Глава 1
Ветер над пустошами выл, словно брошенная любовница, царапая серые стены исправительного центра Ньюпаф. Это был звук, который, казалось, проникал под кожу, оседая там холодной, влажной тяжестью. Кенсингтон стоял у окна своего нового кабинета, глядя на раскинувшийся внизу двор, залитый свинцовой грязью. Он был бывшим полицейским, человеком, привыкшим к грязи другого рода — той, что скапливается в душах убийц и насильников, — но здесь, в этой глуши, грязь казалась первородной, живой сущностью. Она чавкала под сапогами, засасывала надежды и, казалось, была единственным, что удерживало эти старые кирпичные здания от того, чтобы рассыпаться в прах под гнетом бесконечного английского дождя.
Ньюпаф не был тюрьмой в привычном понимании. Это было место для "трудных" подростков, тех, кого общество вежливо выплюнуло, не желая пережевывать. Официально здесь занимались реабилитацией через труд и дисциплину. Неофициально — это был отстойник для сломанных игрушек. Кенсингтон приехал сюда не из благородства. Он бежал. Бежал от воспоминаний о службе, от ошибок, которые нельзя исправить, от лица жены, которое стерлось из памяти быстрее, чем он ожидал. Ему нужна была тишина, и он надеялся найти её здесь, среди малолетних преступников и свинарников. Какая ирония.
Он отошел от окна и сел за стол. Поверхность была липкой, словно само дерево источало сладковатый сок гниения. В воздухе висел запах: смесь дешевого дезинфицирующего средства, вареной капусты и чего-то еще — густого, животного, мускусного. Этот запах шел с фермы. Центр гордился своим подсобным хозяйством. Свиньи. Здесь разводили свиней.
— Мистер Кенсингтон?
Голос был тихим, почти шелестящим. Кенсингтон поднял глаза. В дверях стоял мальчик. На вид ему было лет пятнадцать, но глаза его, темные и глубоко посаженные, принадлежали старику, видевшему крушение империй. Он был худым, почти прозрачным, с кожей цвета старого пергамента.
— Я Морти, — сказал мальчик, не входя в комнату. — Директор просил передать вам списки дежурств.
Кенсингтон кивнул, жестом приглашая его войти. Морти двигался странно, словно каждый шаг причинял ему боль или требовал огромных усилий воли. Он положил папку на стол, но не ушел. Он стоял, глядя куда-то сквозь Кенсингтона, в точку на стене, где от сырости вздулась краска.
— Ты давно здесь, Морти? — спросил Кенсингтон, пытаясь нащупать почву. Его голос прозвучал слишком громко в этой ватной тишине.
— Достаточно, — ответил мальчик. — Время здесь идет иначе, сэр. Оно... густеет.
Кенсингтон усмехнулся, но улыбка вышла кривой.
— Густеет? Как кисель?
— Как кровь, — без тени улыбки поправил Морти.
В комнате повисло молчание. Кенсингтон почувствовал легкий озноб, пробежавший по спине. В этом мальчике было что-то глубоко неправильное. Не агрессия, не вызов, которые он привык видеть у уличной шпаны. Это было что-то другое. Смирение? Или, может быть, знание?
— Вам не стоит здесь задерживаться, — вдруг сказал Морти, и в его голосе прозвучала нотка, похожая на мольбу. — Это плохое место. Земля здесь... голодная.
— Я справлюсь, — сухо ответил Кенсингтон, включая в себе режим "офицера". — Я видел места и похуже.
— Вы видели места, где люди делают зло, — тихо возразил Морти, наконец-то посмотрев Кенсингтону прямо в глаза. И в этом взгляде Кенсингтон увидел бездну отчаяния. — Но вы не видели мест, где зло делает людей.
Морти развернулся и вышел, бесшумно, как призрак. Кенсингтон остался один, слушая, как дождь барабанит по стеклу. Слова мальчика, какими бы театральными они ни казались, задели в нем какую-то струну. Земля голодная... Он снова подошел к окну.
Внизу, за основным периметром двора, виднелись приземистые строения фермы. Свинарники. Оттуда, сквозь пелену дождя, доносились звуки. Хрюканье, визг, глухие удары. Жизнь там кипела, в отличие от мертвого спокойствия жилых корпусов. Кенсингтон прищурился. Ему показалось, или он действительно увидел движение теней вокруг главного загона? Тени не были похожи на свиней. Они были высокими, прямыми. Люди? Подростки? Но по расписанию сейчас был тихий час.
Кенсингтон решил спуститься. Ему нужно было осмотреться, почувствовать территорию ногами. Он вышел в коридор, выкрашенный в тоскливый зеленый цвет, напоминающий о больницах и моргах. Лампы гудели, мигая, создавая стробоскопический эффект, от которого кружилась голова.
Спускаясь по лестнице, он встретил группу воспитанников. Они шли плотным строем, плечом к плечу. Их лица были закрытыми, непроницаемыми масками. Но когда они проходили мимо, Кенсингтон уловил запах. Тот самый мускусный, сладковатый запах, что висел в его кабинете. Но здесь он был сильнее. Он исходил от их одежды, от их кожи, волос. Запах хлева. Запах зверя.
Один из парней, высокий, с тяжелой челюстью и глазами, полными тупой, бычьей силы, задержал взгляд на Кенсингтоне. Это был Ричард, неформальный лидер, о котором его предупреждал директор. В его взгляде не было страха перед новым надзирателем. Там было что-то похожее на насмешку. И еще — сытость. Как у хищника, который только что хорошо поел.
— Добрый день, сэр, — бросил Ричард, не замедляя шага. Остальные молчали, двигаясь как единый организм.
Кенсингтон вышел на улицу. Холодный воздух ударил в легкие, но не принес облегчения. Ветер здесь пах иначе. Гнилью. Мокрой шерстью. Он направился к ферме. Грязь чавкала, пытаясь удержать его, словно предупреждая: не ходи туда. Но профессиональное любопытство, этот зуд, который погубил его карьеру и брак, гнал его вперед.
Свинарник представлял собой длинное, низкое здание из бетона и шифера. Чем ближе подходил Кенсингтон, тем громче становились звуки. Это не было обычное ворчание животных. Свиньи визжали так, словно их резали, или... словно они пели? Абсурдная мысль мелькнула и исчезла.
Он толкнул тяжелую деревянную дверь и вошел внутрь. Тепло ударило в лицо влажной волной. В полумраке, разбавленном светом тусклых ламп, копошились десятки тел. Розовые, серые, пятнистые спины. Огромные туши толкались у кормушек, чавкая, грызя перегородки. Воздух был настолько густым, что его можно было резать ножом...
Кенсингтон прошел вдоль рядов загонов, чувствуя на себе сотни маленьких, злобных глазок. Свиньи затихали, когда он приближался, поворачивая к нему свои рыла, испачканные помоями. В их взглядах читался интеллект. Не человеческий, нет. Что-то древнее, примитивное и бесконечно хитрое.
В самом конце помещения, в отдельном, укрепленном загоне, царил полумрак. Лампа над ним перегорела. Кенсингтон подошел ближе, вглядываясь в темноту. Там, в глубине, что-то двигалось. Что-то огромное. Гораздо больше, чем обычная свинья. Гора плоти, дышащая с тяжелым, хриплым свистом.
— Её зовут Гретхен, — раздался голос за спиной.
Кенсингтон резко обернулся, рука рефлекторно потянулась к поясу, где раньше висела дубинка. В проходе стоял Морти. Как он подошел так тихо по бетонному полу?
— Она — королева этого места, — продолжил мальчик, не сводя глаз с темного загона. — Мать всех нас.
— Это просто свинья, Морти, — сказал Кенсингтон, чувствуя, как сердце колотится в груди. — Большая, жирная свинья.
Морти медленно покачал головой. На его лице появилась странная, болезненная улыбка.
— Вы не понимаете. Пока не понимаете. Но вы услышите. Ночью, когда ветер стихнет. Она поет нам, мистер Кенсингтон. О том, как сладко быть зверем. О том, как легко забыть, что ты человек...
Последние слова он проговорил мелодично.
Из темноты загона раздался звук. Глубокий, утробный вздох, переходящий в низкое ворчание, от которого завибрировал пол под ногами. Казалось, сама тьма обрела голос.
— Уэзерби тоже не верил, — прошептал Морти, делая шаг назад, во тьму коридора. — Он смеялся. А потом... потом он стал частью семьи.
— Уэзерби? — переспросил Кенсингтон. — Тот парень, что сбежал в прошлом месяце?
Морти остановился. Его глаза сверкнули в тусклом свете.
— Сбежал? — он тихо, жутко рассмеялся. — О нет, сэр. Никто не сбегает из Ньюпафа. Мы просто... Как бы это сказать? Меняем форму.
После этих слов мальчик растворился в тенях, оставив Кенсингтона один на один с тяжелым дыханием невидимого гиганта и нарастающим, липким ужасом, который, казалось, начинал просачиваться сквозь подошвы его ботинок прямо в кровь. Свинья в темноте пошевелилась, и Кенсингтону показалось, что он услышал, как в чавканье грязи прозвучало человеческое слово. Одно единственное слово, выдохнутое с болью и наслаждением.
— Подойди...
Или, может быть, помоги...
Глава 2
Сон не принес облегчения; он был лишь черной, вязкой паузой между одним кошмаром и другим. Кенсингтон проснулся задолго до рассвета, чувствуя, как простыни липнут к телу, словно вторая кожа, пропитанная холодным потом. В комнате стоял запах. Тот самый, вездесущий смрад Ньюпафа, который, казалось, игнорировал законы физики, просачиваясь сквозь закрытые окна, сквозь кирпичную кладку, прямо в поры спящего. Это был запах старой крови и свежего навоза, сладковатый аромат разложения, от которого к горлу подступала тошнота.
Он лежал в темноте, слушая дыхание здания. Исправительный центр стонал и скрипел, как старый галеон, плывущий через океан ночи. Трубы гудели, где-то капала вода — кап, кап, кап — словно отсчитывая секунды до неизбежного конца. Но сквозь эти привычные звуки пробивалось что-то еще. Далекий, едва различимый гул, идущий с улицы. Не ветер. Ритмичный звук, низкий, вибрирующий, похожий на коллективное бормотание или молитву, произносимую закрытыми ртами.
Кенсингтон встал, подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Двор тонул в предрассветном тумане. Фонари по периметру были окружены мутными нимбами, свет с трудом пробивался сквозь плотную взвесь влаги. Ферма была темным пятном, черной дырой на фоне серого пейзажа. Движения не было видно, но ощущение присутствия было почти физическим. Кто-то — или что-то — не спал там, внизу.
Утром, когда серый свет неохотно просочился в коридоры административного корпуса, Кенсингтон решил действовать. Слова Морти о Уэзерби не давали ему покоя. "Никто не сбегает из Ньюпафа". В устах подростка это могло быть метафорой, бравадой, попыткой напугать новичка. Но в глазах Морти не было бравады. Там была древняя, усталая покорность.
Кабинет директора, мистера Грайлса, был островком фальшивого уюта посреди казенной серости. Ковер с цветочным узором, фотографии улыбающихся детей (явно не местных воспитанников) на стенах, запах дорогого табака, пытающийся заглушить вонь свинарника. Сам Грайлс был тучным мужчиной с рыхлым лицом и бегающими глазками, которые он прятал за толстыми стеклами очков.
— Уэзерби? — Грайлс нервно постучал пухлыми пальцами по столу. — Странно, что вы спрашиваете, Майк. Это дело закрыто. Парень сбежал месяц назад. Ночью. Перелез через забор у восточной стены. Мы нашли следы.
— Следы, ведущие наружу? — уточнил Кенсингтон, внимательно наблюдая за реакцией собеседника.
— Разумеется, наружу, — Грайлс натянуто улыбнулся. — Куда же еще? Он был трудным подростком, Майк. Очень... нестабильным. Склонным к насилию и фантазиям. Мы старались помочь ему, но некоторые души... они просто не хотят спасения.
— Морти сказал мне кое-что странное, — медленно произнес Кенсингтон. — Он сказал, что Уэзерби не сбежал. Что он "изменил форму".
Лицо директора на мгновение застыло, словно маска дала трещину. В глазах мелькнул неподдельный страх, который тут же сменился раздражением.
— Не слушайте Морти. У парня не все дома. Он придумывает всякие сказки. Это не более, чем защитный механизм. Психология, Майк, понимаете?
Кенсингтон кивнул, делая вид, что согласен. Но внутри него сработал инстинкт ищейки. Грайлс лгал. Или, по крайней мере, недоговаривал. Страх был настоящим. Директор боялся не проверок сверху, он боялся чего-то здесь, внутри периметра.
— Я хотел бы взглянуть на личное дело Уэзерби. И на вещи, которые он оставил. Если он сбежал, он вряд ли смог унести всё.
Грайлс поколебался, но затем махнул рукой в сторону картотеки.
— Валяйте. Но вы зря тратите время. Лучше займитесь дисциплиной в блоке Б. Ричард и его шайка совсем отбились от рук.
Архив находился в подвале. Здесь пахло сырой бумагой и плесенью. Кенсингтон нашел коробку с именем "Фредерик Уэзерби". Она была почти пустой. Пара застиранных футболок, зубная щетка, дешевый транзисторный приемник. И тетрадь. Обычная школьная тетрадь в клетку, потрепанная, с обкусанными углами.
Кенсингтон открыл её. Первые страницы были заполнены скучными записями: расписание дежурств, какие-то списки, неумелые стихи. Но чем дальше он листал, тем безумнее становилось содержимое. Почерк менялся. Из округлого и аккуратного он превращался в резкие, рваные штрихи, которые прорывали бумагу насквозь.
А ещё были рисунки. Страница за страницей были покрыты рисунками, сделанными черной шариковой ручкой. Свиньи. Свиньи, стоящие на задних лапах. Свиньи в человеческой одежде. И лица... Лица мальчиков, искаженные, растянутые, превращающиеся в рыла. На одной из страниц был детально прорисован огромный, бесформенный массив плоти с множеством сосков и маленькими, злобными глазками. Под рисунком жирными буквами было выведено: MAGNA MATER. А ниже, дрожащей рукой: "Она хочет меня внутрь. Я должен вернуться в утробу"...
Кенсингтон захлопнул тетрадь. Холод, который он чувствовал в кабинете директора, теперь превратился в ледяной ком в животе. Это был не просто бред сумасшедшего. Это была хроника распада личности. Или хроника обращения.
В обеденный перерыв Кенсингтон наблюдал за столовой с балкона второго этажа. Внизу сотня подростков поглощала пищу. Звон ложек о дешевые тарелки сливался в монотонный, агрессивный гул. Еда выглядела отвратительно — серое месиво, напоминающее то, чем кормили скот. Но парни ели с жадностью, почти с яростью.
За центральным столом сидел Ричард. Он не ел. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и наблюдал за залом с видом феодала, оглядывающего свои владения. Вокруг него сгрудились его подручные, крепкие, тупые парни, готовые по первому щелчку сломать кому-нибудь челюсть.
Морти сидел один, в самом дальнем углу. Перед ним стояла нетронутая тарелка. Он смотрел в одну точку, губы его едва заметно шевелились. Кенсингтон спустился вниз и направился к нему. Разговоры за ближайшими столами стихли. Десятки глаз уставились на нового надзирателя. Во взглядах не было уважения, только выжидающее любопытство хищников.
Кенсингтон сел напротив Морти.
— Ты не ешь.
— Я не голоден той едой, которую дают здесь, — тихо ответил мальчик, не поднимая глаз.
— Я нашел тетрадь Уэзерби, — сказал Кенсингтон, понизив голос. — Я видел рисунки.
Морти замер. Его бледные пальцы судорожно сжались на краю стола.
— Вы не должны были это видеть. Это... личное.
— Он писал о Великой Матери. Об этой свиноматке Гретхен. Что он имел в виду под "возвращением в утробу", можешь объяснить мне?
Мальчик медленно поднял глаза. В них стояли слезы, но это были слезы не горя, а какого-то экстатического ужаса.
— Вы думаете, мы здесь заперты, мистер Кенсингтон? Думаете, решетки на окнах удерживают нас? — он наклонился ближе, его дыхание пахло чем-то кислым. — Мы здесь не заключенные. Мы — паства. А Уэзерби... он был избранным. Она выбрала его. Он не хотел уходить, но она позвала.
— Кто? Свинья?.. — Кенсингтон пытался сохранить голос твердым, но иррациональность происходящего давила на него.
— Она больше, чем свинья. Она — сосуд. Уэзерби не умер. Он просто перестал быть человеком. Он вошел в неё. Стал частью её плоти, её крови, её голоса. Теперь он поет нам.
— Это же безумие, Морти. Коллективный психоз. Это Ричард заставляет вас верить в это?
При упоминании имени Ричарда лицо Морти исказилось.
— Ричард? Ричард — всего лишь жрец. Он служит ей, потому что боится. И потому что ему нравится власть. Но он не понимает настоящей тайны. Тайны бесконечного цикла. Мы едим их, они едят нас. Плоть к плоти.
Внезапно со стороны стола Ричарда раздался громкий стук. Ричард ударил кулаком по столу, глядя прямо на Кенсингтона. В его взгляде было предупреждение: "Оставь его. Это не твое дело"...
Кенсингтон встал. Он чувствовал, как напряжение в зале сгущается, словно перед грозой. Воздух был наэлектризован насилием.
— Я разберусь в этом, Морти, вот увидишь, — бросил он, уходя. — Не было дела, которого я бы не раскрыл. И я найду правду о Уэзерби. Сбежал он или нет, он не мог просто исчезнуть.
— Вы не понимаете, сэр...
Кенсингтон резким шагом направился прочь.
Остаток дня прошел в тягостном ожидании. Кенсингтон чувствовал себя чужаком во враждебном племени. Он проверял посты, обходил территорию, но везде натыкался на глухую стену молчания. Воспитанники избегали его взглядов, но он чувствовал их спиной. Они шептались, и в этом шепоте все чаще звучало слово "свинья".
Когда наступила ночь, и Ньюпаф погрузился во тьму, Кенсингтон не пошел спать. Он оделся, взял мощный фонарь и вышел из своей комнаты. Коридоры были пусты, но это была обманчивая пустота. Здание казалось живым организмом, затаившим дыхание.
Он спустился на первый этаж и вышел через боковую дверь во двор. Дождь прекратился, но воздух был влажным и холодным. Туман сгустился, превратив территорию в лабиринт призрачных силуэтов. Кенсингтон направился к ферме. Его ноги скользили по грязи, но он упрямо шел вперед, ведомый тем самым звуком, который разбудил его ночью.
Гул. Теперь он был громче. Это не было хрюканье. Это было низкое, гортанное пение. Ритмичное, гипнотическое.
Кенсингтон подошел к стене свинарника и заглянул в мутное, затянутое паутиной окно. То, что он увидел внутри, заставило его кровь застыть в жилах...
Внутри не было темно. Помещение освещалось десятками свечей, расставленных прямо на бетонном полу и перегородках загонов. Огоньки плясали, отбрасывая длинные, уродливые тени. В центре прохода, перед загоном свиноматки Гретхен, стояли мальчики. Их было человек двадцать. Ричард стоял впереди, обнаженный по пояс. Его тело блестело от пота и... масла? Нет, это была кровь. Свежая, размазанная по груди и лицу грубыми символами.
Остальные подростки стояли на коленях, раскачиваясь в такт низкому звуку, который издавала невидимая в тени загона туша. Гретхен, эта лоснящаяся жиром валькирия, пела. Это был невозможный звук для животного — вибрация, резонирующая в грудной клетке, звук лопающихся пузырей в болоте, звук переваривания.
Ричард поднял руки вверх, держа в них что-то темное и бесформенное.
— Прими плоть, Мать! — его голос сорвался на визг. — Прими дар!
Он швырнул кусок мяса в темноту загона. Раздался влажный чавкающий звук, затем хруст костей. Гретхен заворчала, и это ворчание было похоже на смех.
— Уэзерби с нами! — закричал кто-то из толпы.
— Уэзерби голоден! — подхватили другие.
Кенсингтон в ужасе отшатнулся от окна. Его нога поехала по грязи, и он с грохотом врезался в стоящую рядом железную бочку. Звук удара прогремел как выстрел в ночной тишине.
Пение внутри мгновенно оборвалось. Свечи погасли одна за другой, словно их задуло единым ледяным дыханием. Наступила абсолютная, звенящая тишина. Кенсингтон замер, прижавшись спиной к холодной стене свинарника. Сердце колотилось так, что казалось, ребра сейчас треснут.
Дверь свинарника медленно, со скрипом отворилась. Из черноты проема потянуло теплым, зловонным паром.
— Кто здесь? — голос Ричарда был тихим, но в нем звучала стальная угроза.
Кенсингтон понял, что его обнаружили. Бежать было бессмысленно — в этой грязи они догонят его в два счета. Он выхватил фонарь, включил его на полную мощность и направил луч прямо в дверной проем.
— Полиция! — рявкнул он, пытаясь вложить в это слово всю власть, которой у него больше не было. — Всем оставаться на местах!
Луч света выхватил из темноты фигуру Ричарда. Парень стоял, прищурившись от яркого света. Кровь на его груди казалась черной. Но он не испугался. На его губах расплылась широкая, безумная улыбка. За его спиной, в глубине хлева, вспыхнули десятки пар глаз. И не все они были человеческими.
— А, мистер Кенсингтон, — протянул Ричард, делая шаг навстречу свету. В его руке блеснул нож для разделки туш. — Вы как раз вовремя. Мы боялись, что гость не придет к ужину.
Из темноты загона за спиной Ричарда раздался тот самый звук — невозможный, искаженный человеческий голос, вырывающийся из глотки зверя: "...Папа пришел...".
Кенсингтон попятился, понимая, что грань реальности здесь, в Ньюпафе, не просто тонка. Она уже разорвана в клочья, и сквозь прорехи на него смотрит что-то древнее, голодное и бесконечно чуждое...
Глава 3
Луч фонаря метался по двору, выхватывая из темноты косые струи дождя, которые теперь казались прутьями жидкой клетки. Свет скользнул по лицу Ричарда — маске экстаза и жестокости, залитой кровью и грязью. Он не спешил нападать. В его движениях была тяжелая, неотвратимая грация мясника, который знает, что скотина уже загнана в угол и деваться ей некуда.
— Папа пришел... — снова прошелестел голос из глубины хлева.
На этот раз Кенсингтон не мог списать это на галлюцинацию или акустический обман. Звук был слишком влажным, слишком материальным. Словно голосовые связки, созданные для хрюканья и визга, были насильственно скручены в подобие человеческой гортани. Это был голос Фредерика Уэзерби, но пропущенный через фильтр гнилой плоти.
— Отойди, Ричард! — крикнул Кенсингтон, пятясь назад. Грязь чавкала, хватая его за лодыжки, словно тысячи маленьких ртов. — Я вооружен!
Это была ложь, и Ричард это знал. Парень рассмеялся — лающим, отрывистым звуком.
— Ты вооружен только своим страхом, легавый. И он пахнет восхитительно.
Свист ножа разрезал воздух. Ричард сделал выпад — не неуклюжий замах уличной шпаны, а точный, расчетливый удар, нацеленный в живот. Кенсингтон, рефлексы которого еще помнили годы патрулирования, успел отшатнуться. Лезвие чиркнуло по куртке, вспоров ткань и оставив на коже горячую царапину.
Кенсингтон ударил фонарем наотмашь. Тяжелый металлический корпус с хрустом врезался в запястье Ричарда. Нож вылетел в грязь, но парень даже не вскрикнул. Он лишь зарычал, бросаясь вперед всем телом, сбивая Кенсингтона с ног.
Они покатились по зловонной жиже. Мир перевернулся, превратившись в калейдоскоп черного неба, слепящего света упавшего фонаря и искаженных лиц подростков, которые сжимали круг. Руки Ричарда сомкнулись на горле Кенсингтона. Они были невероятно сильными, пальцы казались железными крючьями. От парня пахло не потом, а старой кровью и сырым мясом — запахом, который, казалось, исходил из самых его пор.
— Ты не понимаешь! — шипел Ричард, брызгая слюной в лицо Кенсингтону. — Мы даем тебе шанс! Шанс увидеть! Стать частью!
Воздух в легких Кенсингтона заканчивался. Перед глазами поплыли красные круги. Он видел, как остальные мальчики подходят ближе, их силуэты нависали над ним, как монолиты древнего капища. Они не помогали Ричарду, они наблюдали. Это был ритуал, и вмешательство было бы кощунством.
Отчаяние придало сил. Кенсингтон нащупал в грязи камень — холодный, острый осколок кирпича. С коротким, сдавленным хрипом он ударил Ричарда в висок.
Хватка на горле ослабла. Ричард обмяк, заваливаясь на бок, его глаза закатились, обнажая белки. Кенсингтон, кашляя и хватая ртом воздух, отполз в сторону, пытаясь встать на непослушные ноги.
Мальчики замерли. Они смотрели не на Кенсингтона, а на своего поверженного вожака. В их позах не было сострадания, только холодная оценка. Слабость здесь была смертным грехом.
Кенсингтон не стал ждать, пока они выберут нового альфу. Он бросился бежать к главному корпусу, спотыкаясь, падая, снова вставая. Спина горела от ожидания удара, но преследования не было. Только из открытой двери свинарника, вслед ему, несся тот же утробный, вибрирующий гул, переходящий в торжествующий визг: "...Беги, маленькое мясо... Беги, пока кровь горячая...".
Он влетел в боковую дверь корпуса, захлопнул её и дрожащими руками задвинул тяжелый засов. Тишина коридора обрушилась на него, как могильная плита. Только его собственное дыхание — сиплое, рваное — нарушало покой спящего здания.
Кенсингтон прислонился к стене, сползая на пол. Его куртка была разорвана, лицо и руки покрыты слоем грязи, смешанной с навозом. Он посмотрел на свои руки. Они дрожали так сильно, что он с трудом мог сжать кулаки. Он был полицейским. Он видел трупы, видел последствия аварий и перестрелок. Но то, что он видел там, в хлеву... это разрушало саму структуру реальности.
Он поднялся и, шатаясь, побрел в свой кабинет. Ему нужно было позвонить. Вызвать подкрепление. Спецназ, черт возьми. Сжечь это место дотла.
В кабинете он схватил трубку телефона. Гудка не было. Линия была мертва. Он несколько раз нажал на рычаг, но в ответ слышал лишь пустоту.
— Конечно, — прошептал он с горькой усмешкой.
Он подошел к окну. Во дворе было темно, только свет из свинарника все так же лился желтым, болезненным пятном, разрезая туман. Они не ушли. Они продолжали.
В дверь тихо постучали.
Кенсингтон замер. Сердце пропустило удар.
— Кто? — крикнул он, хватая со стола тяжелое пресс-папье.
— Это я. Морти.
Кенсингтон колебался секунду, затем повернул ключ и приоткрыл дверь. Мальчик стоял в коридоре, бледный, как полотно, закутанный в серую казенную пижаму, которая висела на его худом теле, как саван.
— Вы видели Её? — спросил Морти. В его голосе не было вопроса, только утверждение.
— Заходи, — Кенсингтон затащил его внутрь и снова запер дверь. — Что, черт возьми, там происходит, Морти? Ричард пытался меня убить. И этот голос...
Морти сел на стул, поджав ноги. Он выглядел маленьким стариком.
— Ричард — дурак, — тихо сказал он. — Он думает, что управляет свиноматкой. Думает, что если кормить её, она даст ему силу. Но она дает силу только тем, кого забирает целиком.
— Уэзерби, — выдохнул Кенсингтон.
— Да. Фредерик. Он был первым, кого она приняла по-настоящему. Раньше... раньше мы просто приносили ей кошек, крыс. Мелкие жертвы. Но она росла. Ее голод рос. Ньюпаф построен на старой земле, мистер Кенсингтон. Здесь всегда была ферма. И всегда были свиньи. Свиньи умные. Они знают секреты плоти лучше нас.
Кенсингтон сел напротив, глядя в огромные темные глаза мальчика.
— Ты хочешь сказать, что душа Уэзерби... переселилась в свинью?
— Душа? — Морти грустно улыбнулся. — Вы, взрослые, так любите это слово. Душа — это просто дым. А вот разум, память, желание... это мясо. Это электричество в нервах. Свиноматка — она как аккумулятор. Она впитывает. Уэзерби там. Он не исчез. Он просто... растворился в ней. Он стал голосом ее голода. И теперь ему там хорошо. Там тепло. Там нет боли, нет страха, нет одиночества. Только бесконечное, сладкое единение.
Кенсингтона передернуло. То, как Морти говорил об этом — с завистью, с благоговением — пугало больше, чем нож Ричарда.
— Это нужно прекратить, Морти. Это безумие. Я пойду к Грайлсу.
— Директор знает, — равнодушно бросил Морти.
Кенсингтон замер на полпути к двери.
— Что?
— Мистер Грайлс знает. Он не ходит туда, нет. Он слишком труслив. Но он знает, что происходит. Он слышит пение по ночам. Он видит, как исчезают запасы с кухни. Как исчезают "беглецы". Он предпочитает закрывать глаза. Потому что пока Гретхен сыта, в центре тихо. Нет бунтов, нет побегов. Она держит дисциплину лучше любого надзирателя. Она — настоящий директор Ньюпафа.
Кенсингтон почувствовал, как пол уходит из-под ног. Соучастие. Молчаливое согласие. Система, которая питает монстра, чтобы монстр поддерживал систему.
— Значит, мы одни, — констатировал он.
— Вы одни, — поправил Морти. — Я — часть паствы. Я просто... боюсь сделать последний шаг. Я боюсь, что потеряю себя. Но Уэзерби зовет меня. Вы бы знали, как он умеет убеждать.... Он отличался от нас, сэр. Он был очень красивым и умным. Он был ницшеанцем, человеком сильной воли. Всегда было так, как он велел. И теперь он с Ней... в Ней...
Морти закрыл лицо руками. Его плечи задрожали.
— Послушай меня, — Кенсингтон подошел и положил руку на плечо мальчика. — То, что здесь происходит, это коллективный психоз. Изоляция, искажение реальности. Это странно, я согласен, но всему есть рациональное объяснение. Я обязательно выясню, что здесь происходит. Но мне нужно что-то, что заставит полицию перевернуть здесь каждый камень, даже если Грайлс будет против. Где тело Уэзерби? Если он "внутри", то — что осталось снаружи?
Морти поднял голову. В его глазах боролись страх и надежда.
— Кости, — прошептал он. — Свиньи съедают все, даже кости, если они достаточно голодны. Но Гретхен... она оставила что-то. Как трофей. Или как якорь. Ричард хранит это. В старой коптильне, за амбаром. Там его "алтарь".
— Что там?
— Лицо, — голос Морти дрогнул. — То, что осталось от его лица.
Кенсингтона затошнило. Желчь подступила к горлу, горькая и жгучая.
— Хорошо, — сказал он, вытирая испарину со лба. — Я пойду туда. Я возьму это. И мы уедем. Прямо сейчас. На моей машине.
— Вы не сможете уехать, — покачал головой Морти. — Ворота заперты на ночь. Ключи у Ричарда. Он забрал их у дежурного. А забор слишком высок.
— Тогда я выбью ворота машиной. Или перережу сетку. Плевать. Главное — забрать тебя и доказательство. Ты всё понял? Сейчас ты останешься здесь. Запрись и никому не открывай. Просто жди, когда я вернусь. Всё ясно?
Морти кивнул, но его взгляд был направлен куда-то сквозь стену, туда, где в темноте дышало и ждало огромное животное.
— Будьте осторожны, мистер Кенсингтон. Она знает, что вы задумали. Земля передает ей вибрации ваших шагов. Она чувствует ваш страх. Для нее страх — это лучшая приправа.
Кенсингтон проверил карманы. Пусто. Ни оружия, ни фонаря. Он открыл ящик стола и нашел там длинные ножницы для бумаги. Жалкое оружие против фанатиков и чудовищ, но лучше, чем ничего.
— Я вернусь, — пообещал он.
Он снова вышел в коридор. Теперь, зная правду — или то, что Морти считал правдой — он видел Ньюпаф иначе. Стены казались не просто грязными, а покрытыми трупными пятнами. Тени в углах шевелились. Здание было не тюрьмой, а кишечником, переваривающим человеческие судьбы.
Путь до старой коптильни лежал в обход главного двора, через заросли крапивы и свалку старого оборудования. Кенсингтон двигался бесшумно, как тень. Дождь снова усилился, превратившись в ливень, который смывал следы и глушил звуки. Это было ему на руку.
Коптильня была маленьким кирпичным строением, похожим на склеп. Дверь висела на одной петле. Внутри пахло сажей и сухой гнилью. Кенсингтон чиркнул зажигалкой, которую нашел в кармане. Слабый огонек осветил тесное пространство.
По стенам висели крюки. Ржавые, покрытые паутиной. А в центре, на перевернутом деревянном ящике, лежало это. Оно было похоже на маску из папье-маше, только сделанную из кожи. Грубо выделанная, высушенная, растянутая на проволочном каркасе. Но черты были узнаваемы. Пустые глазницы, провал рта, знакомый разрез бровей. Это было лицо Фредерика Уэзерби. Или, вернее, его фасад, содранный, чтобы выпустить наружу зверя. Кенсингтон почувствовал, как реальность окончательно трещит по швам...
Что ж, доказательство лежало перед ним, неопровержимое и ужасное. Он протянул руку, чтобы взять маску, но в этот момент пламя зажигалки дрогнуло и погасло.
Из темноты угла, из самой густой тени, раздался звук. Не человеческий, и не свиной. Это был звук взводимого курка.
— Грайлс был прав насчет вас, — произнес голос Ричарда. — Вы слишком любопытны. Но это хорошо. Матери нужно разнообразие в диете.
Вспышка выстрела озарила коптильню на долю секунды, выхватив оскаленное лицо Ричарда и блестящий ствол самодельного пистолета. Пуля ударила в кирпичную кладку в сантиметре от головы Кенсингтона, осыпав его крошкой.
Кенсингтон бросился на пол, перекатываясь за ящик с маской.
Глава 4
Эхо выстрела металось в тесном пространстве коптильни, словно паникующая птица, бьющаяся о кирпичные стены. Запах пороха смешался с запахом сажи и застарелой смерти, создавая едкий коктейль, который драл горло. Кенсингтон лежал за ящиком, чувствуя, как осколки кирпича впиваются в щеку. В ушах звенело, но сквозь этот звон он слышал тяжелые шаги Ричарда, приближающегося к его укрытию.
— Выходи, легавый, — голос Ричарда был спокойным, даже ленивым. В нем не было адреналинового возбуждения, лишь уверенность палача. — Не заставляй меня портить шкуру. Мать любит, когда мясо целое.
Кенсингтон сжал в руке канцелярские ножницы. Металл скользил во влажной ладони. У него был один шанс. Один удар. Пистолет у Ричарда был самодельным, однозарядным, судя по звуку и долгой паузе. Ему нужно время на перезарядку, если он вообще сможет это сделать в темноте.
Кенсингтон выдохнул, считая удары сердца. Собрав силы, он рванулся вверх, переворачивая ящик на Ричарда. Маска Уэзерби слетела с импровизированного алтаря, приземлившись в грязь пустыми глазницами вверх, словно наблюдая за схваткой.
Ричард выругался, отступая, но ящик ударил его по ногам. Он пошатнулся, и в этот момент Кенсингтон прыгнул.
Ножницы вонзились в плечо подростка. Ткань куртки затрещала, лезвие вошло глубоко, наткнувшись на кость. Ричард взвыл — звук, в котором боли было меньше, чем ярости. Он отмахнулся, как медведь от назойливой собаки, и его тяжелый кулак врезался Кенсингтону в ухо.
Мир накренился. Кенсингтон упал, чувствуя вкус крови во рту. Ричард навис над ним, вырывая ножницы из плеча. Кровь хлестала из раны темным потоком, но он, казалось, не замечал её.
— Ты думаешь, это больно? — прорычал он, занося окровавленные ножницы для удара. — Боль — это когда тебя нет. Боль — это когда ты один! А я не один!
Кенсингтон пнул его в колено, вкладывая в удар остатки сил. Сустав хрустнул. Ричард рухнул рядом, роняя оружие. Они сцепились на полу, катаясь в грязи, пытаясь задушить, выдавить глаза, разорвать друг друга. Это была не драка, это была животная возня за право выжить. Ричард был моложе и сильнее, его безумие давало ему энергию берсерка. Но Кенсингтон дрался за что-то большее, чем просто жизнь. Он дрался за рассудок...
Его пальцы нащупали что-то твердое на полу. Рукоятка "поджига". Кенсингтон схватил оружие и с размаху ударил Ричарда по голове. Глухой, влажный звук. Хватка на горле разжалась. Ричард обмяк, навалившись на него всей тяжестью.
Кенсингтон сбросил с себя тело, тяжело дыша. Он поднялся, шатаясь. Ричард лежал лицом вниз, не двигаясь. Жив? Мертв? Сейчас это не имело значения.
Кенсингтон подобрал с пола маску Уэзерби. Она была липкой от грязи. Он сунул её за пазуху, чувствуя, как холодная кожа обжигает грудь. Доказательство. Теперь нужно найти Морти.
Он вышел из коптильни. Ливень превратился в сплошную стену воды. Двор был пуст, но теперь эта пустота казалась зловещей. Свинарник молчал. Свет внутри погас. И это пугало больше всего. Затишье перед бурей.
Он бежал к административному корпусу, скользя и падая. Когда он добрался до своего кабинета, дверь была распахнута. Замок был вырван "с мясом".
— Морти! — крикнул он, врываясь внутрь.
Комната была пуста. Стул перевернут. На полу — следы грязных ботинок. Много следов. И один след — босой ноги. Маленький, узкий отпечаток, ведущий к выходу.
Его забрали.
— Грайлс, — прошипел Кенсингтон. Ярость, холодная и чистая, затопила его сознание.
Он побежал по коридору к кабинету директора. Дверь была заперта, но Кенсингтон не стал стучать. Он разбежался и ударил плечом. Дерево треснуло, дверь распахнулась.
Грайлс сидел за своим столом, держа в дрожащей руке стакан с виски. Бутылка стояла рядом, наполовину пустая. Он поднял на Кенсингтона мутные глаза.
— Они забрали его, Майк, — пробормотал он, даже не удивившись виду окровавленного надзирателя. — Они пришли за ним. Ричард сказал, что пора.
— Где он?! — Кенсингтон схватил толстяка за лацканы пиджака и встряхнул. Виски выплеснулось на дорогие брюки. — Куда они его потащили?
— Туда, — Грайлс махнул рукой в сторону окна, в сторону фермы. — К Ней. Сегодня особая ночь. Ночь Преображения. Морти... он был готов. Он сам открыл им дверь.
Кенсингтон отшвырнул директора. Грайлс ударился о спинку кресла и жалко всхлипнул.
— Вы все здесь больны, — выплюнул Кенсингтон. — Вы создали культ вокруг какой-то чёртовой свиньи! Тупой, жирной, безмозглой свиньи!
— Сам ты свинья! — взвизгнул Грайлс, и в его голосе прорезалась истерика. — Ты не видел Её глаза! В них вечность, Майк! Это древняя стихия! Она была здесь до нас, и будет после! Мы просто... поклоняемся ей!
Кенсингтон не стал выслушивать этот бред дальше. Он опрометью бросился из кабинета. В холле он разбил стекло пожарного щита и схватил тяжелый красный топор. Вес оружия в руке придал ему уверенности. Теперь он не был жертвой. Теперь он был жнецом.
Он вышел во двор. Дождь хлестал по лицу, смывая кровь. Он шел к свинарнику, и с каждым шагом гул, который он слышал раньше, нарастал. Теперь это был не просто звук — это была вибрация самой земли...
Двери свинарника были распахнуты настежь, как пасть. Внутри горели факелы, настоящие факелы, чадящие черным дымом. Запах горящей смолы смешивался с вонью навоза.
Весь "личный состав" Ньюпафа был здесь. Пятьдесят, может, шестьдесят подростков. Они стояли вдоль стен, молчаливые, торжественные. Их глаза блестели в свете огня.
В центре, перед загоном Великой Матери, стоял Морти. Он был наг, его бледное тело казалось светящимся в полумраке. Он не был связан. Он стоял, раскинув руки, глядя в темноту загона с выражением экстатического ожидания.
Ричарда не было. Видимо, он все еще валялся в коптильне. Церемонию вел другой парень, которого Кенсингтон видел мельком — высокий, с выбритыми висками. Он держал в руках чашу с какой-то темной жидкостью.
— Морти! — крик Кенсингтона перекрыл гудение толпы.
Все головы повернулись к нему одновременно. Это было жуткое, механическое движение.
— Уходи, мистер Кенсингтон! — крикнул Морти, не оборачиваясь. Его голос был сильным, звонким, совсем не таким, как раньше. — Ты не зван на пир!
— Я не дам им сделать это с тобой! — Кенсингтон шагнул вперед, сжимая топор.
— Они ничего не делают! — Морти повернулся. Его лицо сияло безумной радостью. — Я сам иду! Она зовет меня! Уэзерби ждет!
Из загона раздался рев. Огромная туша вырвалась из тени на свет факелов.
Кенсингтон застыл. Никакое описание, никакие слова Морти не могли подготовить его к этому зрелищу.
Это была свинья, да. Но свинья размером с бегемота. Ее шкура была не розовой, а серой, покрытой струпьями, шрамами и странными, пульсирующими наростами. Но самым страшным было не тело. Самым страшным были лица...
На боках чудовища, в складках жира, проступали очертания лиц. Искаженные, растянутые, словно вдавленные в глину маски. Кенсингтон узнал одно из них. Уэзерби. То самое лицо, кожу с которого он носил сейчас у себя под курткой. Оно было там, на боку зверя, и его рот беззвучно шевелился, вторя реву монстра.
Значит. это была не метафора... Они действительно становились частью её. Она поглощала их, не убивая до конца, вплавляя их сущность в свою чудовищную биомассу.
— Смотри! — закричал Морти. — Разве это не прекрасно? Вечная жизнь в тепле! Никакой боли! Никакого одиночества!
Свиноматка открыла пасть. Ее зубы были желтыми пнями, между которыми свисали нити густой слюны. Она смотрела на Морти не как на еду, а как на потерянную часть себя, которую нужно поглотить, чтобы вернуть.
— Нет! — заорал Кенсингтон.
Он бросился вперед, расталкивая подростков. Они пытались схватить его, но вид безумца с топором заставил их отступить. Он подбежал к Морти и схватил его за руку.
— Идем!
— Нет! Пусти! — Морти бился в его руках с неожиданной силой. — Ты все испортишь! Ты не понимаешь!
Гретхен взревела, видя, что у неё отнимают добычу. Она рванулась вперед, сбивая ограждение загона. Деревянные брусья разлетелись в щепки, как спички. Туша вывалилась в проход, заполняя собой все пространство. Вонь стала невыносимой.
— Беги, дурак! — крикнул Кенсингтон, отталкивая Морти за спину.
Он встал между мальчиком и чудовищем, поднимая топор.
Свинья тотчас бросилась на него. Кенсингтон отскочил в сторону, и туша пронеслась мимо, врезавшись в бетонную опору. Здание содрогнулось. Пыль посыпалась с потолка. На боку твари, там, где было лицо Уэзерби, открылся глаз. Человеческий глаз. Он уставился на Кенсингтона с ненавистью.
"...Больно..." — прошелестел голос в голове Кенсингтона. — "...Ты делаешь нам больно..."
— Я убью тебя! — заорал Кенсингтон, занося топор.
Он ударил изо всех сил, целясь в шею, в складки жира. Лезвие вошло глубоко, с влажным чавканьем. Фонтан темной, густой крови ударил ему в лицо. Свинья взвизгнула — звук был настолько высоким, что у Кенсингтона лопнули барабанные перепонки. Кровь потекла из ушей.
Тварь закрутилась на месте, пытаясь достать обидчика. Кенсингтон выдернул топор и ударил снова. И снова. Он рубил это мясо, вкладывая в каждый удар весь свой ужас, всю свою ненависть к этому месту.
Подростки закричали. Это был вопль ужаса. Их божество кровоточило. Их идол оказался смертным.
— Морти, беги! — прохрипел Кенсингтон, уклоняясь от удара копыта, способного раздробить череп.
Он оглянулся.
Морти не бежал. Он стоял на коленях в луже крови, вытекающей из свиноматки, и плакал. Он тянул руки к умирающему чудовищу, словно ребенок к матери.
— Мама... Мама... — шептал он.
Гретхен, истекая кровью, из последних сил поползла к мальчику. Ее движения стали медленными, судорожными. Жизнь вытекала из нее, но воля к поглощению оставалась.
Кенсингтон хотел броситься к Морти, оттащить его, но поскользнулся на крови и упал.
Тварь нависла над мальчиком. Ее пасть открылась, но не для укуса. Из глотки вырвался длинный, мясистый язык, похожий на щупальце. Он нежно коснулся лица Морти, слизывая его слезы.
Мальчик закрыл глаза и улыбнулся.
— Я иду, — прошептал он.
И тогда Гретхен упала. Огромная туша рухнула на Морти, погребая его под собой. Раздался хруст, но не костей, а чего-то другого. Звук всасывания.
— Нет!!! — закричал Кенсингтон, ползком добираясь до горы плоти.
Он начал оттаскивать тушу, разрывая руками жирную шкуру. Но под ней... под ней никого не было. Морти исчез. Там, где он лежал секунду назад, была только грязь и кровь.
А на боку умирающей свиноматки, рядом с искаженным лицом Уэзерби, начало проступать новое лицо. Маленькое, бледное, с закрытыми глазами и умиротворенной улыбкой. Лицо Морти...
Зверь испустил последний вздох. Глаза-лица на его боках закрылись. Туша замерла, превратившись в гору мертвой плоти.
В свинарнике повисла тишина. Подростки молчали, глядя на труп своего идола.
Кенсингтон сидел в луже крови, глядя на проступающее лицо мальчика на шкуре мертвой свиньи. Он проиграл. Он убил тело, но дух... дух Ньюпафа победил. Морти получил то, что хотел. Он стал частью вечности.
Внезапно лицо Морти на шкуре открыло глаза. Они были ясными, живыми. И они смотрели прямо на Кенсингтона.
Губы на шкуре шевельнулись.
— Спасибо, — беззвучно произнесли они.
Глава 5
...Полицейский участок в городке Уодхерст был местом скучным и сонным, где самым громким событием недели обычно считалась кража велосипеда или пьяная драка в пабе. Поэтому появление человека, похожего на выходца из ада, вызвало настоящий переполох.
Кенсингтон ворвался в дежурную часть на рассвете. Он был бос, его одежда висела лохмотьями, пропитанными грязью и чем-то бурым, засохшим коркой. Его лицо было маской безумия: глаза лихорадочно блестели, губы беззвучно шевелились. Он рухнул на колени перед стойкой сержанта, сжимая в руке какой-то грязный сверток.
— Они там! — хрипел он, хватая сержанта за рукав. — Все они! Внутри! В свинье!
Сержант, старый служака по фамилии Блейк, брезгливо отстранился, но профессиональный инстинкт сработал. Он вызвал врача и наряд.
— Успокойтесь, сэр. Кто в свинье? О чем вы говорите?
Кенсингтон развернул сверток. На стойку, оставляя грязные разводы, выпала маска из человеческой кожи. Лицо Фредерика Уэзерби, пустое и обвисшее, уставилось в потолок мертвыми глазницами.
В дежурной части воцарилась гробовая тишина. Блейк побледнел, его рука потянулась к рации. Это было не просто хулиганство. Это пахло большим, очень плохим делом...
* * *
Следствие длилось полгода. Ньюпаф перевернули вверх дном. Нашли тело Ричарда в коптильне — с пробитой головой и ножевым ранением. Нашли труп гигантской свиноматки в хлеву, изрубленный топором. Нашли десятки перепуганных, молчаливых подростков, которые твердили одно и то же: "Это надзиратель. Кенсингтон сошел с ума. Он убил Ричарда. Он убил свинью".
О Морти никто не говорил. Его просто не было. Ни живого, ни мертвого. Он числился пропавшим без вести. Официальная версия гласила, что он сбежал во время суматохи, воспользовавшись хаосом, который устроил спятивший надзиратель.
Грайлс, директор, вышел сухим из воды. Он изображал из себя жертву обстоятельств, потрясенного педагога, который не уследил за сотрудником с ПТСР. "Я знал, что у Майка проблемы с головой, — говорил он журналистам, вытирая платочком сухие глаза. — Но я хотел дать ему шанс. Кто же знал, что он превратит наш уютный центр в скотобойню?"
Кенсингтона признали невменяемым. Маска из кожи была признана делом рук самого Кенсингтона — якобы он выкопал тело Уэзерби (которое так и не нашли) и сделал этот жуткий фетиш в припадке безумия. Его рассказы о живой свинье с человеческими лицами, о поглощении душ и пении были списаны на острый психоз.
Его поместили в закрытую лечебницу для душевнобольных преступников "Святой Джуд". Камера-одиночка, мягкие стены, транквилизаторы три раза в день. Мир сузился до размеров белой комнаты и зарешеченного окна, за которым виднелся клочок серого неба.
Первые месяцы он кричал. Он пытался доказать, объяснить, нарисовать. Но врачи только кивали и увеличивали дозу. Потом он замолчал. Он понял, что правда никому не нужна. Правда была слишком страшной, слишком грязной для этого стерильного мира...
Он стал образцовым пациентом. Тихим, послушным. Он часами сидел на кровати, глядя в одну точку. Врачи считали, что лекарства действуют, что демоны отступили.
Но Кенсингтон не спал. Он слушал.
Каждую ночь, когда стихал шум в коридорах больницы, когда засыпал город и даже ветер переставал выть в вентиляции, он слышал Её. Это был не звук, который можно записать на пленку. Это была вибрация в костях, гул в крови. Она пела ему. Теперь она была далеко, ее физическое тело сгнило в какой-то яме, куда его сбросили санитары, но Она не умерла.
Дух Гретхен, коллективный разум Ньюпафа, пережил смерть плоти. Он рассеялся в эфире, став частью ночи, частью земли. И в этом хоре голосов он отчетливо различал один — тонкий, чистый тенор Морти.
— Мы ждем тебя, Майк... — шептал голос. — Ты был причастен. Ты наш.
Кенсингтон закрывал уши руками, но голос звучал внутри головы. Он знал, что они правы. Той ночью, в хлеву, когда он рубил топором живую плоть, когда он чувствовал горячую кровь на лице, он перешел черту. Он стал зверем, чтобы убить зверя. И зверь принял его.
* * *
Прошел год.
Кенсингтона перевели на облегченный режим. Ему разрешили прогулки в саду, разрешили читать книги. Он казался полностью излечившимся. Грайлс даже прислал ему открытку на Рождество — верх цинизма, но Кенсингтон лишь усмехнулся и сжег картонку в пепельнице.
Однажды, во время прогулки, он нашел в траве у ограды странный предмет. Это была маленькая, грубо вырезанная фигурка из кости. Свинья. Кенсингтон поднял её. Кость была старой, пожелтевшей, но от неё исходило тепло. Он огляделся. Сад был пуст, только вдалеке дремал охранник.
— Ты здесь? — тихо спросил Кенсингтон, обращаясь к пустоте.
Ветер шевельнул ветви старого дуба. Листва зашуршала, и в этом шорохе сложились слова:
— Всегда.
В ту ночь Кенсингтон не принял свои таблетки. Он спрятал их под матрас. Он лежал в темноте, сжимая костяную фигурку, и ждал. Он больше не боялся. Страх выгорел, оставив после себя лишь холодную, кристальную ясность. Он понял, что побег из Ньюпафа был иллюзией. Ньюпаф был не местом на карте. Это было состояние души. И он носил его в себе.
В полночь дверь его камеры тихо щелкнула. Замок открылся сам собой. Или, может быть, это сделал подкупленный санитар? Или это была воля чего-то большего?..
Кенсингтон вышел в коридор. Было тихо. Слишком тихо.
Он шел по лабиринту больничных коридоров, ведомый инстинктом, ведомый тем самым блюзом, который теперь звучал в его голове как торжественный марш.
Он вышел на улицу. Охраны на воротах не было. Путь был свободен.
Куда идти? Он знал.
Ноги сами несли его прочь от города, прочь от людей, в сторону пустошей, туда, где среди холмов лежали руины исправительного центра. После скандала Ньюпаф закрыли. Здания забросили, они стояли пустые, открытые всем ветрам.
Он шел всю ночь. К утру, когда серый рассвет окрасил небо в цвет кровоподтека, он увидел знакомые очертания. Разбитые окна смотрели на него как пустые глазницы черепа. Ворота были распахнуты, ржавые петли скрипели на ветру.
Кенсингтон вошел во двор. Грязь здесь высохла, превратившись в серую пыль. Но запах... запах остался. Слабый, едва уловимый аромат тлена и мускуса.
Он прошел мимо главного корпуса, мимо столовой, прямо к ферме.
Крыша свинарника частично обвалилась. Внутри гулял сквозняк, гоняя по полу обрывки старых газет и сухие листья. Загоны были пусты. Но в том самом дальнем углу, где жила Она, земля была взрыта. Кто-то — или что-то — копал здесь...
Кенсингтон подошел к яме. Она была глубокой, похожей на нору. Из глубины тянуло теплом и сыростью. Он опустился на колени на краю.
— Морти? — позвал он.
Из темноты норы показалось движение. Медленно, осторожно, на свет выползло существо. Это был не человек. И не совсем свинья. Это был поросёнок. Розовый, чистый, с удивительно осмысленными глазами. Но у него были руки. Маленькие, недоразвитые человеческие кисти вместо передних копыт.
Поросенок посмотрел на Кенсингтона и хрюкнул. В этом звуке было узнавание.
— Ты вернулся, — прозвучало в голове Кенсингтона. Голос Морти.
Следом за первым поросенком из норы показался второй. Потом третий. Десятки маленьких существ, гибридов, ошибок природы, высыпали наружу, окружая Кенсингтона. Они терлись о его ноги, тыкались влажными пятачками в ладони. Они были теплыми. Живыми.
— Мы ждали тебя, Папа, — хором прошептали голоса в его голове. — Мама ушла, но она оставила нас. Мы — ее семена. И нам нужен пастух.
Кенсингтон посмотрел на свои руки. Они были грязными, в земле. Он посмотрел на небо. Оно было пустым и равнодушным.
Он вспомнил свою прошлую жизнь. Все это казалось сном. Блеклым, черно-белым сном...
Кенсингтон сел на землю, скрестив ноги. Поросята забрались к нему на колени, прижались к бокам. Он почувствовал их биение сердец, их тепло, их бесконечный, ненасытный голод.
— Я здесь, — сказал он. — Я никуда не уйду.
Он начал напевать. Низко, гортанно. Мелодию, которую он слышал во сне. Поросята подхватили. Их тоненькие голоса сплелись с его басом в единый хор.
Кенсингтон закрыл глаза. Он был дома.
