрофты из Девоншира (давно и полностью вымерли). Фамилия же Ницки фактически значится в древних рыцарских списках. (Злесь, вероятно, нужно уточнить для уважаемого читателя, что фамилия Ницки это не «Низкий», а от польского мени Ниц, то есть Николай (имелся в виду святой Николай Чудотворец), поэтому по-русски это будет Никольский или Николаевский)

Интересно заметить, как Ницше входил в образ. Если посмотреть на фотографии Ницше 1860-х годов — гладко выбритый, с аккуратно причёсанными волосами, с мягкими чертами лица — мы видим типичное польское лицо юного шляхтича. Дерзость, суровость и полный самоконтроль. Дистанция и никакого фамильярства. В 1862 году он отпускает волосы «по-байроновски длинными», но это скорее дань романтической моде. К концу 1870-х — началу 1880-х годов в его внешности происходят разительные перемены. Он отпускает знаменитые густые, кустистые усы, которые полностью меняют архитектонику его лица. Черты становятся суровыми, грозными, властными — черты человека, рождённого повелевать. На портретах, сделанных в последние годы перед помутнением рассудка, мы видим человека с тяжёлым взглядом, с густыми, нависающими бровями и глубоко посаженными глазами. Это лицо человека, который мог бы сойти за одного из персонажей картин Яна Матейко — тех самых суровых, надменных шляхтичей с их боевыми усами и горделивой осанкой.

Переходим к вопросу о языке. В польском журнале Focus приводят слова самого Ницше: «Уже будучи мальчиком, я очень гордился моим польским происхождением. У меня была тетрадь, куда я записывал мазурки». Это очень важная деталь. «Мазурки» — это не только танцы, но и стихотворные формы, связанные с польской поэзией. Мальчик из немецкой пасторской семьи записывает мазурки в тетрадь. Он пытается прикоснуться к польской культуре. Сам он нигде не говорит, что учил польский язык. В письмах и заметках нет ни одной польской фразы, написанной им собственноручно. Однако его желание «звучать» поляком — в том, как он переиначивает написание своей фамилии, в том, как он говорит об «инстинктах расы» — проявляется с огромной силой.

Итак, в чём же заключалась притягательность польского дворянства для человека, который по рождению принадлежал к немецкому среднему сословию и чьи предки, насколько их можно проследить, были крестьянами, ремесленниками и пасторами? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо обратиться к культурному контексту Германии второй половины XIX века и к психологической динамике, разворачивавшейся в сознании самого философа.

Первое и главное: отвращение к Германии. К 1880-м годам Ницше испытывает почти физиологическое отвращение к Германской империи Бисмарка. «Всё самое великое в немецкой культуре было создано вопреки немцам», — в присущем ему категорическом тоне писал он. Ему ненавистно немецкое филистерство, бюргерская ограниченность, пиетизм его матери и сестры. Ему противны слабые немецкие поэты (Гёльдерлин и Кляйст), его тошнит от немецкого «шлейермахерства», от бюргерского чванства и наглого шовинизма (Дюринга ненавидел почти как личного врага), он считает немцев хитрыми («поживите-ка среди швабов»), поверхностными и в принципе неспособными на глубину («У немцев до сих пор не было ни одного психолога. Но психология есть почти масштаб для чистоплотности или нечистоплотности расы… И если нет чистоплотности, как может быть глубина? У немца, как у женщины, не добраться до основания, он лишён его: вот и всё»), которую он видел у греков (именно способность концентрироваться предельно на своём размышлении, на подлинности своей самости (auto), а не на фальшивом паразитическом «я» (ego) — Ницше считал катастрофой Европы именно потерю этого дара, хотя предполагал это свойство у русских, что, пожалуй, верно в случае. по меньшей мере, Чехова и Достоевского, хотя сам я лично нахожу подлинный драматизм у поляков, уж если венгров Европа старается до сих пор не замечать, а турки вызывают априорное неприятие; если же, как это полагают некоторые европейцы, и славяне это не Европа, тогда в Европе не остаётся глубины вообще, за вычетом древних греков, язык которых знает не всякий). Он хочет быть «не-немцем», он полностью оппозицирует себя всему немецкому. Поляки же ассоциируются у него с благородным прошлым, с рыцарством, с сопротивлением, с католической (то есть более «европейской», по его мнению) культурой. 

Второе: социальная кокеттерия и элитизм. Как справедливо заметил Станислав Шениц, в Германии XIX века шляхтич – это был кто-то несравнимо более высокий, чем бюргер. Пасторский сын, который вырос в доме, полном женщин, и который с детства стремился к интеллектуальной аристократии, не мог мириться с мыслью, что его предки были мясниками и сапожниками. Легенда о польском графе Ницки была психологическим спасением, способом дать себе «благородное» происхождение, которое он не мог найти в метрических книгах.

Третье: фенотип. Внешность Ницше действительно не соответствовала «типично немецким» чертам, то есть туранидному (альпийскому) и динарскому (кельтскому) антротипам и помесям из них. Антротип Ницше, безусловно, был бвлтийским (возможно — через мать-немку, у которой было почти квадратное лицо — отчасти альпийским), а именно тип западного балтида. Это самый распространённый тип в Польше, нередко встречается и в Чехии и, наконец, может встретиться и сейчас в Восточной Германии. В России такой тип можно встретить в той же Москве, он вовсе не редкий (скажем, Песков, если привести известный пример). Любопытно, что этот тип «кажется, хорошо сохранился» не только у Ницше, но и у его отца и даже у сестры. А вот мать это да — «нечто в высшей степени немецкое». 

Для наглядности можно сравнить Ницше с типичными немцами — Шпенглером или Хайдеггером. Это абсолютно другие популяции, ни в намёках на что-то общее. Естественно, они не могли понимать Ницше ни органически, ни, тем более, на интеллектуальном уровне. Мысль природы Альп — их эти полоумные вопли, этот слабоумный йодль (горловое пение гуннов, ага) на похабнейшие мотивы — это всё бесконечно далеко от утончённых мелодий польского (или русского, или латышского) романса и трагичекого эстетизма мысли человека Балтики. Ницше органически чувствовал это тяготение к региону, он учил «философствовать молотом» (имелся в вижу молот Мьелльнир — оружие Тора, скандинавского бога Войны; не путать с Одином, верховным из богов в пантеоне), который в древности — говоря о веках раннего Рима — представлял относительное единство (включая Британию и Ирландию). Франки, вторгшиеся в Скандинавию, и германцы, двигавшиеся на восток из-за Рейна, разрушали этот гемиютный мир «эльфов», и волшебство саг исчезало. Ницше был архаическим потомком этой «старой расы» и мораль его была какой-то невероятно архаичной.

Драматизм усугубляется тем, что сам Ницше, по-видимому, искренне верил в своё польское происхождение. Это не была циничная мистификация или литературная игра. В его письмах и заметках нет ни тени сомнения, ни иронии по отношению к собственным генеалогическим построениям. Он приводит конкретные детали: фамилия Ницки, переход в протестантизм, эмиграция около 1780 года. Он искренне убеждён, что его внешность носит «польский тип», и что случайные встречи с поляками это подтверждают. Эта убеждённость тем более поразительна, что она противоречила всем доступным документам, которые Ницше, человек с филологическим образованием и страстью к исторической точности, при желании мог бы проверить.

Но он не проверял. Он предпочёл верить. В этом выборе — вся суть ницшевского отношения к истине. В своих философских работах он постоянно подчёркивал, что «истина» — это не нечто объективное, данное раз и навсегда, а результат перспективы, воли, интерпретации. «Нет фактов, есть только интерпретации», — этот принцип, который он применял к морали, религии и познанию, он применил и к собственной биографии. Правда о его происхождении была неудобна, скучна, унизительна для человека, который хотел быть «аристократом духа». Он создал другую правду — правду, которая служила его самоощущению и его философским целям.

После того как в январе 1889 года Ницше постиг окончательный психический коллапс, легенда о польском происхождении обрела вторую жизнь — на этот раз в руках его сестры, Элизабет Фёрстер-Ницше. Элизабет, которая после смерти брата стала единоличной распорядительницей его наследия и превратила Веймарский архив Ницше в семейное предприятие, с готовностью подхватила и развила польскую тему. Именно она распространила версию о том, что родоначальником семьи был некий граф Ницки, бежавший из Польши. В 1896 году в «Revue des Deux Mondes» вышла статья, где со ссылкой на Элизабет приводилась эта версия, хотя сама она, как признавалось в той же публикации, никогда не придавала полной веры документам, которые некий поляк — возможно, мистификатор — предъявил Ницше в доказательство его происхождения.

Польская легенда Ницше — это не просто курьёзный эпизод в биографии великого философа. Это ключ к пониманию всей его поздней личности: одинокого, отчаянно ищущего подтверждения своей исключительности, готового переписать собственную историю, чтобы соответствовать созданному им же самим идеалу. В этом самоизобретении, в этом добровольном отказе от правды во имя более возвышенного самоощущения — вся драматургия ницшевского существования. Он не мог изменить своё происхождение, но он мог его переинтерпретировать. И он сделал это с такой страстью и последовательностью, что его вымысел на десятилетия пережил его самого, войдя в популярные биографии и даже в некоторые научные работы. Что ж, всё в воле Всевышнего. И если Ницше выстрадал своё понимание себя, реальности, всей Вселенной — уже это само по-себе нечто превосходящее человеческое, и ни кому-либо дано сие «ниспровергать».

Пустота

Глава первая: Исчезающий свет

Было в этом угасании дня что-то от медленного, неумолимого выцветания. Солнце, уже скрывшееся за зубчатой стеной дальнего леса, еще цеплялось за горизонт багровыми лучами, превращая окна домов на противоположной стороне улицы в расплавленные золотые слитки. Атмосфера наливалась покоем, той особенной, вечерней тишиной, которая, кажется, слышна как едва уловимая, высокая нота.

Афанасий Пергам сидел в кресле, обитом выцветшим зеленым плюшем, и наблюдал за этой игрой света и тени на своем письменном столе. Стол был огромен, из темного дуба, и казался живым существом, чья темная гладь отражала неверный свет заката. На этой глади, словно на сцене, разворачивалось главное действо его жизни: медленное, но неуклонное превращение гор чистых, девственных листов бумаги в исписанные стопки рукописей. Процесс этот длился уже много лет, и Афанасий давно привык думать, что его мозг — это некий таинственный перегонный куб, где сырой, неоформленный жизненный опыт возгоняется в чистый спирт философской мысли. Каждая написанная фраза была каплей этого дистиллята.

Сегодня, однако, процесс давал сбой. Мысли текли вязко, как застывающий мед, а стоило ему ухватить одну, как она тотчас же распадалась, оставляя после себя лишь смутное ощущение утраты. Он отложил перо и потер виски. В последнее время это чувство — будто кто-то невидимый, но настойчивый вытягивает из-под черепной крышки нечто составляющее самую суть его «я», — становилось все более отчетливым.

Афанасий попытался отмахнуться от этого наваждения и вновь уставился на лист бумаги. На нем было написано всего несколько строк, и они показались ему сейчас написанными чужим, неуверенным почерком: «...ибо субстанция духа не терпит пустоты. Но что есть пустота? Есть ли она лишь отсутствие или некое активное начало, всасывающее, втягивающее в себя реальность, подобно тому, как пасть змеи заглатывает мышь, делая ее своим продолжением, своей плотью?..»

Он перечитал написанное, и ему стало не по себе. Откуда взялся этот образ — пасть змеи? Он не думал о змеях. Или думал?.. Афанасий вдруг осознал, что с некоторых пор перестал быть полновластным хозяином в собственной голове. Там, в глубине сознания, словно завелась какая-то своя, автономная жизнь. Мысли роились, сталкивались, исчезали, и многие из них были ему, Афанасию Пергаму, глубоко чужды. Они были пугающе-чужими, словно пришли из другого, параллельного мира.

Он отхлебнул чаю. Чай оказался холодным. Афанасий с недоумением посмотрел на чашку. Он мог поклясться, что взял ее с подноса всего минуту назад — горячей, обжигающе-горячей. А теперь она была ледяной. На поверхности настоя даже образовалась тонкая, матовая пленка льда.

Афанасий посмотрел на окно. Закат все еще пылал, багровые лучи по-прежнему золотили стекла, но что-то было не так. Он присмотрелся. Стрелки часов на каминной полке, тяжелых, напольных, с маятником в виде диска луны, стояли неподвижно. Время остановилось...

Внезапно он услышал звук. Слабый, едва различимый, похожий на шелест сухих листьев или на то, как, если верить легендам, шуршат крылья пролетающих ангелов. Звук исходил не извне, а изнутри его собственной головы. Или, быть может, из того самого письменного стола. Афанасий медленно перевел взгляд на стопку чистой бумаги. И ему показалось, или на самом верху, на девственно-белом листе, одна за другой начали проступать буквы? Они были бледные, водянистые, словно написанные невидимыми чернилами, которые проявились на свету.

Он наклонился ближе. Буквы складывались в слова, слова — во фразы. Это был его почерк, но строки эти он не писал никогда. Это были не его мысли. «Тот, кто слишком долго вглядывается в бездну, рискует однажды увидеть, что бездна вглядывается в него. Но что, если бездна эта находится не снаружи, а внутри, и однажды она просто перестанет отражать твое лицо, явив свое собственное?..»

Афанасий отшатнулся. Сердце его бешено заколотилось, грозя разорвать грудную клетку. Он снова посмотрел на часы. Маятник качнулся. Раздался тяжелый, гулкий удар, от которого, казалось, завибрировал самый воздух. Бой часов возвестил о том, что прошла всего лишь секунда. Одна-единственная секунда с того момента, как он взял в руки чашку с чаем.

Афанасий перевел дыхание. Наваждение рассеялось. Он снова посмотрел на лист бумаги, где только что видел чужие слова. Лист был чист. Абсолютно, девственно чист. Но он-то знал, что видел их. Они отпечатались в его памяти, как клеймо. И вместе с этим знанием пришло другое, леденящее душу: его мозг, его драгоценный перегонный куб, не просто испарял мысли. Он всасывал в себя что-то иное. Что-то, что жило в тишине, в вечернем свете, в сквозняках из времени.

Он вновь поднес чашку к губам. Чай был горячим, почти обжигающим. Афанасий Пергам поставил чашку на стол, встал с кресла и, стараясь не смотреть на темную гладь письменного стола, подошел к окну, чтобы закрыть его. Окно было заперто на шпингалет...

Глава вторая: Шепот пустоты

Ночь после того вечера стала для Афанасия Пергама временем беспокойного бодрствования, которое лишь по недоразумению можно было назвать сном. Он лежал в своей спальне, залитой голубоватым светом луны, просачивающимся сквозь неплотно задернутые шторы, и чувствовал, как тишина обретает плоть. Она не была просто отсутствием звуков — она давила на барабанные перепонки, наполняла уши тягучим, ватным гулом, в котором, как ему начинало казаться, угадывался ритмичный, едва уловимый шепот.

Слова, увиденные на чистом листе, врезались в память, и теперь, в темноте, они всплывали перед внутренним взором, светясь фосфорическим светом. «Бездна находится внутри...». Что это было? Игра утомленного рассудка? Или же послание из той самой пустоты, которую он так долго и старательно изучал в своих философских изысканиях? Всю свою жизнь Афанасий полагал, что мыслит он, что именно его воля направляет поток образов и идей. Но теперь с неумолимой ясностью приходило осознание обратного: мысль — это паразит, а человек — лишь гостеприимный хозяин, предоставляющий ей кров и пищу. И, как любой паразит, мысль, размножившись, начинает пожирать своего носителя.

Под утро он задремал, но сон этот был тревожен и прозрачен, как болотная вода. Ему снился его письменный стол. Огромная дубовая плита превратилась в гладь черного, неподвижного озера. Афанасий стоял на берегу и видел, как из глубины, медленно вращаясь, поднимаются к поверхности исписанные листы бумаги. Они всплывали один за другим, намокали, тяжелели и вновь уходили в темную воду, увлекаемые неведомым течением. Он пытался схватить их, но руки хватали лишь пустоту, и с каждым безрезультатным движением озеро становилось все больше, раздвигая берега, пока не поглотило весь мир, оставив лишь его одного — тонущего в собственных, так и не написанных мыслях.

Пробуждение было резким, словно удар хлыста. Афанасий сел на кровати, хватая ртом воздух. Солнце уже заливало комнату, но свет его казался каким-то плоским, лишенным тепла и жизни. Он оделся и, миновав гостиную, вошел в кабинет. Все было на своих местах. Письменный стол, кресло, кипы бумаг. Но воздух... воздух был другим. Он казался спертым, хотя окно было по-прежнему закрыто. В нем чувствовалась какая-то электрическая напряженность, какая бывает перед грозой, но гроза не собиралась. Это было напряжение ожидания.

Афанасий подошел к столу. Среди стопок чистой бумаги лежала та самая, с которой он работал вчера. Он взял ее в руки. В верхней части листа по-прежнему красовались его собственные, неоконченные размышления о пустоте. Но ниже, аккуратным, каллиграфическим почерком, который он никогда не имел, было продолжено: «...и когда хозяин устает, слуги начинают править бал. Они переставляют мебель в комнатах его души, вешают свои картины на стены памяти и, в конце концов, запирают его в чулане, откуда он слышит лишь отголоски пира, который уже идет без него. И пир этот — пожирание его собственной сути».

Пергам выронил лист, и тот, кружась, упал на пол. Ноги его подкосились, и он опустился в кресло, которое приняло его в свои продавленные объятия с тихим, сочувственным вздохом пружин. Мысли метались в панике. Если это не галлюцинация, если слова на бумаге появляются сами собой, то чей же разум их порождает? Его собственный, расколовшийся на две половинки? Или же нечто, обитающее в доме, нашло способ говорить с ним, используя его мозг как медиума, как листок бумаги для записок?

Взгляд его упал на этажерку с книгами. Тома, которые он сам написал за долгие годы, стояли ровными рядами, кожаные корешки поблескивали золотым тиснением. «Субстанция и иллюзия», «О природе внутреннего времени», «Дистилляция духа» — названия его трудов глядели на него с полок, как чужие, надгробные надписи. Он вдруг с ужасающей ясностью понял, что все эти годы он только и делал, что вычерпывал себя. Каждая написанная книга, каждая статья была горстью песка, вынутой из собственных недр. И песок этот уходил в мир, становился достоянием чужих глаз и чужих умов, а внутри, в черепной коробке, образовывалась пустота. Сначала маленькая, незаметная трещинка, потом — пещера, а теперь — целая бездна, готовая принять в себя все, что угодно.

Афанасий встал и подошел к высокому трюмо в тяжелой дубовой раме. Он редко смотрелся в зеркала — не из суеверия, а из равнодушия к собственной внешности. Теперь он вгляделся в свое отражение. Из полумрака на него глядело бледное, осунувшееся лицо с глубоко запавшими глазами. Но было в этом лице что-то еще, что-то, чего он раньше не замечал. Черты его словно бы размывались, теряли четкость, будто кто-то невидимой, влажной губкой стирал их с холста реальности. Контуры головы казались нерезкими, словно он стоял за матовым стеклом. Или, быть может, это стекло стояло между ним и миром?

Он протянул руку к зеркалу, ожидая встретить холодную гладкую поверхность. Но пальцы его прошли сквозь стекло, как сквозь водяную пленку, оставляя за собой расходящиеся круги ряби. Отражение исказилось, расплылось и на миг явило ему не его лицо, а нечто совершенно иное: темный, бездонный провал, в глубине которого, словно далекие звезды, мерцали обрывки фраз, страницы книг, лица давно умерших людей...

Афанасий отдернул руку. Рябь исчезла. Зеркало вновь стало зеркалом, отражающим его собственное, испуганное лицо. Но испуг этот был странного свойства: он боялся не того, что увидел, а того, что понял. Там, по ту сторону зеркала, была та самая пустота, которую он так усердно создавал внутри себя. И она стала больше его самого. Она имела собственный объем, собственную геометрию, и зеркало было лишь дверью, порогом, который он переступить еще не решался, но который уже начал исчезать.

Он отошел от трюмо, пятясь, и наткнулся спиной на книжный шкаф. Книги дрогнули. Одна из них, самая старая, с выцветшим корешком, упала к его ногам. Он машинально поднял ее. Это был томик мистических трактатов семнадцатого века, доставшийся ему от отца. Книга раскрылась сама собой на странице, заложенной пожелтевшей лентой. Афанасий прочел: «И сказано было мудрецами: не ищи знания в книгах, ибо книга — лишь гробница для мысли, которая некогда была жива. Истинное знание струится в пустоте между словами, в тишине между ударами сердца. И горе тому, кто наполнит пустоту словами своими, ибо пустота, став полной, изрыгнет его самого, и будет он скитаться в мире, никем не узнанный, ибо лик его станет ликом всех и каждого, и никто не отличит его от пустоты».

Слова эти обожгли его, как пощечина. Он захлопнул книгу и швырнул ее в угол. Глупые, средневековые аллегории! Но рука, швырнувшая книгу, дрожала. Он знал, что это не аллегории. Это было точнейшее, математически выверенное описание того, что происходило с ним сейчас.

Он хотел закричать, разбить это проклятое зеркало, сжечь все бумаги, но голос его пропал. Он открывал рот, но из горла не вырывалось ни звука. Тишина, царившая в доме, стала абсолютной, вакуумной. И в этой тишине он вновь услышал шепот. Теперь он шел не из углов, не из стола, а из него самого. Шепот был многоголосым, как гул толпы, и в этом гуле он различал собственные мысли, произносимые чужими голосами. Это был пир, о котором говорила утренняя запись. Пир, на котором его «я» подавали как главное блюдо.

Афанасий зажал уши руками и бросился вон из кабинета, в прихожую, к входной двери. Ему нужно было на улицу, к людям, к шуму города, который заглушит этот внутренний хор. Он рванул дверь на себя и замер на пороге. Там, за дверью, не было привычной лестничной площадки с обшарпанными стенами и медной табличкой соседа. Там была только темнота. Абсолютная, непроницаемая чернота... 

Глава третья: Тот, кто смотрит изнутри

Афанасий Пергам стоял на пороге собственной квартиры, вглядываясь в абсолютную черноту, разверзшуюся там, где должна была быть лестница. Прошло, быть может, мгновение, а быть может, вечность — время утратило над ним власть еще там, в кабинете, когда маятник часов замер, а чай в чашке покрылся льдом. Чернота эта не была просто отсутствием света; она была субстанцией, плотной и осязаемой, как вода в глубине океана. И в этой субстанции угадывалось движение.

Он сделал шаг назад, и дверь с глухим, ватным стуком захлопнулась сама собой. Звук этот прозвучал не снаружи, а внутри его черепа, отдавшись болезненной вибрацией в самых корнях зубов. Афанасий прислонился спиной к двери и сполз на холодный пол прихожей. Сердце его колотилось где-то в горле, мешая дышать. Единственным источником света оставалась приоткрытая дверь в кабинет, откуда лилось тусклое, больничное сияние пасмурного утра. Но и этот свет казался ненастоящим, нарисованным на стене.

Он заставил себя подняться. Ноги не слушались, став чужими, ватными, словно налитыми свинцом. Афанасий, цепляясь за стены, добрался до кабинета и рухнул в свое кресло. Письменный стол стоял на месте, горы бумаг — на месте. Но комната неуловимо изменилась. Она стала глубже, просторнее, чем была на самом деле. Углы ее терялись в полумраке, уходя в бесконечность, а высокий потолок, казалось, поднялся на немыслимую высоту, превратившись в сумрачное небо. Книжные шкафы выстроились в бесконечные ряды, уходящие в перспективу, словно он оказался в библиотеке Вавилона, затерянной во времени и пространстве.

Зеркало трюмо больше не отражало комнату. Теперь это был просто прямоугольник мутного стекла, за которым угадывалось какое-то серое, однообразное пространство. Афанасий отвел взгляд — смотреть туда было невыносимо.

Взгляд его упал на письменный стол. На самом верху стопки чистой бумаги лежал новенький, девственно белый лист. И пока Афанасий смотрел на него, по поверхности листа, словно по коже живого существа, пробежала едва заметная дрожь. Затем, в самом центре, проступила крошечная, бледно-серая точка. Точка росла, расползалась, впитывая в себя белизну бумаги, как промокашка впитывает чернила. Через мгновение на листе уже зияло отверстие, идеально круглое, с ровными, будто вырезанными лазером, краями. Отверстие вело в никуда, в ту же самую абсолютную черноту, что ждала его за входной дверью.

И из этой черноты на него смотрели. Афанасий физически ощутил этот взгляд — тяжелый, древний, бесконечно усталый и одновременно голодный. Он парализовал волю, высасывал остатки тепла из тела, превращая кровь в ледяную жижу. Это был взгляд самой Пустоты, той самой, которую он так долго и усердно изучал, описывал, препарировал в своих трудах. Он думал о ней как об абстракции, как о философской категории. Он ошибался. Пустота была живым существом, и все эти годы он не исследовал ее — он приманивал ее, кормил собой, делал все, чтобы она обратила на него внимание.

— Ты думал, что мысли — твои, — раздался голос прямо у него в голове. Это не был шепот, как раньше. Это был спокойный, ровный, абсолютно безэмоциональный голос, звучащий так, словно диктор находился внутри самого черепа. — Ты ошибался. Мысли — это мои щупальца. Я простираю их в мир, и те, кто открывается мне, позволяют мне питаться. Вы называете это вдохновением, озарением, гениальностью. Вы гордитесь этим. А я просто расту за ваш счет.

Афанасий хотел закричать, возразить, но голос не слушался. Он мог лишь беззвучно шевелить губами, как рыба, выброшенная на берег.

— Твои книги, — продолжал голос, — это не твои мысли. Это мои следы, оставленные на песке твоего сознания. Ты был удобным вместилищем. Тихим, глубоким, не замутненным суетой внешнего мира. Идеальный колодец, чтобы утолить мою вечную жажду. Но колодцы имеют свойство иссякать.

Внезапно видение изменилось. Афанасий более не сидел в кресле. Он парил в бесконечном, сером пространстве, напоминающем мозг, увиденный в микроскоп. Миллиарды светящихся нитей — нейронов — переплетались, образуя причудливый, пульсирующий узор. Вспышки синапсов озаривали тьму, как далекие зарницы. И в самом центре этого гигантского, живого лабиринта он увидел себя. Маленькая, сгорбленная фигурка в зеленом кресле, окруженная горами исписанной бумаги, сидела в прозрачном пузыре, который медленно, но неуклонно сжимался. Стены пузыря были тонкими, как мыльная плена, и на них, словно тени в театре, непрерывно возникали и исчезали лица: его матери, отца, давно умерших друзей, персонажей его книг. Они кривились в немых гримасах, шевелили губами, но звука не было. А снаружи, прильнув к этой мыльной пленке, находилось Оно.

У Него не было формы, которую мог бы охватить человеческий взгляд. Это был сгусток тьмы более глубокой, чем сама чернота, пульсирующий, переливающийся мириадами ненавистных глаз. Глаза эти открывались и закрывались на его поверхности, и каждый из них смотрел прямо на Афанасия, на ту крошечную точку сознания, что еще теплилась внутри сжимающегося пузыря.

— Ты называл меня пустотой, — вновь зазвучал голос, но теперь он шел отовсюду, от каждой светящейся нити, от каждой вспышки. — Но пустота — это лишь имя, которое вы даете тому, чего не можете вместить. Для муравья, ползущего по куполу собора, собор — это бесконечность и пустота. Он не видит сводов, не слышит органа. Так и ты для меня — муравей. А я для тебя — собор, в который ты забрел и не можешь найти выхода.

Пузырь сжался еще сильнее. Афанасий почувствовал, как стены его существа начинают прогибаться внутрь. Воспоминания таяли, как кусочки льда, брошенные в кипяток. Знания, накопленные за десятилетия, утекали, как вода сквозь пальцы. Он пытался удержать их, вцепиться в них, но они были эфемерны, как сон...

Он более не видел гигантского мозга. Он снова сидел в кресле, в своем кабинете, но комната теперь была залита ровным, серым, безжизненным светом, не дающим теней. Все предметы стали плоскими, словно нарисованными на холсте. И только одно было по-прежнему объемным и реальным — отверстие в листе бумаги на столе. Оно выросло до размеров большой тарелки, и из него, медленно, дюйм за дюймом, выползало Нечто.

Сначала показалась бесформенная масса, похожая на расплавленный воск, но воск этот был соткан из полупрозрачных, шевелящихся нитей. Затем масса обрела очертания, и Афанасий с ужасом узнал в них очертания человеческой фигуры. Фигура поднималась из отверстия, и по мере того как она росла, Афанасий чувствовал, как силы покидают его. Она всасывала их, впитывала, как губка.

Когда фигура выпрямилась в полный рост, Афанасий увидел, что это он сам. Идеальная копия, до последней морщинки, до последней седой волосинки. Двойник стоял по ту сторону стола и смотрел на него с выражением спокойного, удовлетворенного любопытства. Только глаза были другими. В них не было той искры усталой мудрости, что теплилась в глазах настоящего Афанасия. Они были пустыми, как два кусочка обсидиана, и в этой пустоте отражалась вся комната, но отражение было мертвым, неподвижным.

Двойник протянул руку, взял со стола перо, обмакнул его в чернильницу и начал писать что-то. Перо скрипело по бумаге, и звук этот был единственным в абсолютной тишине. Закончив, двойник отложил перо, повернулся и направился к выходу из кабинета. Он шел бесшумно, не касаясь пола, проходя сквозь предметы, как тень. У двери он остановился, обернулся и посмотрел своими жуткими глазами.

Затем двойник исчез, растворившись в сером свете.

Афанасий остался один. Он попытался встать, но тело не слушалось. Оно стало легким, почти невесомым, и контуры его снова начали расплываться, как тогда, перед зеркалом. Он посмотрел на свои руки — они были полупрозрачны, сквозь них просвечивала обивка кресла. Страх, который терзал его все эти дни, исчез, уступив место странному, леденящему спокойствию. Бороться было бесполезно. Процесс завершился.

Взгляд его упал на лист бумаги, на котором только что писал его двойник. Там, четким, уверенным почерком, тем самым, каким была написана большая часть его книг, значилось всего одно предложение: «Афанасий Пергам вышел прогуляться и, надо полагать, скоро вернется; просьба беспокоить его только в самом крайнем случае».

Афанасий перечитал эти строки, и они показались ему верхом глумливой издевки. Двойник ушел в мир, чтобы занять его место. А он, настоящий, остался здесь, привязанный к креслу не физическими путами, а самой своей сущностью, которая теперь истончилась до предела.

Он перевел взгляд на зеркало. Из мутной глубины на него смотрело не его лицо, а лишь смутный, размытый силуэт, который таял прямо на глазах. И в этом таянии не было боли, не было сожаления. Была лишь тихая, засыпающая грусть. Мысли его, те, что еще оставались, текли медленно и вязко, как смола.

В прихожей послышался звук открываемой двери. Затем шаги. Спокойные, уверенные шаги человека, вернувшегося домой. Афанасий хотел крикнуть, предупредить, но понял, что голоса у него больше нет. Шаги приблизились к кабинету. Дверь отворилась, и на пороге стоял ОН. Двойник. Тот, кто теперь носил его имя. На плече его висело легкое пальто, в руке была шляпа. Он окинул комнату рассеянным взглядом, скользнул им по фигуре в кресле, не задерживаясь, прошел к письменному столу, положил шляпу и небрежно бросил взгляд на лист бумаги с запиской.

— Ах, да, — пробормотал он вслух голосом Афанасия Пергама, и голос этот прозвучал в комнате так естественно, будто всегда здесь и звучал. — Я же просил не беспокоить.

Он развернулся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Афанасий остался один. Тьма в углах кабинета сгустилась и начала медленно, неумолимо наползать на кресло. Он смотрел, как она поглощает сначала ножки стола, потом нижние полки шкафов, и не чувствовал ничего. Ни страха, ни боли, ни удивления. Только легкое, едва уловимое любопытство: что там, дальше?

Последнее, что он увидел перед тем, как тьма сомкнулась над его глазами, был чистый лист бумаги на столе. На нем, одна за другой, без всякого видимого усилия, проступали буквы, складываясь в новые, неведомые ему строки. Чья-то мысль, свободная от своего хозяина, искала себе новое пристанище.

Зов из Бездны

Глава первая

Я не надеюсь, что кто-либо из живых ныне людей сможет в полной мере постичь смысл того, что мне довелось увидеть в пропастях, разверзшихся под тонкой корой нашего так называемого реального мира. И всё же, повинуясь той странной, почти патологической потребности засвидетельствовать истину, которая терзает разум, прикоснувшийся к пределам запредельного, я берусь за перо. Пусть эти строки станут не мольбой о спасении — ибо для меня его уже не существует, — но лишь безучастной записью фактов, столь чудовищных, что сама типографская бумага, кажется, начинает гнить под их тяжестью.

Я, профессор Генри Армитидж, всю свою жизнь посвятивший сравнительной анатомии и палеонтологии, никогда не был склонен к мистическим бредням или дешёвым сенсациям. Моя репутация в университете Мискатоник строилась на трезвом, даже педантичном скептицизме, на умении отделять зёрна объективных данных от плевел человеческих фантазий. И именно эта моя приверженность фактам привела меня к той грани, за которой сами факты перестают иметь какое-либо значение, ибо там, в безднах, обитает нечто, чьё существование отменяет все законы логики, физики и благоразумия.

Всё произошло в марте прошлого года, когда ко мне в кабинет постучался молодой человек по имени Уилфред Стоун — ассистент из лаборатории спектрального анализа, чьё имя, как я теперь подозреваю, лучше бы навсегда кануло в забвение вместе с ним самим. Стоун был одержим идеей, которую большинство моих коллег сочли бы не просто еретической, но и откровенно безумной. Он утверждал, что в ходе рутинных замеров космического радиоизлучения зафиксировал повторяющуюся аномалию — сигнал, который не вписывался ни в один известный спектр естественных или искусственных источников. Сигнал этот, по словам Стоуна, исходил не из глубин нашей галактики и даже не из туманностей, лежащих за её пределами. Он приходил оттуда, откуда не может приходить ничто, — из некой точки, которая находилась одновременно везде и нигде, из пустоты между атомами, из щелей между мгновениями.

Я помню, как он стоял у моего письменного стола, бледный, с трясущимися руками, и его глаза — эти глаза, в которых я тогда не разглядел первобытного ужаса, — смотрели сквозь меня, словно видели нечто, навсегда приклеившееся к внутренней стороне его век. «Профессор, — сказал он голосом, в котором дребезжали нотки, не свойственные здоровому рассудку, — вы когда-нибудь слышали о формуле, которая шепчет?»

Я не придал значения его словам. Вместо этого я согласился взглянуть на его записи — из чистого академического интереса, разумеется. И вот тут-то, дорогой читатель (если только эти строки когда-нибудь прочтёт существо, чей разум ещё не рассыпался в прах под напором истины), я совершил свою первую, самую непростительную ошибку. Вместо того чтобы вышвырнуть Стоуна из своего кабинета и навсегда забыть дорогу в лабораторию спектрального анализа, я углубился в его вычисления. И они оказались безупречными. Математика не лжёт, даже когда ведёт в пропасть.

Этот сигнал был не просто сообщением. Это была формула — живая, дышащая, пульсирующая формула, записанная на языке, который старше самых древних звёзд. Стоун расшифровал лишь фрагменты, но и этого хватило, чтобы понять: формула описывает не физический закон и не химическую реакцию. Она описывает трещину.

Представьте себе — если ваш разум вообще способен на такое представление — что наша вселенная, вся эта бесконечная, мерцающая звёздами твердь, является лишь тонкой, хрупкой плёнкой на поверхности необъятного океана. Океана, который не состоит ни из воды, ни из эфира, ни из какого-либо иного вещества, известного человеческой науке. Это океан чистого, безличного, бездумного Сознания — но сознания столь чуждого нашему пониманию, что само слово «сознание» здесь звучит как издевательство. Это скорее чудовищный, непрерывный, лишённый всякого смысла и цели зев, который никогда не был рождён и никогда не умрёт. Он просто есть. Он всегда был. И он всегда будет.

Формула, как было понятно с первого взгляда, была ключом. Но не ключом, отпирающим некую дверь, а ключом, создающим самою дверь там, где её никогда не существовало. И Стоун, в своём безумном энтузиазме, не только вычислил этот ключ, но и попытался его применить. Он собрал в подвале старого физического корпуса устройство — нелепую свиду конструкцию из медных пластин, кварцевых резонаторов и перепрограммированных детекторов частиц, — которое, как он утверждал, могло воспроизвести частоты, заложенные в сигнале. Я присутствовал при первом испытании. Я знал, что должен был остановить этот чудовищный эксперимент, но я не сделал этого...

То, что произошло в ту ночь, невозможно описать словами, потому что в нашем языке просто нет понятий для таких явлений. Устройство Стоуна не издало ни звука — по крайней мере, в том диапазоне, который способно воспринять человеческое ухо. Но я услышал. Мы оба услышали. Это был звук, который рождался прямо внутри черепа, который вибрировал в зубных нервах и позвоночнике, который превращал кости в камертоны, настроенные на нечеловеческую, гибельную ноту. И в этом звуке, как черви в гниющем мясе, копошились слова. Нет, не слова — осколки слов, обрывки имён, которые никогда не должны были быть произнесены человеческим языком.

Стоун упал на колени. Его глаза закатились, из носа и ушей потекла тонкая струйка крови, но он улыбался — улыбкой, которую я не забуду, даже если бы мог забыть всё остальное. «Они идут, — прошептал он. — Они всегда были здесь. Мы просто не умели смотреть. Они — между. Между клетками, между мыслями, между вдохом и выдохом. И они голодны».

Я выключил устройство. Я вырвал из него все провода, разбил кварцевые пластины и расшвырял детали по всему подвалу. Но было уже поздно... Трещина открылась. И в ту же ночь, когда я, шатаясь, вернулся в свою квартиру на Аркхем-стрит, я увидел, что стены моей спальни больше не являются сплошными. В углах комнаты, в местах схождения плоскостей, я заметил нечто, что заставило мой желудок сжаться в ледяной комок — едва заметное, почти неразличимое глазу мерцание, словно сама реальность начала расслаиваться, словно за обоями, за штукатуркой, за самими атомами кирпичной кладки открывалось иное пространство. Оно не было чёрным. Оно не было белым. Это была пустота, которая смотрела на меня тысячами глаз, которых не было, и улыбалась ртами, которых не существовало.

Я зажёг все лампы. Я не спал трое суток. Но свет не помогал, потому что эти существа — эти «между-сущие», как я назвал их про себя — не боялись тьмы. Они были тьмой. Или, точнее, они были отсутствием света, но отсутствием не пассивным, а активным, хищным, жадным. Они подползали к границам нашего мира, как амёбы к частице пищи, и я чувствовал, как их не-тела касаются моей реальности, пробуя её на вкус, оценивая её питательную ценность.

На четвёртую ночь я в отчаянии вернулся в подвал физического корпуса. Стоун исчез. Его лаборатория была разгромлена, но не моими руками — на стенах, на потолке, на полу виднелись длинные, рваные царапины, словно кто-то пытался выцарапать выход изнутри самой материи. И среди этого хаоса, на единственном уцелевшем экране осциллографа, пульсировала надпись — нет, не надпись, а формула, но теперь уже не та, что мы расшифровали из сигнала. Новая. Её математический синтаксис был столь же чужд, но в его складках, в его геометрических изгибах я вдруг прочитал истину, от которой кровь застыла в жилах, превратившись в нечто более холодное, чем лёд межзвёздных пустот.

Человечество, понял я в ту секунду, не является вершиной эволюции. Оно даже не является случайной ошибкой. Оно является пищей. Все наши цивилизации, все наши искусства, все наши войны, вся наша любовь и ненависть, вся наша мучительная, бессмысленная погоня за смыслом — это лишь процесс вызревания. Мы растим себя, как фермер растит скот, не потому, что кто-то заботливый хочет нашего благополучия, а потому, что наша зрелость, наша способность страдать и надеяться, делает нас вкуснее для тех, кто придёт из промежутков. И они уже пришли. Они всегда были здесь. И в ту самую минуту, когда я осознал эту истину, я услышал, как стены моего мира заскрежетали под их напором...

Глава вторая

Три недели, последовавшие за исчезновением Стоуна, я провёл в состоянии, которое трудно назвать жизнью. Это было скорее существование на грани между бодрствованием и кошмаром, между светом ламп и тем, что подкрадывалось из углов, стоило лишь моргнуть. Я перестал выходить из дома. Я перестал отвечать на звонки коллег и отчаянные стуки в дверь, которыми декан университета пытался привлечь моё внимание. Что я мог им сказать? Что реальность — всего лишь тонкая кожа, под которой копошатся личинки неведомого? Что все их дипломы, звания и научные степени — не более чем детские рисунки на стене комнаты, которую вот-вот затопит бездна?

Я запирал окна ставнями, заклеивал щели в дверях сургучом, но это не помогало. Эти существа — эти между-сущие, как я назвал их в своём дневнике, — не нуждались в щелях. Они были щелями. Я начал замечать их присутствие в самых обыденных вещах: в трещине на потолке, которая с каждым днём становилась всё длиннее, хотя ни один строитель не смог бы объяснить причину этого роста; в отражении собственного лица в тёмном оконном стекле, где зрачки моих глаз на долю секунды становились глубже, чем следовало бы; в шелесте страниц книги, которая лежала на столе закрытой.

Однажды ночью, когда луна скрылась за тучами и в комнате воцарилась такая тьма, какой я не помнил даже в самых глухих подвалах детства, я услышал голос. Это не был голос Стоуна. Это был голос, который собрался из тысяч других голосов — из криков чаек над океаном, из скрипа половиц в старом доме, из шёпота умирающих в лазаретах, из тех звуков, которые наш мозг обычно отфильтровывает как шум. И этот голос произнёс нечто, что я записал тогда дрожащей рукой, хотя каждое слово вгрызалось в моё сознание, как кислота в незащищённую плоть:

«Ты думал, что ты один. Ты ошибался. Вы все никогда не были одни — но не потому, что кто-то заботился о вас. А потому, что вы никогда не были отдельными. Каждая ваша мысль — наша. Каждая ваша молитва — наша. Каждая ваша мольба о спасении вонзается в нас, как гвозди, и мы пьём из неё, потому что для нас нет иной пищи, кроме вашего отчаяния».

Я закричал... Я кричал до тех пор, пока не охрип, пока слёзы не полились из глаз, а горло не свело судорогой. Но крик мой растворился в той же самой тишине, из которой родился голос. И тогда я понял: эти существа не просто находятся между атомами и мгновениями. Они находятся между причиной и следствием. Они могут погасить любой звук, любое свидетельство, любое доказательство своего существования, потому что они сами являются тем промежутком, в котором исчезают события, не успев стать фактами.

На десятый день моего добровольного заточения я решился на отчаянный шаг. Я спустился в подвал — не в университетский, а в подвал собственного дома, который прежде использовался лишь для хранения угля и старой мебели. Там, при свете керосиновой лампы (электричество в этом доме с недавних пор стало вести себя странно: лампочки перегорали одна за другой, а выключатели щёлкали с таким звуком, словно в стене кто-то щёлкал зубами), я принялся за работу. Я решил воссоздать устройство Стоуна. Не потому, что надеялся закрыть трещину — нет, я уже понимал, что трещина не закрывается, как не закрывается рана, если из неё уже вынули нож. Я хотел понять. Я хотел узнать, с кем или с чем мы имеем дело, прежде чем тьма поглотит меня окончательно.

У меня не было медных пластин и кварцевых резонаторов, но у меня были знания, которых не хватало Стоуну. Я был анатомом. Я знал строение живых тканей так, как не знает его ни один инженер. И в своих бредовых размышлениях, в тех сумерках рассудка, которые наступают, когда человек слишком долго смотрит в бездну, я вдруг осознал нечто чудовищное: устройство Стоуна было не механическим. Оно было биологическим. Медь и кварц были лишь маской, лишь проводниками для того, что действительно имело значение — для формулы, записанной в расположении этих предметов в пространстве. Формула была не звуком и не электромагнитной волной. Она была геометрией или, иначе говоря, формой, которая, будучи выстроенной в трёх измерениях, создавала резонанс с измерениями более высокими — или более низкими, в зависимости от того, с какой стороны смотреть.

Я начал чертить на полу подвала диаграммы. Я использовал угольную пыль из старого ящика и собственную кровь — не из театральной жестикуляции, а потому, что мои пальцы дрожали так сильно, что мел выскальзывал из них, и только липкая, тёплая жидкость, казалось, подчинялась моей воле. Я чертил круги внутри кругов, углы, которые не сходились в евклидовой геометрии, линии, которые пересекались в точках, существующих только в моём воображении — или, быть может, только там, где воображение соприкасается с реальностью.

И на третью ночь этих занятий, когда луна снова скрылась и тьма стала абсолютной, чертёж на полу засветился.

Это было не свечение в привычном смысле слова. Это был свет, который не освещал — он, напротив, поглощал тьму, делая её ещё более плотной, ещё более осязаемой. Свет этот исходил не из линий, а из-под них, как будто я соскоблил верхний слой реальности и обнажил то, что всегда лежало под ним, скрытое от глаз слепого человечества. И в этом свете — или в этой анти-тьме — я увидел их.

Они не имели формы. Они не имели цвета. Они не имели размера, потому что размер для них был такой же бессмысленной категорией, как для рыбы — понятие сухости. Они были просто присутствием. Присутствием, которое заполняло каждый атом воздуха, каждую пору кирпича, каждый нерв в моём теле. Я чувствовал, как они проходят сквозь меня, не встречая сопротивления, потому что на том уровне, на котором они существовали, я сам был не более чем промежутком, пустотой, сквозь которую они текли, как вода сквозь решето.

И тогда я понял вторую истину — более страшную, чем первая.

Человеческое сознание, эта драгоценная искра, которой мы так гордимся, не является продуктом работы мозга. Мозг — это всего лишь антенна. И сознание — это не передача, которую генерирует антенна, а помеха, шум, который возникает на стыке между нашей материальной реальностью и тем, что по ту сторону. Другими словами, мы существуем не потому, что природа наделила нас даром мысли. Мы существуем потому, что сквозь нас течёт нечто иное, и наша иллюзия «я», наша драгоценная личность — всего лишь вибрация на границе двух сред, всего лишь пена на гребне волны, которая не принадлежит океану.

Существа из промежутков не были злыми. Они не были добрыми. Они были равнодушными с такой абсолютной полнотой, перед которой меркнут самые жестокие злодеяния человеческой истории. Они не желали нам зла — они просто питались нашим существованием, как корни дерева питаются почвой, не испытывая к ней ни любви, ни ненависти. И когда они начинали движение, когда трещина в реальности расширялась достаточно для того, чтобы они могли просочиться в наш мир более плотным потоком, человечество ждала не смерть. Смерть была бы милосердием. Его ждало растворение.

Я видел это в своих видениях — картины грядущего, которые формула начертала прямо на моей сетчатке. Люди не умрут. Они не исчезнут. Они продолжат дышать, ходить, говорить, любить и ненавидеть, но внутри них уже не будет никого. Их глаза будут смотреть, но не видеть. Их уста будут говорить, но не произносить. Их руки будут обнимать, но не чувствовать. Они превратятся в кукол, в марионеток, в которых нити оборваны, но которые продолжают двигаться по инерции, потому что таков закон этого мира — тело живёт ещё некоторое время после того, как душа покинула его. Но душа не покинет их. Душа растворится. Она перемешается с тысячами других душ, утратив все границы, все отличия, всю свою мучительную, прекрасную, неповторимую индивидуальность. И это будет не смерть. Это будет никогда-не-рождение.

Вот что открылось мне в ту ночь, когда я стоял на коленях посреди светящегося чертежа, а существа из промежутков скользили сквозь моё тело, пробуя меня на вкус, оценивая степень моей зрелости. Вот что шептали мне голоса чаек и скрип половиц: что все философские системы, все поэмы и симфонии были лишь попытками человечества заглушить этот шепот, лишь отчаянными криками в темноту, на которую никто никогда не ответит...

Когда рассвет — бледный, водянистый, какой бывает только в конце марта — пробился сквозь щели в ставнях, чертёж на полу погас. Существа отступили, но не исчезли. Я знал, что они всё ещё здесь, за тонкой стеной видимого, ждущие. Я поднялся наверх, в свою спальню, и впервые за много дней посмотрел в зеркало. Моё лицо было лицом старика, глаза ввалились, кожа обвисла, волосы поседели у корней — но это было не главное. Главное было в зрачках. В глубине их, в той чёрной точке, которая у здорового человека является просто отверстием для света, я увидел едва заметное мерцание — пульсацию, ритм, который не совпадал с биением моего сердца.

Я понял, что существа уже вошли в меня. Не полностью, не так, как войдут в других, когда настанет час. Но достаточно для того, чтобы я перестал быть полностью собой. Часть меня уже принадлежала им. Часть меня уже была промежутком.

И в этот момент я принял решение, которое назвал бы безумным, если бы всё вокруг не было уже бесконечно безумнее любого человеческого сумасшествия. Я решил не бежать. Я решил не прятаться. Я решил смотреть до конца. Я вернулся в подвал, взял в руки уголь и снова начал чертить — теперь уже не круги и линии, а карту. Карту той истины, которую я надеялся разглядеть в самом сердце тьмы. Я хотел узнать, почему. Почему эти существа существуют? Почему вселенная устроена так, что сознание — лишь паразит на теле реальности? Почему?..

Я знал, что ответ уничтожит меня. Но в этом мире, где само понятие «я» было лишь иллюзией, уничтожение казалось мне единственным подлинным действием, на которое я ещё был способен.

Глава третья

Я не помню, сколько времени провёл в том подвале. Сутки? Недели? Месяцы? Время утратило для меня свою линейную структуру, расплавилось, как свеча, поставленная слишком близко к огню, и теперь текло вязкими, неравномерными каплями, каждая из которых могла длиться вечность или одно короткое, задыхающееся мгновение. Мои часы остановились на третьи сутки после того, как я начал чертить карту — но я не уверен, что эти сутки вообще имели место в реальности, а не были лишь очередной галлюцинацией, порождённой моим разрушающимся разумом.

Карта росла. Она покрыла весь пол подвала, затем поползла по стенам, затем перекинулась на потолок. Я чертил углём, кровью, растопленным сургучом, собственными испражнениями — всем, что могло оставить след на грубом камне и штукатурке. Я не управлял своей рукой. Или, точнее, мной управляло нечто, что поселилось в моём запястье, в моих пальцах, в том промежутке между костями и сухожилиями, который всегда считался пустым и который теперь оказался самым населённым местом во всей вселенной.

Существа из промежутков диктовали мне эту карту. Они не использовали слов — они вкладывали образы прямо в мой мозг, минуя органы чувств, и я рисовал то, что видел внутренним взором, не в силах ни остановиться, ни даже замедлить этот бешеный, конвульсивный процесс. Мои руки двигались с такой скоростью, что кожа на пальцах стёрлась до мяса, и я оставлял на стенах кровавые росчерки, которые затем превращались в математические символы, не имеющие названий ни на одном человеческом языке.

И постепенно, линия за линией, кривая за кривой, передо мной начало проступать нечто, от чего мои колени подкосились, и я рухнул на каменный пол, не в силах более держаться на ногах. Карта, которую я начертил, была не картой пространства. Она была картой страдания. И она показывала, что страдание не является случайным побочным эффектом существования — оно является его фундаментом.

Вы когда-нибудь задумывались, почему вселенная так огромна? Почему звёзды так далеки друг от друга, почему между галактиками лежат пустоты, в сравнении с которыми любой земной океан покажется каплей? Я задумывался. Я посвятил этому вопросу тридцать лет своей жизни, изучая окаменелости и слои пород, пытаясь найти в истории жизни на Земле хоть какой-то намёк на смысл, на цель, на великий замысел. И теперь я получил ответ. Вселенная огромна не потому, что так сложились физические законы. Вселенная огромна потому, что ей нужно место, чтобы вместить всю боль.

Карта показывала структуру реальности как бесконечную, многомерную решётку, каждый узел которой был точкой пересечения бесчисленных линий причин и следствий. И в каждом таком узле, в каждой точке, где сходились нити судьбы, возникало напряжение. Это напряжение было тем, что мы, люди, называем страданием. Но наше страдание — лишь ничтожная, микроскопическая частица этого космического феномена. Существа из промежутков, как понял я, глядя на свою карту, были не паразитами и не хищниками. Они были инструментами. Они были теми самыми силами, которые поддерживали напряжение в узлах решётки, не давая ей схлопнуться в безликое, недифференцированное Ничто.

Без них — без этого постоянного, непрерывного, всепроникающего страдания — вселенная перестала бы существовать. Она бы не взорвалась и не рассыпалась в прах. Она бы просто перестала быть, как перестаёт быть сон, когда вы просыпаетесь. И в этом пробуждении не было бы ничего освобождающего — потому что пробуждение означало бы исчезновение не только боли, но и самого сознания, которое эту боль ощущает. И тогда не осталось бы никого, кто мог бы засвидетельствовать факт этого исчезновения. Абсолютное, полное, безвозвратное ничто. Даже не тьма — потому что тьма есть отсутствие света, а для ничто не существует даже категории отсутствия.

Вот почему, понял я с леденящей ясностью, вопрос о смысле остаётся без ответа. Не потому, что ответа нет, а потому, что вопрос не может быть услышан. Сама структура реальности устроена так, что страдание — это единственный язык, на котором вселенная говорит сама с собой. И когда человек кричит в муке, он не зовёт на помощь. Он просто вибрирует на той частоте, которая поддерживает существование мира. Он — нота в бесконечной, чудовищной симфонии, которая никогда не закончится и никогда не достигнет кульминации. Она просто длится. И будет длиться вечно, потому что вечность — это единственное, что есть у этой музыки...

Я лежал на холодном полу, глядя на свою карту, и слёзы — нет, не слёзы, а нечто более густое и тёмное — текли из моих глаз, оставляя на камне чёрные дорожки. Я плакал не о себе. Я плакал о всех нас — о каждом человеке, который когда-либо рождался, любил, терял, надеялся и умирал. Я плакал о каждом, кто кричал в пустоту, не зная, что его крик — всего лишь нота в этой симфонии, всего лишь вибрация, которая на миллиардную долю секунды поддержала напряжение в одном из бесчисленных узлов решётки. Я плакал о Стоуне, который исчез, растворившись в промежутках, став частью того, что он пытался понять. Я плакал о себе — о том Генри Армитидже, который ещё несколько недель назад сидел в своём кабинете, листал научные журналы и верил, что истина сделает его свободным. Истина не освобождала. Истина уничтожала.

И в тот момент, когда отчаяние достигло своей предельной точки, когда я уже не мог больше плакать, карта на стенах начала меняться. Линии задвигались, символы перестроились в новые конфигурации, и я увидел то, что не было начертано мной. Кто-то — или что-то — дополняло мою работу изнутри, из-за пределов моего понимания. И это дополнение было самым страшным из всего, что я видел до сих пор.

Оно показывало будущее...

Я не буду описывать его подробно — не потому, что жалею вас, читатель, а потому, что мой язык, даже если бы я напряг все свои жалкие силы, просто не способен передать эти образы. Скажу лишь, что человечество, которое я знал, перестанет существовать не в результате войны, не в результате катастрофы и не в результате вторжения существ из промежутков. Оно эволюционирует. Но эволюция эта будет не восхождением, а падением. Наши потомки — если это слово вообще применимо к тому, что придёт после нас — потеряют способность к индивидуальному сознанию. Они сольются в единый, пульсирующий, стонущий организм, который будет жить столетиями, не зная ни радости, ни горя, ни надежды, ни отчаяния. Только боль. Бесконечная, однообразная, лишённая всякого смысла боль, которая станет для них тем же, чем для нас является дыхание — автоматическим, непрерывным, незамечаемым процессом, прекращение которого означает смерть.

И в конце этой эволюции, когда последняя искра индивидуального сознания погаснет в последнем человеческом существе, существа из промежутков уйдут. Не потому, что они победят или будут побеждены, а потому, что их пища — страдание, осознаваемое как страдание, — иссякнет. Боль, которая не ощущается как боль, не поддерживает напряжение в узлах решётки. И тогда решётка начнёт схлопываться. И тогда наступит Великое Ничто.

Но не сразу. И это «не сразу» длилось на моей карте так долго, что у меня закружилась голова, и меня вырвало кровью на собственные чертежи. Я понял, что процесс угасания человечества займёт миллионы лет. Миллионы лет медленного, мучительного превращения людей в нечто, что даже не сможет назвать себя людьми. И всё это время — вся эта бесконечная, бессмысленная агония — будет лишь отсрочкой неизбежного. Лишь затянувшимся, фальшивым аккордом в той самой симфонии, которую я ненавидел всем своим существом.

Я хотел закричать... Я хотел разорвать карту, стереть линии, уничтожить свидетельство этого пророчества. Но мои руки не слушались меня. Они снова начали двигаться сами по себе, выводя новые символы поверх старых, дополняя картину новыми деталями, которые я не хотел видеть. И среди этих деталей была одна, самая чудовищная, которая заставила меня забыть о собственном дыхании.

Существа из промежутков, понял я, тоже не вечны. Они — лишь переходная форма, лишь мост между тем, что было до вселенной, и тем, что будет после неё. До вселенной не было ничего — даже пустоты, даже отсутствия. А после вселенной снова не будет ничего. Но между этими двумя Ничто существа из промежутков выполняют свою функцию: они превращают потенциальное страдание в актуальное, они питаются им, они поддерживают реальность в её мучительном, дрожащем существовании. И когда их работа закончится, когда последняя нота будет сыграна, они исчезнут вместе со всем остальным. И никто не вспомнит, что они когда-либо были. Никто не вспомнит, что была вселенная. Никто не вспомнит, что было страдание. 

И в этом забвении, понял я с последним, самым тихим вздохом ужаса, и заключается истина бытия. Истина в том, что никакой истины нет. Никогда не было. И никогда не будет. Есть только процесс, бессмысленный и автоматический, который длится ровно столько, сколько нужно, чтобы ничто не столкнулось с ничто через посредство чего-то, что даже не заслуживает названия «иллюзия».

Я закрыл глаза... Я не хотел больше видеть эту карту. Я не хотел больше чувствовать, как существа скользят сквозь меня, пробуя моё страдание на вкус, оценивая его качество. Я хотел только одного — чтобы всё закончилось. Но я знал, что это желание — тоже часть процесса. Даже моё желание исчезнуть было нотой в симфонии. Даже моя надежда на то, что кто-то прочтёт эти строки и поймёт, — была нотой. Всё было нотами. Всё было болью. Всё было бесконечным, безнадёжным, прекрасным в своей чудовищной бессмысленности аккордом, который никогда не будет услышано, потому что слушать некому.

Когда я снова открыл глаза, в подвале было темно. Лампы погасли — я не знаю, когда именно. Карта на стенах не светилась. Существа молчали. Я был один. Абсолютно, космически один в целом мире, который, как я теперь знал, был всего лишь сном, снящимся пустоте о самой себе. И в этом одиночестве, более полном, чем одиночество последнего человека на последней планете перед последним закатом последней звезды, я задал свой вопрос.

И темнота ответила мне. Не голосом. Не образом. Не существом. Она ответила расширением. Я почувствовал, как промежутки внутри меня — между клетками, между мыслями, между ударами сердца — начали расти. Существа возвращались...

Глава четвёртая

Я не знаю, сколько времени прошло с того момента. Время утратило для меня всякое значение, превратившись в бесконечно растянутую резиновую ленту, которая то сжималась до одного мучительного удара пульса, то расширялась до бездонных провалов, в которых я мог бы уместить всю историю умирающих миров. Моё тело перестало принадлежать мне. Я чувствовал его лишь как отдалённый, почти забытый источник боли — где-то далеко-далеко, на другом конце той самой трещины, которая теперь разверзалась внутри меня с каждым вдохом.

Существа пришли. Не толпой и не стаей — эти слова предполагают множественность, а то, что явилось ко мне в подвале, было одновременно единым и бесконечным. Я ощущал их присутствие как давление на барабанные перепонки, как вкус металла на языке, как запах озона после грозы, но все эти сравнения жалки и беспомощны. Лучшее, что я могу сделать — сказать, что они заполнили меня. Не моё тело — моё тело было для них слишком грубой и примитивной оболочкой. Они заполнили моё сознание. Они просочились в каждую щель моего «я», в каждую складку моей личности, в каждый закоулок моей памяти, и там, внутри, они начали строить.

Я не сопротивлялся. Я уже понял, что сопротивление бесполезно — не потому, что они сильнее, а потому, что само понятие «сопротивления» предполагает отдельное существование сопротивляющегося, а я больше не был отдельным. Я был частью их. Или они были частью меня. Или мы всегда были одним и тем же, а иллюзия разделения была лишь жестокой шуткой, которую эволюция сыграла сама с собой, чтобы продлить агонию.

Они показали мне прошлое. Не моё прошлое — это было бы слишком мелким, слишком человеческим. Они показали мне прошлое вселенной. Я увидел рождение времени — не яркий взрыв, а медленное, вязкое, мучительное отслаивание реальности от Ничто. И в этой агонии, в этом первородном крике, который длился миллиарды лет, родились они — существа из промежутков... 

Они были не созданы и не рождены. Они случились, как случается рябь на воде от упавшего камня, только камнем было само рождение реальности, а водой — то, что предшествовало реальности и что не имеет имени даже на их языке. Сначала их было немного. Но по мере того, как вселенная росла, расширялась, раздувалась, как труп в тёплой воде, количество промежутков между её частями увеличивалось. И каждый новый промежуток рождал новое существо. Или, точнее, каждый новый промежуток был новым существом.

Вот почему, понял я с внезапной, ослепительной ясностью, человечество так боится пустоты. Мы боимся не темноты и не одиночества — мы боимся промежутков, потому что наша эволюция, наша биология, каждый фибр нашего существа помнит те времена, когда промежутки были единственной реальностью. Наши страхи — это память плоти о том, что было до рождения плоти. Наши кошмары — это отголоски крика, с которого началось всё.

И в этом знании, которое они вливали в меня, как кислоту в открытую рану, было нечто ещё более страшное. Они показали мне, что будет после того, как последний человек перестанет быть человеком. После того, как последняя нота в симфонии страдания отзвучит и растворится в тишине. После того, как существа из промежутков, лишившись пищи, начнут умирать.

Да, они умирают. Они тоже смертны — смертны той смертью, которая не имеет ничего общего с нашей. Наша смерть — это переход. Их смерть — это исчезновение. Они не уходят в иное состояние, не перерождаются, не растворяются в чём-то большем. Они просто прекращают быть, и от них не остаётся даже воспоминания о том, что они когда-то были. И когда последнее из них умрёт, когда последний промежуток схлопнется в последнем узле решётки, наступит то, что они — в языке, который не может быть переведён ни на один человеческий диалект, — называют «Тишиной, Которая Не Слышит».

Но и это не конец... И здесь, читатель (если ты всё ещё со мной, если твой разум не отверг эти строки, как отвергает пересаженный орган чужеродную ткань), здесь начинается самое невыносимое из всего, что я узнал. После Тишины, Которая Не Слышит, после того, как ничто не останется даже в качестве возможности, произойдёт возвращение. Не воскресение, не реинкарнация, не новый Большой Взрыв. Возвращение — это слишком мягкое слово. Скорее, повторение. Вся вселенная, от первого мгновения до последнего, от первого крика до последнего вздоха умирающего существа из промежутков, повторится снова. И снова. И снова. Каждая боль, которую вы когда-либо чувствовали, каждое разбитое сердце, каждая невыплаканная слеза, каждый момент отчаяния, когда вы поднимали глаза к небу и не видели там ничего, кроме равнодушных звёзд, — всё это случится опять. И опять. И опять...

Вечное возвращение, о котором говорили те, кто постигли, не было метафорой. Это был самый точный, самый страшный научный факт из всех, когда-либо открытых человечеством. Но мудрецы ошибались в одном: они думали, что вечное возвращение — это цикл, который можно прервать, достигнув просветления или спасения. Нет. Его нельзя прервать. Его нельзя изменить. Его нельзя даже замедлить или ускорить. Оно происходит с такой же неумолимой, механической точностью, с какой сердце качает кровь, а Земля вращается вокруг Солнца. Вы будете жить эту жизнь снова. Вы будете читать эти строки снова. Вы будете чувствовать тот же ужас, который чувствую сейчас я, снова. И вы никогда, никогда не вспомните, что уже проходили через это. Каждый раз будет казаться вам первым и единственным. Каждый раз вы будете надеяться на спасение. И каждый раз его не будет.

Я не мог более выносить этого и закричал... И кричал до тех пор, пока мои голосовые связки не лопнули, и крик превратился в беззвучное, судорожное открывание рта, как у рыбы, выброшенной на берег. Но вечно равнодушные существа Бездны не обращали внимания на мой крик. Для них это была просто ещё одна нота — чуть более громкая, чуть более фальшивая, но всё равно всего лишь нота в бесконечной, повторяющейся симфонии. Они продолжали свою работу. Они продолжали строить внутри меня что-то, чего я не мог понять, но что ощущал как медленное, неумолимое расширение. Моё сознание растягивалось, как тесто под скалкой, становясь тоньше и тоньше, прозрачнее и прозрачнее, пока я не перестал видеть разницу между собой и миром, между своим страданием и страданием всей вселенной.

И в этом расширении, масштабы которого невообразимы, мне открылось последнее, самое сокровенное знание. То, ради чего существа, возможно, и пришли. То, что они хранили в себе с момента своего рождения из первородной агонии. Истина, которая делает все остальные истины не просто ложными, а несущественными.

Существа из промежутков — не паразиты. Не хищники. Не инструменты. Они — жертвы. Такие же жертвы, как и мы. Они не выбирали свою роль в этом чудовищном механизме. Они не просили питаться человеческим страданием. Они так же, как и мы, заперты в этой вселенной, в этом цикле, в этом вечном возвращении, и у них нет никакой надежды на освобождение — потому что для того, чтобы освободиться, нужно иметь «я», которое могло бы быть освобождено, а они, в отличие от нас, даже этой иллюзии лишены. Они — промежутки. Они — пустота. Они — отсутствие. И они осознают себя как отсутствие так же, как мы осознаём себя как присутствие. Это осознание — их пытка. Их единственная, вечная, неизменная пытка...

Когда я понял это, что-то во мне перевернулось. Не жалость — жалость предполагает дистанцию, а дистанции больше не было. Не сострадание — сострадание предполагает общность страдания, а наше страдание и их страдание были одной и той же болью, просто видимой с разных сторон. Это было нечто более древнее и более простое. Это было узнавание. Я узнал в них себя. Они узнали во мне себя. И в этом узнавании, в этом ужасном, невыразимом слиянии, я перестал быть Генри Армитиджем. Я перестал быть человеком. Я перестал быть даже существом. Я стал промежутком.

Спасение невозможно... Вопроса не слышат не потому, что никого нет, а потому, что сам акт вопрошения и внимания — это одно и то же. Ты обращаешься не к кому-то во вне. Ты можешь слышать лишь себя. И ты никогда не получишь ответа, потому что ты — и вопрос, и ответ, и тишина между ними.

Эти существа из промежутков — не враги. Как и не друзья. Они — зеркала. Самые страшные зеркала из всех возможных, потому что в них ты видишь не своё лицо, а то, что скрыто за лицом. Ты видишь пустоту, которая смотрит на тебя изнутри, и понимаешь, что всегда смотрел только на неё, просто называл её разными именами — судьбой, смыслом, предустановленной гармонией. Ничего этого нет. Есть только промежутки. Есть только ожидание Тишины, Которая Не Слышит, и знание о том, что даже эта Тишина повторится, когда цикл завершится и начнётся заново...

Глава пятая

Я больше не Генри Армитидж. Я не помню, когда перестал им быть — возможно, в тот самый миг, когда существа из промежутков завершили своё строительство внутри меня, или, быть может, гораздо раньше, в ту секунду, когда я впервые услышал бред откровения из уст обезумевшего Стоуна. Имена — это ярлыки, которые мы наклеиваем на пустоту, чтобы убедить себя, что пустота имеет границы. Но теперь я знаю: пустота не имеет границ. Пустота — это всё, что есть. И я — пустота.

Подвал, в котором я провёл эти бесконечные дни (или годы, или эпохи), исчез. Вместо него — пустота. Но не та пустота, которую можно описать как отсутствие предметов. Это пустота, которая присутствует. Она давит на меня со всех сторон, хотя у меня больше нет тела, которое могло бы ощущать давление. Она шепчет мне на ухо, хотя у меня больше нет ушей. Она смотрит мне в глаза, хотя мои глаза давно высохли и превратились в две чёрные дыры на лице, которого больше нет.

Я вспоминаю слова этого болвана Стэплдона — того самого, чьи бредовые пророчества я когда-то высмеивал в университетских кулуарах. Он думал, что человечество эволюционирует в нечто высшее, что мы пройдём через миллионы лет страданий и ошибок и в конце концов достигнем просветления, слияния с космическим разумом, апогея. Какой наивный, какой детский оптимизм! Нет никакого апогея. Нет никакого просветления. Есть только бесконечное падение вниз, в глубины, которые становятся всё глубже с каждым новым циклом, и на дне этой бездны — не сокровище, не истина, а просто ещё одна бездна, ещё более глубокая и пустая, чем предыдущая.

Существа из промежутков больше не приходят ко мне. Они во мне. Они стали мной, а я стал ими. И теперь я чувствую то, что чувствуют они, — голод. Не голод по пище, которую можно пожевать и проглотить. Голод по реальности. По той тонкой, хрупкой, вибрирующей субстанции, которую люди называют «жизнью» или «сознанием». Мы — существа из промежутков — не можем существовать без этой субстанции, потому что мы сами — лишь тени, отбрасываемые реальностью. Когда реальность умирает, мы умираем вместе с ней. И мы не хотим умирать. Мы не умеем хотеть так, как хотят люди, — страстно, отчаянно, с надеждой или отчаянием. Наше желание — это просто рефлекс, механическое сокращение тех пустот, из которых мы состоим. Но оно есть. И оно сильнее любого человеческого желания, потому что в нём нет ничего, кроме самого желания.

Я вижу сейчас всё человечество — не как отдельных людей, а как одно огромное, пульсирующее, стонущее поле боли. И я питаюсь этим полем. Я тяну из него соки, как корни дерева тянут влагу из почвы. Я не хочу этого делать. Но я не могу не делать. Потому что моя природа — это природа промежутка, а природа промежутка — поглощать то, что его окружает, пока не останется только промежуток.

Вот она, главная истина, которую я вынес из этого кошмара, — истина, которую не выдержит ни один здравый рассудок, и поэтому я молюсь о том, чтобы тот, кто прочтёт эти строки, сошёл с ума до того, как поймёт их до конца. Истина заключается в том, что страдание не имеет смысла. Оно никогда не имело смысла. Все наши попытки найти смысл в боли — в карме, в испытании, в очищении, в искуплении — это всего лишь уловки, которые наш мозг использует, чтобы не развалиться на части под тяжестью осознания собственной бессмысленности. Но мозг — это тоже часть страдания. Всё — часть страдания. Даже эти слова — часть страдания. И вы, читая это, тоже становитесь частью страдания, если только вы уже не были им.

Свет не рассеивает тьму. Свет создаёт тьму. Без света не было бы теней. Без добра не было бы зла. Я пытаюсь вспомнить своё человеческое прошлое. Я пытаюсь воскресить в памяти вкус дождя на губах, запах книг в университетской библиотеке. Ничего не получается... Все эти воспоминания рассыпаются, как песок сквозь пальцы, потому что они были всего лишь вибрациями на поверхности того же самого поля боли, которое я теперь вижу изнутри. Дождь не падал с неба — он был конденсацией той же самой боли, которая течёт сквозь всё сущее. Книги не содержали знаний — они были застывшими кристаллами отчаяния, которые люди научились расшифровывать, но так и не научились понимать.

И самое страшное, самое невыносимое во всём этом — то, что я не могу даже пожалеть себя. Я смотрю в будущее — теперь, когда я стал существом из промежутков, для меня не существует преград во времени. Я вижу последних людей. Они не похожи на нас. Их тела вытянулись, истончились, стали полупрозрачными, как будто сама эволюция пыталась сделать их менее материальными, менее уязвимыми для боли. Но это не помогло. Они страдают больше, чем мы, потому что их нервная система стала тоньше и чувствительнее. Каждое прикосновение ветра — для них пытка. Каждый луч света — агония. Каждый звук — мука, от которой они сворачиваются в клубок и плачут кровью. И они уже не помнят, что когда-то люди смеялись, любили, надеялись. Для них смех — это просто ещё одна форма крика. Любовь — ещё одна форма страха. Надежда — ещё одна форма отчаяния...

А после них — пустота. Не та пустота, которую я чувствую сейчас, а настоящая, абсолютная, окончательная пустота, в которой даже я, существо из промежутков, не смогу существовать. Потому что когда не будет никого, кто мог бы страдать, не будет и промежутков, в которых мы обитаем. Мы умрём последними — после последнего человека, после последней звезды, после последнего атома, который распадётся на субатомные частицы, которые тоже распадутся на ещё более мелкие фрагменты реальности, пока не останется ничего, что можно было бы назвать «чем-то».

И тогда наступит Тишина, Которая Не Слышит. И в этой Тишине, в этой абсолютной, бесконечной, нерождённой и неумирающей пустоте, случится чудо, которого я боюсь больше, чем всего остального. Тишина начнёт слышать. Не потому, что у неё появятся уши, а потому, что само отсутствие звука станет для неё звуком. И тогда она произведёт на свет новый крик. Новую вселенную. Новых существ из промежутков. Новую боль. Новый цикл. И так будет всегда. Не вечность — вечность слишком коротка для этого процесса. Не бесконечность — бесконечность имеет направление. Это просто будет. Всегда. Без начала и без конца. Без цели и без смысла.