Вторая Бурская война. О бедных бурах замолвите слово...

Глава 1. Закат над Вельдом

Октябрь 1899 года в Южной Африке выдался тяжелым, удушливым, напоенным электричеством надвигающихся гроз. Само небо над Трансваалем и Оранжевой республикой казалось натянутым, как барабанная перепонка, готовая лопнуть от первого же удара грома. Это была не просто смена сезона, это было физическое ощущение конца эпохи, когда патриархальный, библейский мир буров, пахнущий пылью, порохом и старой кожей, столкнулся лоб в лоб с железной, ненасытной машиной Британской империи. Золотые жилы Витватерсранда, прорезавшие землю Трансвааля подобно чумным бубонам, пульсировали жадностью Лондона, требуя жертв. Сэр Альфред Милнер, верховный комиссар, холодный и расчетливый империалист, методично загонял старого президента Пауля Крюгера в угол, не оставляя ему выбора между войной и рабством. И Крюгер, этот «Дядюшка Пауль» с лицом ветхозаветного пророка, вытесанным из гранита, выбрал войну.

11 октября, ровно в пять часов пополудни, истек срок ультиматума. Мир замер. На границах республик, где бескрайний вельд сливался с горизонтом в дрожащем мареве, тысячи бородатых мужчин в пропыленных сюртуках и широкополых шляпах седлали своих выносливых пони. Это не была регулярная армия в европейском понимании. Здесь не было блеска эполет, чеканного шага и барабанной дроби. Это было «коммандо» — народное ополчение, вооруженный народ, где седобородый старик ехал стремя к стремени со своим тринадцатилетним внуком. У них не было униформы, кроме их повседневной одежды, пропитанной потом и запахом костра, но у них было кое-что пострашнее: новейшие немецкие винтовки «Маузер» образца 1896 года и фанатичная, кальвинистская вера в то, что они — избранный народ, защищающий свою землю от вавилонской блудницы — Империи.

Когда первые отряды буров пересекли границу Натала и Капской колонии, небо разверзлось. Начались весенние дожди, превратившие сухие русла рек в бурные потоки грязи. Война началась не с парада, а с хлюпанья жижи под копытами и промокших до нитки бурских плащей. Но в этом мрачном, мокром марше была своя, пугающая эстетика неотвратимости. Они двигались молча, без криков «Ура», лишь изредка затягивая псалмы, звуки которых тонули в шуме ливня. Для британцев, сидевших в гарнизонах Ледисмита, Данди и Мафекинга, это вторжение стало шоком. Они ждали войны, но они ждали «маленькой победоносной прогулки». Офицеры Её Величества, воспитанные на колониальных войнах с зулусами и суданцами, везли с собой ящики с шампанским и клюшки для поло, уверенные, что «эти грязные фермеры» разбегутся при первом же залпе артиллерии. Они собирались быть дома к Рождеству. Эта высокомерная слепота, граничащая с преступной халатностью, станет первым актом трагедии, за которую придется платить кровью цвета хаки.

Первое серьезное столкновение произошло 20 октября у холма Талана, близ городка Данди. Британский генерал Пенн-Саймонс, типичный продукт викторианской военной школы, решил преподать бурам урок старой доброй тактики. Он выстроил свои полки — Дублинских фузилеров и Королевских стрелков — в плотные цепи и приказал атаковать холм, занятый коммандо Лукаса Мейера. Это было красиво и безумно. Красные и хаки мундиры на фоне серо-зеленого склона были идеальными мишенями. И тут британцы впервые услышали звук, который будет преследовать их в ночных кошмарах следующие три года: сухой, резкий треск «Маузеров». «Клик-блок, клик-блок» — звук затвора и выстрела сливался в непрерывную швейную машинку смерти.

Буры не стояли в полный рост, как джентльмены на дуэли. Они были невидимы. Они прятались за каждым валуном, в каждой ложбине, сливаясь с ландшафтом. Их бездымный порох не выдавал позиций. Британские солдаты падали, так и не увидев врага. Пули «Маузера», маленькие, высокоскоростные, прошивали тела насквозь, оставляя аккуратные входные и выходные отверстия, если не задевали кость. Но если пуля попадала в кость с близкого расстояния, эффект был чудовищным — кость взрывалась, превращая конечность в месиво. Офицеры, идущие впереди с саблями, гибли первыми. Генерал Пенн-Саймонс, смертельно раненный в живот, умирал в полевом лазарете, все еще не понимая, что его война, война прямых линий, закончилась навсегда. Британцы взяли холм Талана, но буры просто сели на коней и ускакали, оставив победителям горы трупов и горький вкус пирровой победы...

На следующий день, 21 октября, разыгралась драма при Эландслаагте. Здесь британцы, казалось бы, взяли реванш. Под прикрытием артиллерии и надвигающейся грозы, шотландские горцы и кавалеристы пошли на штурм бурских позиций. Небо было черным от туч, молнии били в землю, смешиваясь с разрывами шрапнели. В этом аду, среди дождя и града, развернулась жестокая рукопашная. Горцы, сбросив промокшие килты, врывались в бурские траншеи, работая штыками. Буры, не привыкшие к штыковому бою (у них даже не было штыков на винтовках), отстреливались в упор, использовали приклады. Кровь смешивалась с грязью и дождевой водой, стекая по склонам багровыми ручьями.

Но самым страшным эпизодом Эландслаагте стала атака британской кавалерии — 5-го уланского полка и Драгунской гвардии. Когда буры, разбитые и деморализованные, начали отступать, пытаясь добраться до своих коней, уланы ударили им во фланг и тыл. Это была не война, это была бойня, которую солдаты цинично назвали «свиноколом» (pig-sticking). Всадники настигали бегущих фермеров и пронзали их пиками, как на учениях. Они добивали раненых, топтали упавших. Крики о пощаде тонули в топоте копыт и пьянящем реве атакующих. Уланы, многие из которых прошли Индию и Судан, наслаждались моментом мщения за Талану. Один из офицеров позже напишет в письме: «Это было великолепное развлечение». Но эта жестокость посеяла семена ненависти, которые взойдут ядовитыми всходами. Буры поняли, что против них воюют не солдаты, а палачи, и поклялись не ждать милости.

Моральное состояние участников в эти первые недели было полярным. Британский солдат, Томми Аткинс, высадившийся в Дурбане или Кейптауне, был дезориентирован. Он попал в страну, которая казалась ему инопланетной. Огромные, пустые пространства, где человек чувствует себя муравьем. Палящее солнце днем и пронизывающий холод ночью. И враг, который не принимает честного боя, а кусает и исчезает. Чувство уязвимости, ощущение того, что за каждым камнем может скрываться смерть, начало подтачивать психику. Они шли по выжженной земле, вдыхая пыль, которая забивала легкие, и начинали понимать, что их командиры — идиоты, а их тактика — самоубийство.

Буры же пребывали в состоянии религиозного, мрачного экстаза. Для них это была Священная война. В каждом лагере по вечерам читали Библию и пели псалмы. Они верили, что Бог на их стороне, что их дело правое. Но за этой верой скрывался и глубокий, экзистенциальный трагизм. Они видели мощь Империи, видели бесконечные эшелоны с припасами и людьми, и в глубине души самые умные из них — такие как молодой юрист Ян Смэтс или генерал Луис Бота — понимали, что математически они обречены. Они воевали не за победу в классическом смысле, а за право умереть свободными, за свой образ жизни, который был обречен на исчезновение под гусеницами прогресса. Это придавало их сопротивлению оттенок фатализма: убить как можно больше «хаки» (kakies), прежде чем неизбежное случится.

Специфика «окопного» быта на этом этапе еще только формировалась, но уже тогда проявилась главная черта этой войны — грязь и антисанитария. Бурские лагеря были семейными таборами: с повозками, женщинами, детьми и рабами-африканцами, которые готовили еду и смотрели за лошадьми. Гигиена отсутствовала. Мухи — миллионы мух, жирных, назойливых — покрывали все: еду, лица, раны. Они переносили брюшной тиф, который скоро станет убивать больше людей, чем пули. В британских лагерях ситуация была не лучше, усугубленная скученностью и плохой водой. Солдаты пили из реки Моддер или Тугела, куда стекали нечистоты выше по течению. Дизентерия («солдатская болезнь») начала свою жатву. Человек, корчащийся в судорогах над выгребной ямой, терял всякий героический ореол.

В конце октября произошло событие, которое закрепило характер войны как затяжной катастрофы. «Черная неделя» еще была впереди, но британские гарнизоны в Ледисмите, Кимберли и Мафекинге оказались в осаде. Генерал Джордж Уайт позволил запереть себя в Ледисмите, превратив 13 тысяч солдат в заложников. Начались долгие месяцы сидения в норах под обстрелом бурских «Длинных Томов» — тяжелых осадных орудий Creusot, которые буры затащили на окружающие холмы. Жизнь в осажденном городе превратилась в медленное угасание. Лошадей начали забивать на мясо. Цены на продукты взлетели до небес. Снаряды падали на улицы, убивая гражданских. Люди рыли пещеры в берегах реки, пытаясь спастись от осколков. Скука, жара, мухи и страх стали постоянными спутниками.

К началу ноября иллюзия быстрой войны развеялась, как дым над полем Эландслаагте. Стало ясно, что Империя ввязалась в драку не с дикарями, а с храбрыми и очень упорными людьми (голландских фермеров можно без преувеличения назвать самыми упрямыми среди всех белых; на втором месте украинцы; однако в принцпиальности превосходят всех, несомненно, испанцы и русские; в данном случае мы не будем разбирать подробно, чем отличается аристократическая принципиальность от крестьянского урямства), вооруженными лучшим европейским оружием, знающими местность как свои пять пальцев и мотивированными отчаянием. Это была война нового типа — война снайперов, колючей проволоки (пока еще редкой) и бездымного пороха. Война, где индивидуальное мастерство стрелка значило больше, чем залповый огонь батальона.

Британский корпус под командованием генерала Редверса Буллера, прибывший спасать положение, высаживался в портах, похожий на неповоротливого гиганта, который пришел давить комаров кувалдой. Буллер, прозванный «Пароходом» за свою тяжеловесность и упрямство, вез с собой горы багажа, включая собственные ванны и ящики с деликатесами. Он не знал, что его ждут берега реки Тугела, которые станут могилой для его репутации и для тысяч его солдат. Вельд, огромный, молчаливый и безжалостный, готовился поглотить эту армаду. Трагедия только начиналась, и ее масштаб пока не мог представить никто, даже самые мрачные пессимисты. Солнце садилось над Африкой, окрашивая облака в цвет запекшейся крови, предвещая долгую, мучительную ночь для двух народов, решивших выяснить, чья правда сильнее, с помощью винтовки и динамита.

Глава 2. Черная неделя: Крах имперской гордыни

Декабрь 1899 года должен был стать триумфом британского оружия. Сэр Редверс Буллер, главнокомандующий, прибыл в Южную Африку с армейским корпусом, уверенный, что одного вида регулярных войск будет достаточно, чтобы разогнать «фермерский сброд». Его план был прост и прямолинеен, как удар боксера-тяжеловеса: наступать по трем направлениям, деблокировать осажденные города Кимберли, Ледисмит и Мафекинг, а затем захватить бурские столицы — Блумфонтейн и Преторию. Но Буллер, человек физически храбрый, но умственно инертный, не учел главного: буры не собирались играть по правилам. Они окопались. И не просто вырыли ямы, а создали шедевры полевой фортификации, невидимые и смертоносные...

Неделя с 10 по 17 декабря вошла в историю Британской империи как «Черная неделя» (Black Week). Это был период, когда викторианская самоуверенность разбилась о скалы африканской реальности, а миф о непобедимости британской пехоты был втоптан в грязь и кровь. Три поражения подряд, три катастрофы на трех разных фронтах, потрясли Лондон сильнее, чем любое событие со времен восстания сипаев.

Первый акт трагедии разыгрался 10 декабря у железнодорожного узла Стормберг. Генерал Уильям Гатакр, прозванный солдатами «Backacher» (Спинолом) за свою любовь к изнурительным маршам, решил совершить ночной переход и атаковать бурские позиции на рассвете. Идея была неплохой, но исполнение — чудовищным. Проводники сбились с пути. Солдаты — ирландские стрелки и нортумберлендские фузилеры — блуждали всю ночь по каменистой пустыне, измотанные, голодные, таща на себе тяжелое снаряжение. Когда солнце встало, они оказались не перед бурскими позициями, а прямо под ними, у подножия крутого утеса, как на ладони.

Буры открыли огонь сверху. Это был расстрел. Британцы, ослепленные солнцем, не видели врага. Они метались у подножия скал, пытаясь найти укрытие, но укрытия не было. Офицеры кричали приказы, которые никто не слышал. Артиллерия Гатакра, в панике развернувшись, начала стрелять по своим, приняв отступающую пехоту за врага. Хаос был полным. Гатакр приказал отступать, но в суматохе забыл про 600 человек, которые остались прижатыми к скалам. Они сдались, когда у них кончились патроны. Стормберг стал символом бессмысленной потери людей из-за некомпетентности командования.

Второй акт последовал на следующий день, 11 декабря, при Магерсфонтейне. Здесь лорд Метуэн пытался прорваться к осажденному Кимберли, где сидел алмазный магнат Сесил Родс, требуя спасения. Бурский генерал Коос де ла Рей, гений тактики, применил революционное новшество. Вместо того чтобы занять гребень холмов, как это делали всегда, он приказал вырыть траншеи у их подножия, в густой траве и кустарнике. Траншеи были узкими, глубокими, замаскированными, с мешками с песком. Перед ними натянули колючую проволоку — еще одна новинка, привнесенная упрямыми и храбрыми фермерами.

Британская «Хайлендская бригада» (Highland Brigade) — элита шотландских полков, «Черная стража», «Сифортские горцы» — пошла в ночную атаку под проливным дождем. Они шли плотными колоннами, плечом к плечу, под звуки волынок, уверенные, что враг на вершине холма. Когда до траншей оставалось 400 метров, буры открыли огонь. Это была стена свинца. Пули «Маузеров» косили шотландцев рядами. Люди падали, запутываясь в колючей проволоке, повисая на ней кровавыми тряпками. Генерал Уошоп, командир бригады, был убит в первые минуты, прокричав: «Не вините меня, парни!».

Те, кто выжил после первого залпа, залегли. И тут начался настоящий ад. Солнце взошло, и температура поднялась до 40 градусов. Шотландцы лежали на раскаленной земле, без воды, под перекрестным огнем снайперов. Любое движение вызывало град пуль. Их голые ноги (они были в килтах) обгорали на солнце до волдырей. Мухи облепляли раны. Раненые сходили с ума от жажды и боли, умоляя товарищей пристрелить их. Они лежали так весь день, глядя на трупы друзей, раздувающиеся на жаре. Это была пытка, растянутая на 12 часов. Только ночью остатки бригады смогли отползти, оставив на поле почти тысячу убитых и раненых. Магерсфонтейн стал могилой шотландской военной гордости.

Но кульминацией «Черной недели» стала битва при Коленсо 15 декабря. Сам Буллер повел свои войска на штурм позиций Луиса Боты на реке Тугела, чтобы прорваться к Ледисмиту. Бота, как и Де ла Рей, замаскировал свои позиции на северном берегу реки так искусно, что британские разведчики докладывали: «Врага нет». Буллер, поверив им, двинул свои полки к реке парадным строем, как на учениях в Олдершоте.

Когда артиллерия полковника Лонга, двенадцать орудий, выехала на открытое место перед рекой и начала разворачиваться, буры открыли шквальный огонь. Канониры и лошади были выкошены за считанные минуты. Орудия остались стоять в поле, сиротливые и бесполезные, окруженные грудами тел. Пехота, ирландские бригады, бросилась в атаку, пытаясь форсировать реку, но попала в ловушку. В одном месте река оказалась слишком глубокой, и солдаты, отягощенные снаряжением, тонули под огнем. В другом месте они попали в петлю реки, под перекрестный огонь с трех сторон.

Коленсо стало бойней. Буллер, наблюдавший за разгромом, потерял самообладание. Он получил контузию, когда снаряд разорвался рядом, убив его штабного врача. Деморализованный, он приказал отступать, бросив десять орудий — несмываемый позор для британской армии. Потери составили более тысячи человек. Сын фельдмаршала Робертса, лейтенант Фредди Робертс, погиб, пытаясь спасти пушки, и посмертно получил Крест Виктории. Но героизм отдельных людей не мог скрыть факта полного стратегического и тактического краха.

Экзистенциальный трагизм «Черной недели» заключался в столкновении двух миров. С одной стороны — безликая, механистическая машина Империи, где солдат был лишь расходным материалом, «пушечным мясом», которое генералы бросали на убой, следуя устаревшим догмам. С другой — народное ополчение, где каждый боец был личностью, охотником, защищающим свой дом. Бурский стрелок, лежащий за валуном, видел в прицел не абстрактного врага, а конкретного человека в хаки или килте, и спокойно нажимал на спуск. Для буров это была работа, тяжелая и кровавая. Для британцев это был кошмар, в котором правила игры были нарушены. Они не понимали, как можно воевать с невидимым противником, который не встает в полный рост.

Моральное состояние британской армии после этих поражений упало ниже нуля. Солдаты чувствовали себя преданными своими командирами. В письмах домой, которые проходили жесткую цензуру, сквозил ужас и безнадежность. «Мы идем на бойню, как овцы», — писал один рядовой. Страх перед бурским снайпером стал параноидальным. Любой куст, любой камень казался угрозой. В лагерях царило уныние. Пьянство, несмотря на строгие запреты, процветало. Солдаты пили все, что горит, чтобы заглушить воспоминания о криках раненых на колючей проволоке Магерсфонтейна...

Буллер был смещен от командования армией (хотя остался командовать в Натале и все равно умудрился получить прозвище «Мясника» за локальные бойни), и на его место был назначен фельдмаршал лорд Робертс, маленький седой старик, потерявший сына, с начальником штаба лордом Китченером — холодным, безжалостным организатором. Империя решила задавить буров массой. В Южную Африку потекли новые дивизии, добровольцы из Канады, Австралии, Новой Зеландии. Война перестала быть «джентльменской прогулкой» и превратилась в тотальную мясорубку.

Но пока, в конце декабря 1899 года, буры праздновали победу. В их лагерях пели псалмы благодарности Богу. Они верили, что Давид снова победил Голиафа. Но в этой радости была и горечь. Они видели тысячи трупов врагов, лежащих на их земле, и понимали, что эта кровь взывает к отмщению. Старый президент Крюгер, узнав о победах, сказал пророческие слова: «Они придут снова. Их слишком много. Мы можем побеждать их десять раз, но они победят один раз, и это будет конец». Конечно, старый патриарх был прав...

Запахи «Черной недели» — запах разлагающихся на жаре трупов, запах карболки в переполненных полевых госпиталях, запах страха и пота — надолго повисли над Южной Африкой. Эта неделя показала, что XX век будет веком пулеметов, окопов и массовой смерти, веком, где индивидуальный героизм бессилен перед шквальным огнем. Буры преподали миру урок современной войны, но мир, как всегда, оказался плохим учеником, усвоив лишь методы убийства, но не ужас перед ним. А в осажденных городах — Ледисмите, Кимберли, Мафекинге — люди, узнав о поражениях, потеряли последнюю надежду на скорое освобождение и приготовились умирать от голода и тифа, глядя на рождественские звезды, которые в том году светили особенно холодно и равнодушно.

Глава 3. Спион-Коп: Гора человеческого фарша

Январь 1900 года. Река Тугела, мутная, змеистая артерия Натала, стала символом британского бессилия. Генерал Буллер, уязвленный поражением при Коленсо, жаждал реванша. Его цель оставалась прежней — деблокировать Ледисмит, где гарнизон Джорджа Уайта медленно умирал от тифа и истощения. Но на пути стояли Драконовы горы, и среди них возвышался Спион-Коп (Шпионский холм) — плоская вершина, господствующая над долиной, словно алтарь, приготовленный для грандиозного жертвоприношения. Буллер, в своем упрямом тугодумии, решил, что тот, кто владеет этой горой, владеет ключом к Ледисмиту. Он не знал, что этот ключ отпирает ворота в ад.

В ночь на 24 января 1700 британских солдат под командованием генерал-майора Вудгейта начали подъем. Это была операция в стиле ночного кошмара: крутой, каменистый склон, темнота, моросящий дождь. Солдаты карабкались молча, срывая ногти, таща на себе винтовки и ящики с патронами. На вершине их ждал сюрприз: густой, как молоко, туман. В этой белесой мгле они наткнулись на небольшой бурский пикет, короткая перестрелка — и буры исчезли. Британцы, окрыленные легким успехом, начали окапываться. Но грунт на вершине Спион-Коп оказался сплошным камнем. Лопаты звенели о скалу, высекая искры. Им удалось вырыть лишь жалкую траншею глубиной по колено, некий бруствер из камней, который давал лишь иллюзию защиты.

Когда солнце взошло и туман рассеялся, британцы поняли, в какую чудовищную ловушку они попали. Они заняли не всю вершину, а лишь её часть, находящуюся ниже господствующих высот, занятых бурами. Они оказались в центре гигантского амфитеатра, на арене, простреливаемой со всех сторон. Бурские снайперы и артиллерия с соседних холмов (Твин-Пикс и Алоэ-Нолл) открыли по ним перекрестный огонь. Это был не бой, это был расстрел.

Снаряды бурских пушек падали в переполненную траншею с точностью бильярдных шаров. Людей разрывало на куски. Осколки камня, разлетаясь от взрывов, становились смертоносной шрапнелью, нанося рваные, ужасные раны. Генерал Вудгейт был смертельно ранен в голову осколком снаряда в первые часы. Командование перешло к полковнику Крофтону, который в панике просигналил гелиографом в штаб Буллера: «Подкрепления! Мы все погибнем!».

На вершине Спион-Коп творилось нечто за гранью человеческого понимания. Пятачок земли размером с футбольное поле превратился в мясорубку. Скученность войск была чудовищной. Солдаты лежали в траншее в три слоя: живые на мертвых, раненые под живыми. Кровь не впитывалась в каменистую почву, она скапливалась в лужах на дне траншеи, смешиваясь с мочой и водой. Люди пили эту жидкость, обезумев от жажды под палящим африканским солнцем. Жара, мухи, трупный запах и непрерывный грохот разрывов сводили с ума.

Буры, видя, что артиллерия делает свое дело, пошли в атаку, чтобы добить выживших. Они подползали к самому краю бруствера. Началась жестокая рукопашная схватка, бой на дистанции вытянутой руки. В ход шли приклады, камни, ножи. Британцы, измотанные жаждой и страхом, дрались с отчаянием обреченных. Ланкаширские фузилеры, видя безнадежность ситуации, попытались сдаться, подняв белые платки. Но тут на сцену вышел полковник Торникрофт, гигант весом в 120 килограммов, назначенный Буллером командующим на вершине. Он бросился к сдающимся, крича: «Я здесь командую! Никакой сдачи! Назад в траншею!». Он лично застрелил нескольких своих солдат, пытавшихся поднять руки. Этот акт безумной воли продлил бойню еще на несколько часов.

Среди этого хаоса находился молодой журналист Уинстон Черчилль, который пробрался на вершину в качестве связного. То, что он увидел, навсегда отпечаталось в его памяти. «Трупы лежали не по одному, а кучами, переплетенные в гротескных позах. Головы были снесены, конечности оторваны. Люди, еще живые, пытались зарыться глубже в груды мертвых тел, чтобы спастись от пуль», — напишет он позже. Спион-Коп стал квинтэссенцией ужаса современной войны, где человек превращается в кусок мяса, нашинкованный сталью.

Самое страшное было в том, что ни одна из сторон толком не понимала, что происходит. В дыму и пыли связь была потеряна. Буллер внизу, у реки, пил чай и смотрел в бинокль, не отдавая четких приказов. Буры, несмотря на успех своей артиллерии, тоже несли тяжелые потери и к вечеру начали отступать, уверенные, что британцы удержат гору. А Торникрофт, видя, что его люди превращаются в фарш, принял решение отступить под покровом ночи.

Так произошел один из самых трагикомичных эпизодов войны: обе армии покинули Спион-Коп, оставив гору мертвецам. Утром два бурских разведчика поднялись на вершину и обнаружили, что она пуста, если не считать гор трупов и стонущих раненых, которых британцы не смогли эвакуировать. Буры вернулись. Победа досталась им по факту отсутствия противника. Британцы потеряли на этом проклятом холме 1500 человек убитыми, ранеными и пленными. Бурские потери составили около 300 человек.

Сцена, открывшаяся утром 25 января, потрясла даже закаленных буров. Траншеи были заполнены человеческим месивом. Отдельные тела невозможно было идентифицировать. Руки, ноги, головы — все было перемешано с землей и камнями. Санитары, пришедшие собирать раненых, работали в респираторах, пропитанных эвкалиптовым маслом, чтобы не задохнуться от вони разложения, которая на жаре усиливалась с каждой минутой. Стервятники уже кружили над горой, ожидая своего пира.

Для британской армии Спион-Коп стал не просто поражением, а моральной травмой. Солдаты поняли, что их жизни ничего не стоят в глазах командования. Доверие к Буллеру рухнуло окончательно. «Мясник» — так теперь называли его в солдатских палатках. Моральное состояние гарнизона Ледисмита, который слышал канонаду и надеялся на спасение, упало до точки замерзания. Они поняли, что помощи не будет. Голод в Ледисмите усилился. Люди ели клейстер из крахмала, варили суп из травы. Смертность от тифа достигла пика. Каждый день на кладбище Ледисмита появлялись десятки новых могил.

Но Спион-Коп имел и другой, более глубокий эффект. Он показал всему миру, и прежде всего самим британцам, что их империя, этот колосс, владычица морей, не может справиться с кучкой фермеров. Это был удар по имперскому престижу, который эхом отозвался в Индии, Ирландии и Египте. Миф о непобедимости белого человека в пробковом шлеме дал трещину.

Экзистенциальный трагизм Спион-Копа заключался в абсолютной бессмысленности этой бойни. Люди умирали за клочок каменистой земли, который не имел никакого стратегического значения, если его нельзя было удержать. Это была война ради войны, убийство ради статистики. В траншеях Спион-Копа погибали не только солдаты, там погибала вера в рациональность прогресса. Технический прогресс — мелинит, бездымный порох, скорострельные пушки — служил лишь увеличению масштабов смерти.

Для буров эта победа тоже имела горький привкус. Они видели, какой ценой дается защита своей земли. Они видели лица убитых британских мальчишек, таких же молодых, как их собственные сыновья. В их душах, воспитанных на Библии, росло сомнение: неужели Бог хочет такой кровавой жертвы? Но отступать было некуда. За спиной были их фермы, их жены и дети. Спион-Коп стал для них символом стойкости, местом, где бурский дух оказался тверже английской стали.

После битвы на горе установилась жуткая тишина. Только ветер свистел среди камней, да кричали птицы-падальщики. Трупы были наспех присыпаны землей в тех же траншеях, где они погибли. Эти братские могилы стали вечным памятником человеческому безумию. До сих пор на Спион-Копе находят пуговицы, гильзы и белые, вымытые дождями кости.

Война продолжалась. Буллер, с тупым упорством маньяка, готовил новую попытку прорыва. На этот раз через Ваалькранц. Но призрак Спион-Копа уже витал над британской армией. Солдаты шли в бой с обреченностью скота на бойне. Они знали: генералы снова ошибутся, карты снова соврут, и снова придется умирать под невидимым огнем «Маузеров», проклиная тот день, когда они взяли шиллинг королевы. А в Лондоне королева Виктория, старая и больная, читала депеши с фронта и плакала, не понимая, почему её «солдатики» не могут победить этих упрямых крестьян. Век девятнадцатый умирал в муках на склонах африканских гор, рождая жестокий и циничный двадцатый век.

Глава 4. Прорыв Робертса: Падение бурских столиц

Февраль 1900 года. Пыль, вездесущая красная африканская пыль, стала доминантой пейзажа. Она висела в воздухе плотной пеленой, забиваясь в ноздри, скрипя на зубах и оседая на потных лицах солдат, превращая их в подобие глиняных големов. Армия фельдмаршала лорда Робертса, «Боба» Робертса, наконец-то сдвинулась с места. Это была уже не та неповоротливая колониальная экспедиция, которая терпела унижения в «Черную неделю». Это была гигантская машина уничтожения, пересобранная, смазанная и готовая давить. Робертс, несмотря на свои 67 лет и личную трагедию (гибель сына при Коленсо), действовал с энергией молодого хищника. Он отказался от идеи лобовых атак вдоль железнодорожных линий — тактики, которая стоила стольких жизней Метуэну и Буллеру. Он решил ударить через вельд, в обход, по бездорожью, чтобы отрезать бурские армии от их баз и зажать их в тиски.

11 февраля сорок тысяч человек, сто орудий и, что самое главное, кавалерийская дивизия генерала Джона Френча начали свой великий фланговый марш. Целью был Кимберли, город алмазов, где Сесил Родс, запертый в своей собственной империи, слал истеричные телеграммы в Кейптаун, угрожая сдать город, если его не спасут немедленно. Френч гнал своих коней нещадно. Это был блицкриг XIX века, кавалерийский рывок через выжженную солнцем равнину. Лошади падали от истощения сотнями, но всадники не останавливались. 15 февраля, прорвав жидкую завесу бурских пикетов, передовые эскадроны улан увидели шпили Кимберли. Осада, длившаяся 124 дня, была снята. Родс встретил освободителей шампанским, но простые солдаты, измотанные маршем, мечтали только о воде и сне.

Однако освобождение Кимберли было лишь частью плана. Главная добыча Робертса — армия генерала Пита Кронье — медленно, обремененная огромным обозом из сотен фургонов с женщинами и детьми, отступала на восток, вдоль реки Моддер. Кронье, упрямый старик, ветеран войн с зулусами, совершил роковую ошибку. Он отказался бросить обоз. Для бура его фургон — это его дом, его крепость, его жизнь. Бросить фургон — значит признать поражение. Эта привязанность к имуществу стала его могилой.

17 февраля британцы настигли Кронье у места под названием Паардеберг (Лошадиная гора). Буры заняли оборону в русле реки Моддер, закопавшись в мягкие песчаные берега. Они создали систему нор и траншей, превратив речное русло в подземную крепость. Британцы окружили их плотным кольцом. Началась десятидневная осада, которая по своему драматизму и ужасу превзошла все предыдущие сражения.

Паардеберг стал адом на земле. Британская артиллерия — 50 орудий, включая тяжелые морские пушки и гаубицы, — методично, квадрат за квадратом, перемалывала бурский лагерь. Снаряды рвали повозки в щепки, убивали скот, женщин и детей, прятавшихся в норах. Воздух наполнился запахом гари, разложения и лиддита (взрывчатки). Но самым страшным врагом стала сама река. Тысячи трупов лошадей и быков, убитых при обстрелах, гнили в воде и на берегах. Течение несло раздувшиеся туши вниз, но заторы из повозок задерживали их. Вода превратилась в трупный яд. А люди — и буры в кольце, и британцы вокруг — пили эту воду, так как другой не было...

В лагере Кронье царил апокалипсис. Женщины и дети сидели в земляных нишах, зажав уши руками, чтобы не слышать грохота разрывов. Раненым не оказывали помощи — медикаменты кончились, врачей не хватало. Гангрена пожирала людей заживо. Вонь стояла такая, что британские солдаты в траншеях за километр от лагеря повязывали лица платками, пропитанными уксусом. Но Кронье отказывался сдаваться. Он верил, что Де Вет или Луис Бота придут на помощь и прорвут кольцо. Но помощи не было. Де Вет кружил вокруг, кусая британские фланги, но сил для деблокады у него не было.

27 февраля, в годовщину бурской победы при Маджубе (1881 год) — символичная дата, которую Робертс выбрал специально, — канадские полки пошли в ночную атаку и подобрались к бурским траншеям на расстояние броска гранаты. Понимая, что дальнейшее сопротивление приведет к поголовному истреблению семей, Кронье поднял белый флаг. Четыре тысячи буров вышли из своих нор. Это было шествие призраков. Грязные, оборванные, истощенные, пропитанные запахом смерти, они бросали свои маузеры в гигантскую кучу. Старый лев Кронье сдал саблю Робертсу. Это была первая крупная победа Империи, переломный момент войны.

Путь на столицу Оранжевой республики, Блумфонтейн, был открыт. Робертс вошел в город 13 марта. Он надеялся дать своей армии отдых, но вместо отдыха их ждала новая напасть — эпидемия тифа. Вода из зараженной реки Моддер сделала свое дело. Блумфонтейн превратился в город смерти. Госпиталей не хватало. Больные лежали прямо на улицах, на вокзале, в церквях. Ежедневно умирали по 50-60 солдат. Похоронные команды не успевали копать могилы, трупы заворачивали в одеяла и хоронили в общих рвах. Армия победителей таяла на глазах, потеряв от болезней больше людей, чем от бурских пуль. Это был поучительный урок: природа Африки убивает эффективнее любой армии...

Тем временем на востоке, в Натале, пала блокада Ледисмита. После долгих мучений и провалов, Буллер все-таки прорвал оборону буров на высотах Питерс-Хилл. 28 февраля передовые отряды кавалерии вошли в город. Встреча освободителей и осажденных была сценой, достойной кисти трагика. Солдаты гарнизона, похожие на скелеты, плакали, обнимая лошадей спасителей. Генерал Уайт, постаревший на десять лет, встретил Буллера словами: «Слава Богу, мы сохранили флаг!». Но цена этого флага была ужасна. Город был похож на кладбище. Улицы пусты, дома разрушены. Из 13 тысяч гарнизона более половины были больны или ранены.

Падение Блумфонтейна и деблокада Ледисмита сломили моральный дух многих буров. Многие решили, что война проиграна, и разошлись по домам (их называли «hensoppers» — «руки вверх»). Казалось, конец близок. Робертс, перегруппировав силы и получив подкрепления, двинулся на Преторию, столицу Трансвааля. Это был марш триумфаторов. Бурское сопротивление распалось на отдельные очаги. Президент Крюгер, старый и больной, покинул столицу, забрав с собой государственную казну и архив, начав свою долгую одиссею в изгнание в Европу.

5 июня 1900 года британские войска вошли в Преторию. Солдаты маршировали мимо правительственных зданий, мимо пустынного дома Крюгера, где на веранде еще стояли его кресла. Юнион Джек взвился над зданием Раадсааля. Офицеры пили шампанское в клубе «Претория», поздравляя друг друга с окончанием войны. Робертс объявил об аннексии Трансвааля. В Лондоне ликовали. Казалось, все кончено.

Но это была иллюзия. Величайшая ошибка Робертса и всего британского командования заключалась в непонимании психологии врага. Они думали, что, захватив столицы и подняв флаги, они победили нацию. Они не понимали, что для бура столица — это не город, а его ферма, его земля, его винтовка. Война не закончилась, она просто перешла в новую, гораздо более страшную фазу — фазу партизанской войны.

Молодые генералы — Кристиан Де Вет, Луис Бота, Коос де ла Рей, Ян Смэтс — собрались на военный совет в крошечном городке Крунстад (позже — в полевых условиях). Они решили: никакой капитуляции. Они распустили всех, кто не хотел воевать, оставив только «bittereinders» (те, кто готов идти до горького конца). Армия избавилась от обозов, от женщин и детей, от пушек, которые тормозили движение. Они стали летучими отрядами («vlug kommando»), призраками вельда.

Началась охота. Буры нападали на железнодорожные линии, взрывали мосты, захватывали конвои с продовольствием и исчезали в ночи. Британская армия, привязанная к железным дорогам как к пуповине, оказалась беспомощной перед этой тактикой. Огромный слон пытался раздавить рой ос. Робертс, считавший, что война выиграна, уехал в Англию, передав командование лорду Китченеру. И Китченер, этот человек-машина с холодными глазами сфинкса, понял: чтобы победить партизан, нужно уничтожить среду их обитания. Нужно уничтожить народ.

Так родилась стратегия «выжженной земли». Китченер приказал сжигать фермы, уничтожать посевы, угонять скот. Вельд запылал. Дым от горящих бурских хуторов стал новым ориентиром на горизонте. Женщин и детей, оставшихся без крова, сгоняли в специальные лагеря — concentration camps. Это словосочетание, которое скоро станет проклятием XX века, впервые прозвучало именно здесь, под жарким солнцем Африки, как бюрократический термин, обозначающий место для «концентрации» гражданского населения. Всего через десяток лет в Европе появятся первые концлагеря Телергоф и Терезин, созданные австрияками для «неугодных» их режиму.

Экзистенциальный ужас этой новой фазы войны был в её тотальности. Теперь врагом был не мужчина с винтовкой, а женщина с ребенком на руках, старик на крыльце своего дома, корова на пастбище. Британский солдат, вчерашний герой, превратился в карателя, поджигателя и тюремщика. Моральное разложение армии пошло семимильными шагами. Солдаты грабили фермы, разбивали рояли прикладами, резали овец ради забавы. «Мы делаем грязную работу дьявола», — писал один офицер в дневнике.

Но буры не сдавались. Наоборот, вид горящих домов и известия о страданиях семей в лагерях лишь ожесточили их сердца. Ненависть стала топливом их сопротивления. Они поклялись мстить. Нападения стали более дерзкими, расправы с пленными — более частыми. Война потеряла последние остатки рыцарства. Это была война на истребление, где пощады не просили и не давали.

Падение столиц, которое должно было стать финальной точкой, оказалось лишь многоточием в кровавой летописи. Впереди были еще два года кошмара, два года охоты на людей, два года, которые навсегда изменят лицо Южной Африки и душу Британской империи. Бездна только начала всматриваться в тех, кто имел неосторожность считать, что победа измеряется захваченными городами. Истинная победа измерялась теперь гробами детей в лагерях смерти и пеплом сожженных библий на пепелищах ферм...

Глава 5. Рождение тотальной войны

Вторая половина 1900 года. Война, которую лорд Робертс объявил оконченной, на самом деле лишь сбросила старую кожу, чтобы явить миру свое новое, истинное и ужасающее лицо. Регулярные сражения ушли в прошлое. Больше не было фронтов, не было линий обороны, не было осад. Вельд, этот бескрайний океан сухой травы и красной пыли, поглотил бурские армии, растворил их в себе, чтобы затем извергнуть обратно в виде неуловимых, смертоносных призраков. Началась эпоха «коммандос» — летучих отрядов, которые жили в седле, спали под звездами и били врага там, где он меньше всего этого ждал.

Генерал Кристиан Де Вет стал воплощением этого нового духа войны. Неуловимый, как ветер, он превратил набеги на британские коммуникации в высокое искусство. Его тактика была проста и гениальна: ударить, нанести максимальный урон, захватить припасы и исчезнуть до того, как неповоротливая британская махина успеет развернуться. Де Вет презирал обозы. Его люди возили с собой только винтовку, патронташ и кусок билтонга (вяленого мяса). Они меняли лошадей на ходу, загоняя их до смерти, но всегда оставаясь на шаг впереди преследователей. Для британских солдат имя Де Вета стало синонимом дьявольской хитрости. Его называли «Скорпионом вельда».

Британская армия, насчитывавшая теперь более 200 тысяч человек, оказалась в положении Гулливера, атакованного стаей ос. Железные дороги — эти стальные артерии, питавшие оккупационные войска, — стали ахиллесовой пятой Империи. Каждую ночь где-то взлетал на воздух мост, сходил с рельсов поезд или вырезался блокпост. Буры, используя динамит (которого у них было в избытке с золотых приисков), превратили железнодорожную войну в науку. Они не просто взрывали рельсы; они минировали пути так, что заряд срабатывал под паровозом. Эшелоны летели под откос, превращаясь в груды искореженного металла и горящего дерева. Солдаты, охранявшие пути, жили в постоянном страхе. Сидеть в жестяной будке блокгауза посреди ночной степи, зная, что за тобой наблюдают невидимые глаза, было пыткой для психики.

Ответ лорда Китченера, принявшего командование после отъезда Робертса, был холодным, математически выверенным и бесчеловечным. Китченер, человек без нервов и, как говорили злые языки, без сердца, решил превратить Южную Африку в гигантскую клетку. Он начал строительство системы блокгаузов — укрепленных пунктов, соединенных между собой колючей проволокой. Сначала это были капитальные каменные башни, но потом перешли на дешевые и быстрые в сборке конструкции из гофрированного железа, засыпанные щебнем. Эти жестяные грибы начали расти по всему вельду, вдоль железных дорог, а затем и поперек страны, разрезая её на изолированные сектора.

«Колючая проволока» — вот символ нового этапа. Километры, тысячи километров колючей проволоки опутали Трансвааль и Оранжевую республику. Это была гигантская паутина, призванная лишить коммандос мобильности. Буры, привыкшие скакать по степи, как вольные птицы, вдруг натыкались на непреодолимые заборы, простреливаемые перекрестным огнем пулеметов «Максим» из соседних блокгаузов. Ночью проволоку увешивали консервными банками с камнями, чтобы слышать любой шорох. Британцы также начали использовать прожекторы, установленные на бронепоездах. Лучи света, разрезающие африканскую тьму, стали новым элементом психологического террора. Буры называли их «глазами дьявола».

Но главным оружием Китченера стала стратегия «выжженной земли» (scorched earth). Он понял, что коммандос не могут существовать в вакууме. Им нужны фермы, где можно получить свежих лошадей, еду, информацию и ночлег. Фермы были базой партизан. Значит, фермы должны исчезнуть. Приказ был однозначен: сжигать все. Британские колонны, прочесывающие местность (так называемые «drive» — облавы), превратились в отряды поджигателей. Они заходили на ферму, давали жителям десять минут на сборы, а затем подносили факел к соломенной крыше. Мебель, которую нельзя было унести, разбивали. Рояли, гордость бурских хозяек, рубили топорами. Библии, семейные реликвии — все шло в огонь.

Скот убивали. Огромные стада овец и коров, которые нельзя было угнать, расстреливали или закалывали штыками. Туши оставляли гнить на солнце. Вельд наполнился смрадом разложения. Стервятники жирели так, что не могли взлететь. Вода в колодцах отравлялась трупами животных. Это был экоцид, уничтожение самой основы жизни в регионе. Китченер хотел создать пустыню, в которой партизаны просто вымрут от голода.

Но что делать с женщинами и детьми, оставшимися без крова посреди дымящихся руин? Оставить их умирать в степи было бы слишком даже для Китченера (хотя и такие случаи были). Их сгоняли в лагеря. Сначала это подавалось как «гуманитарная акция» — защита мирного населения. На деле это стало инструментом давления на сражающихся мужчин. «Сдавайтесь, и ваши семьи будут спасены», — таков был негласный посыл.

В этот период моральное состояние британских солдат претерпело страшную метаморфозу. Офицеры, джентльмены, воспитанные на идеалах чести, с брезгливостью смотрели на то, во что превратилась их служба. Капитан, приказывающий сжечь дом плачущей женщины с грудным ребенком на руках, чувствовал себя палачом. Чтобы заглушить совесть, пили. Пьянство стало эпидемией. Но были и другие — те, кто входил во вкус. Мародерство процветало, несмотря на формальные запреты. Солдаты тащили часы, серебро, украшения, пряча их в ранцах. Война развращала, снимала тонкий налет цивилизации.

Для буров же вид горящих родных домов стал источником такой лютой ненависти, которую невозможно описать словами. Многие, кто колебался, кто хотел сдаться, теперь брали винтовку и уходили в вельд, чтобы мстить. «Bittereinders» (те, кто до горького конца) стали фанатиками. Они не брали пленных, если те были пойманы с поличным при поджоге ферм. Бывали случаи, когда британских солдат находили с перерезанным горлом и набитым землей ртом — символ того, что они пришли за бурской землей и получили её сполна.

Специфика партизанской войны породила и новые тактические приемы. Буры начали носить форму убитых британцев (так как их собственная одежда превратилась в лохмотья). Это вызвало злобную ярость у Китченера. Он издал приказ: любой бур, пойманный в британской форме, подлежит расстрелу на месте без суда. Это привело к серии жестоких казней. Буры, в свою очередь, начали раздевать пленных британцев догола, оставляя их босыми в вельде («Uitskud» — вытряхивание). Идти босиком по колючкам и камням под палящим солнцем было пыткой. Многие солдаты умирали от солнечного удара или обезвоживания, не добравшись до своих.

Одной из самых мрачных фигур этого периода стал австралийский лейтенант Гарри «Брейкер» Морант. Командуя отрядом «Бушвельдских карабинеров» (нерегулярное подразделение, созданное специально для борьбы с партизанами), он начал свою личную войну мести после гибели друга. Морант расстреливал пленных буров, убивал бурских миссионеров, свидетелей его преступлений. Его действия были квинтэссенцией озверения той войны. В конце концов, британское командование, опасаясь международного скандала (Германия выразила протест из-за убийства миссионера), отдало Моранта под трибунал. Его расстреляли свои же, сделав козлом отпущения за систему террора, которую на самом деле санкционировал сам Китченер. История Моранта стала символом английского лицемерия: они поощряли жестокость, пока та была полезна, и карали исполнителей, когда те становились неудобны. Так англичане поступали всегда, заметим к слову.

Итак, к концу 1900 года война зашла в тупик взаимного истребления. Китченер затягивал удавку блокгаузов, проводя новые «облавы». Тысячи солдат шли цепью через вельд, загоняя все живое на колючую проволоку. Но Де Вет и Бота все равно проскальзывали сквозь сети, как вода сквозь пальцы. Они прорывали линии блокгаузов ночью, подгоняя скот на проволоку, чтобы та порвалась под тяжестью животных, или просто перерезая её кусачками под носом у часовых.

Экзистенциальный трагизм ситуации заключался в том, что обе стороны понимали: победить в военном смысле невозможно. Британцы не могли поймать всех буров в бескрайней Африке. Буры не могли выгнать британцев в море. Это была война на истощение воли. И самой слабой точкой в этой воле оказались не мужчины в седлах, а женщины и дети в концлагерях. Именно там, за колючей проволокой, начала разыгрываться главная трагедия, которая в итоге сломает хребет бурскому сопротивлению. Смерть пришла не с винтовкой, а с корью и голодом, и её жертвами стали самые беззащитные.

Тем временем в Европе общественное мнение начинало кипеть. Фотографии горящих ферм и истощенных детей просачивались в прессу. Про-бурские настроения охватили Францию, Германию, Голландию, Россию, этнических ирландцев в США. Добровольцы из этих стран ехали сражаться за буров. Но правительства молчали, боясь ссориться с владычицей морей. Буры были одни. Одиночество стало их вечным спутником. Одинокий всадник на фоне заката, за спиной которого догорает его дом, а впереди только колючая проволока и смерть — этот образ стал иконой бурского сопротивления, символом нации, которая решила умереть стоя, но не жить на коленях. Но даже у самых сильных есть предел, и этот предел приближался с каждой новой могилой в лагере Блумфонтейна или Ирене...

Глава 6. Концлагеря: начало утилитарного века на руинах патриархата

Если ад на земле существовал в 1901 году, то его филиалы находились не в глубоких шахтах Йоханнесбурга и не на полях сражений, а под брезентовыми тентами лагерей Блумфонтейна, Ирене, Крюгерсдорпа и десятков других мест с певучими голландскими названиями. То, что начиналось как бюрократическая мера по «защите» гражданского населения (или, циничнее, как способ лишить партизан тыловой базы), превратилось в гуманитарную катастрофу библейского масштаба. Система концентрационных лагерей, созданная английским умом Китченера, стала черной дырой, поглотившей десятки тысяч жизней, и вечным пятном позора на Англии и каждом англичанине.

Лагеря представляли собой ряды убогих палаток, разбитых прямо в открытом вельде, часто на продуваемых всеми ветрами пустырях или в низинах, которые после дождя превращались в болота. В этих палатках, рассчитанных на пятерых, ютилось по 10-15 человек — женщины, дети, старики. Мужчин трудоспособного возраста там почти не было — они либо воевали в коммандос, либо были отправлены в лагеря для военнопленных за океан (на остров Святой Елены, Цейлон или Бермуды). Оставшиеся без мужской защиты семьи оказались во власти военной администрации, которая не имела ни опыта, ни желания, ни ресурсов для содержания такой массы людей.

Быт в лагерях был пыткой. Палатки, сшитые из тонкого брезента, днем превращались в раскаленные печи, где температура достигала 40 градусов, а ночью — в ледяные склепы. Зимой в Хайвелде (Высоком Вельде) ночные заморозки — обычное дело. Дети, одетые в лохмотья (их одежду сожгли вместе с фермами), спали на голой земле или на прогнивших матрасах, кишащих вшами и клопами. Угля и дров не хватало. Женщины бродили по окрестностям в поисках кизяка (сушеного навоза), чтобы согреть воду, но часто и этого не было. Пища выдавалась по карточкам, и рацион был скудным до преступности: немного муки, сахара, кофе и иногда кусок мяса, который часто оказывался тухлым.

Но самым страшным было разделение пайков. Администрация ввела дьявольское правило: семьи тех мужчин, кто продолжал сражаться в коммандос («нежелательные»), получали урезанный паек — без мяса и сахара. Это было сознательное обречение детей на голодную смерть в качестве наказания за патриотизм их отцов. Женщины смотрели, как их дети тают на глазах, превращаясь в обтянутые кожей скелеты, но не могли ничего сделать. Голод был инструментом войны, оружием шантажа.

Антисанитария в лагерях была чудовищной. Водоснабжение отсутствовало. Воду брали из грязных ручьев, куда стекали нечистоты из переполненных выгребных ям. Мыла не было. В таких условиях эпидемии вспыхивали мгновенно, как пожар в сухой траве. Корь, скарлатина, дифтерия, тиф, дизентерия, воспаление легких косили людей сотнями. Особенно страшной была корь. Ослабленные голодом дети умирали от осложнений — пневмонии и кишечных расстройств. В некоторых лагерях смертность среди детей достигала 50-70%. Каждое утро начиналось с выноса маленьких тел. Гробов не хватало. Детей заворачивали в одеяла или просто в мешки из-под муки и хоронили в общих траншеях.

Британские врачи и медсестры, работавшие в лагерях, часто были просто энтузиастами и было их катастрофически мало. Кроме того, у них не было лекарств. Один врач на несколько тысяч человек, пара градусников и банка касторки — вот и весь арсенал. Администрация же относилась к происходящему с преступным равнодушием. Официальные отчеты в Лондон гласили, что «буры сами виноваты в своей смерти из-за своих грязных привычек и невежества». Это была лоэь! Женщин, например, англичане обвиняли в том, что они лечат детей народными средствами (например, навозом), что якобы и приводит к смерти. Этот цинизм, граничащий с расизмом по отношению к бурам, потомкам голландских переселенцев и французских протестантов, был официальной позицией властей долгое время.

Экзистенциальный трагизм ситуации в лагерях заключался в полной беспомощности матерей. Бурские женщины, «Volksmoeder» (матери народа), всегда были столпом семьи, сильными, набожными хранительницами очага. Здесь, за колючей проволокой, их мир рухнул. Они видели, как умирает их будущее. Они часами стояли в очередях за гнилой картошкой, терпели унижения от охраны (часто набранной из «hensoppers» — предателей, перешедших на сторону британцев), стирали белье в ледяной воде. Но они не ломались. В палатках по вечерам пели псалмы. Ненависть к британцам закалялась в этих лагерях, становясь тверже алмаза. Дети, выжившие в этом аду, вырастут с этой ненавистью в крови, и она определит политику Южной Африки на полвека вперед.

Однако мир не знал о масштабах катастрофы, пока в Южную Африку не приехала некая Эмили Хобхаус. Эта британская старая дева, очень фанатичная на почве морали, дочь священника, в своем перверсивном сладострастии добилась разрешения посетить лагеря, чтобы поглазеть на все это (о чем она слыхала по межконтинентальному «дамскому телеграфу», то бишь по сплетням). То, что она увидела, оправдало все ее ожидания! В лагере Блумфонтейн она нашла детей, похожих на «увядшие цветы», матерей, обезумевших от горя. Она видела труп ребенка, лежащий в палатке рядом с живыми, потому что мать не хотела отдавать его в морг. Она видела, как людей кормят сырой мукой, потому что нет дров, чтобы испечь хлеб...

Хобхаус начала свою личную вендетту и позады не сулила никому. Это был метафизический взрыв сродни философским явлениям Филиппа Майнлендера, Юлиуса Банзена или Дэвида Линдсея! Только круче. Она писала письма, составляла отчеты, стучала во все двери. Ее было не остановить, как ныне храбрую Грету! Британские офицеры ненавидели её, называли «этой истеричкой» и «предательницей». Китченер отказывался её принимать. Но она не сдавалась. Вернувшись в Англию, она опубликовала свой отчет. Это была бомба. Либеральная оппозиция подняла бурю в парламенте. Лидер либералов сэр Генри Кэмпбелл-Баннерман произнес свою знаменитую фразу: «Когда это война не война? Когда она ведется методами варварства в Южной Африке». Слово «варварство» хлестнуло по самолюбию нации, считавшей себя светочем цивилизации.

Общественное мнение взорвалось. Люди в Лондоне, Манчестере, Ливерпуле не могли поверить, что их армия, их славные «томми», морят голодом детей. Правительство было вынуждено реагировать. Была создана комиссия во главе с Миллисент Фосетт (женщиной, чтобы успокоить общественность), которая подтвердила факты Хобхаус, хотя и пыталась смягчить краски. В лагеря начали поступать лекарства, еда, врачи. Управление передали от военных гражданским властям. Смертность начала падать, но было уже поздно.

К концу войны статистика лагерей выглядела как приговор: погибло 27 927 буров (из них 22 074 — дети до 16 лет). Это составляло почти 15% всего бурского населения двух республик. Но была и другая, часто забываемая трагедия — трагедия черных африканцев. Китченер создал отдельные лагеря для чернокожих (Native Refugee Camps), куда сгоняли батраков с бурских ферм, чтобы они не помогали партизанам, и чтобы заставить их работать на британскую армию. Условия там были еще хуже, чем в белых лагерях. Пайков давали меньше, медицинской помощи не было вообще. Никто не считал, сколько их умерло. По приблизительным оценкам, от 14 до 20 тысяч, но реальная цифра может быть вдвое выше. Их могилы остались безымянными, их страдания — невидимыми для мира...

Влияние лагерей на ход войны было парадоксальным. Китченер надеялся, что страдания семей заставят бурских коммандос сдаться. В краткосрочной перспективе это не сработало. Наоборот, вести из лагерей вызывали ярость. Буры мстили за своих детей. Генерал Де Вет говорил: «Мы будем сражаться до тех пор, пока жив хоть один бур». Но в долгосрочной перспективе, к 1902 году, эта стратегия подточила силы сопротивления. Мужчины в седлах начали понимать, что если они не сдадутся, то возвращаться им будет не к кому. Бурская нация (Volk) стояла перед угрозой физического исчезновения. Геноцид (хотя термина тогда не существовало) стал реальностью.

Психологическая травма концлагерей стала основой бурского единства. Память о «страданиях матерей и детей» стала священной. Она сплотила разрозненных фермеров в единую нацию африканеров, которая через 40 лет возьмет власть в Южной Африке и построит систему выверенной защиты — нечто вроде кокона от всего враждебного извне и в первую очередь от англичан и их поползновений, кои африканеры не признавали никогда (у них был даже собственный гимн и они никогда не исполняли английский). Они говорили на африкаанс — очень своеобразной версии нилерландского (фламандского) языка с сильным влиянием французского —и у них была собственная замкнутая культура, свои книги, свои фильмы, свой уникальный музыкальный стиль (Boeremusiek), в котором песня исполняется либо без слов, либо на африкаанс (никогда — на английском). Своя политика, в конечном итоге. Глубокое недоверие к чужакам, которого не было прежде, теперь стало частью национального кода. Известную роль в этом сыграл и реформаторский протестантизм, особенно в его ранней версии бурского мессианства.

А пока, в 1901 году, над лагерями стоял стон. Эмили Хобхаус писала: «Я видела смерть сегодня. Она пришла тихо, в палатку номер 34, и забрала маленькую Лиззи ван Зейл. Она была такой худой, что я могла обхватить её талию пальцами одной руки. Она умерла от голода, потому что её отца объявили 'нежелательным'. Это убийство, хладнокровное и расчетливое». Фотография умирающей Лиззи ван Зейл, скелета с огромными глазами, облетела мир, став символом ужаса бурской войны, таким же мощным, как фото девочки, обожженной напалмом во Вьетнаме, много лет спустя. Но война продолжалась, и жернова Китченера продолжали перемалывать жизни, не делая различий между виновными и невинными...

Глава 7. Охота на волков: Новые загоны Китченера

1901 год перевалил за середину, но конца войне не было видно. Огромная британская армия, насчитывавшая уже четверть миллиона штыков, топталась на месте, пытаясь поймать горстку неуловимых «бандитов», как теперь официально называли буров. Лорд Китченер, этот ледяной технократ войны, сидел в Претории, двигая флажки на огромной карте, покрытой сеткой. Он понимал: старые методы не работают. Партизаны просачиваются сквозь линии, как вода. Нужно что-то новое, что-то радикальное, что превратит вельд из убежища в ловушку.

Так родилась концепция «облав нового типа», как это называлось в маразматической английской манере. Раньше британские колонны двигались хаотично, пытаясь настичь врага. Теперь Китченер выстроил их в сплошные линии. Представьте себе живую цепь из тысяч солдат, растянувшуюся на 50–80 километров. Эта цепь двигалась днем, прочесывая каждый куст, каждый овраг. На флангах шли бронепоезда с прожекторами и пулеметами. Впереди скакали разведчики. А впереди этой цепи лежала линия блокгаузов, опутанная колючей проволокой. Китченер превратил войну в гигантскую облавную охоту, где буры были дичью, которую загоняли на стену из колючки и свинца.

Жизнь в «коммандос» в эти месяцы превратилась в бесконечный бег. У них не было тыла, не было баз. Они спали в седлах. Еда стала роскошью. Мука кончилась, кофе кончился. Они варили «кофе» из корней деревьев, пекли лепешки из толченой кукурузы, украденной у кафров. Одежда превратилась в лохмотья. Многие буры носили мешки из-под зерна вместо рубах, штаны, сшитые из шкур овец или из обивки сидений британских вагонов. Это были не солдаты, а оборванцы, похожие на персонажей постапокалиптического романа. Но их винтовки были чистыми, а патронташи (снятые с убитых британцев) полными.

Психологическое состояние «bittereinders» (тех, кто бился до конца) балансировало на грани безумия и святости. Они видели, как горит их страна. Они знали, что их жены и дети умирают в концлагерях. Но это знание не ломало их, а делало твердыми, как гранит. «Мы потеряли все, кроме чести и Бога», — говорил генерал Де Вет. Религия стала их главной опорой. Проповеди у костра заменяли политинформацию. Они верили, что являются орудием Божьего гнева, бичом для надменного Вавилона. Они никогда не называли Англию прямо, потому что само это слово было нечистым — для них битанская империя была Вавилоном, которым правит Блудница (королева). Эта удивительная космогония делала буров, с одной стороны, аутсайдерами, а с другой, как это часто бывает на крайней периферии, выражала самое сокровенное зерно, таящееся в сути Европейской Цивилизации. Англию не любил никто, но ее слишком боялись, чтобы выражать это прямо (так Нидерланды и Германия побоятся принять бурского вождя Пауля Крюгера и он закончит свои дни в Швейцарии, пережив своих внуков, умерших в английских концлагерях). Буры же никого не боялись. Они были в прямом конфликте с англичанами и им в буквальном смысле нечего было терять...

Но даже среди этих железных людей начиналось брожение. Появились «National Scouts» (Национальные скауты) — буры, перешедшие на сторону британцев. Это были «hensoppers» (сдавшиеся), которые решили, что сопротивление бессмысленно и только продлевает муки народа. Китченер, с присущим ему цинизмом, вооружил их и отправил воевать против своих бывших товарищей. Для «bittereinders» это было предательством библейского масштаба. Братоубийственная война вспыхнула внутри самой бурской нации. Если бур ловил «скаута», пощады не было. Их расстреливали как собак. Ненависть к предателям была сильнее ненависти к англичанам. Семьи раскололись. Брат шел на брата, отец проклинал сына. Эта трещина в душе народа не заживет десятилетиями...

Кульминацией партизанской войны стали события Рождества 1901 года. Де Вет одержал блестящую победу при Грунклоофе (Groenkop), захватив британский лагерь на вершине горы. Это была классическая операция: ночной подъем по отвесному склону, внезапная атака на рассвете, паника среди спящих британцев (йоменов). Буры захватили богатые трофеи: виски, рождественские пудинги, консервы. Голодные партизаны пировали, сидя на ящиках с боеприпасами, в мундирах убитых врагов. Это был момент триумфа, но триумфа призрачного.

Однако Китченер злобно сжал зубы и еше больше затянул гайки. Он увеличил количество блокгаузов до 8000. Колючая проволока теперь тянулась на 6000 километров. Вельд был нарезан на клетки. Внутри этих клеток метались остатки коммандос, как звери в зоопарке. Британцы начали использовать тактику ночных рейдов. Специальные отряды, обученные действовать в темноте, нападали на спящие лагеря буров. Сон стал опасным. Буры разучились спать глубоко. Они спали, держа поводья лошади в руке, готовые вскочить при первом хрусте ветки.

Экзистенциальный ужас этого периода — это чувство загнанности. Пространство сжималось. Раньше у бура был весь горизонт. Теперь он упирался в проволоку. Попытки прорыва через линии блокгаузов стали самоубийственными. Проволоку увешивали колокольчиками, банками, сигнальными ракетами. Блокгаузы соединялись телефонной связью. Стоило перерезать провод, как через десять минут приезжал бронепоезд с прожектором и «Максимом». Прорыв через линию превратился в лотерею со смертью. Женщины и дети, которые все еще оставались с некоторыми коммандос (несмотря на приказы их оставить), гибли на проволоке под пулеметным огнем. Вид детского тельца, запутавшегося в колючке, стал символом безысходности.

Специфика рукопашных схваток тоже изменилась. Раньше буры избегали ближнего боя. Теперь, загнанные в угол, они дрались с яростно и свирепо. В ход шли ножи, камни, револьверы. Часто пленных не брали с обеих сторон. Британцы, озлобленные бесконечной погоней и потерями от снайперов, расстреливали буров, пойманных в форме хаки (а в хаки были почти все, так как другой одежды не было). Буры в ответ расстреливали британских офицеров. Спираль насилия раскручивалась.

Особую роль в этой драме играли черные африканцы. Китченер вооружил около 30 тысяч туземцев, дав им винтовки Мартини-Генри, чтобы охранять блокгаузы и служить разведчиками. Для буров это было нарушением всех табу. Буры боялись восстания зулусов и других больше, чем британцев. И не зря. Вооруженные отряды африканцев нападали на изолированные бурские фермы, сводя старые счеты за годы угнетения. Резня в Холмакрансе (Holkrans) в мае 1902 года, когда зулусы вырезали спящий бурский отряд (56 убитых), стала шоком. Это показало бурам, что их господству в регионе приходит конец. Британия выпустила джинна из бутылки, вооружив черных, и последствия этого решения аукнутся в будущем...

К весне 1902 года ситуация стала критической. Бурские генералы встретились, чтобы обсудить положение. Картина была мрачной. Трансвааль и Оранжевая республика были разорены. 30 тысяч ферм сожжено. Скот уничтожен. 26 тысяч женщин и детей погибли в лагерях. Коммандос таяли. У них кончились лошади. Многие воевали пешком («kakieboere» — пешие буры), что было позором для нации всадников. Патронов не хватало. Люди голодали. Но самое главное — моральный дух начал трещать. Надежда на вмешательство Европы рухнула. Кайзер Вильгельм слал телеграммы сочувствия, но не прислал ни одной пушки. Россия была далеко. Америка торговала с Англией мулами и консервами. Буры поняли, что они одни во Вселенной.

И все же, были те, кто хотел воевать дальше. Ян Смэтс совершил дерзкий рейд в Капскую колонию, дойдя почти до Атлантического океана. Он хотел поднять восстание среди капских голландцев. Его отряд прошел 2000 километров, питаясь дикими фруктами и мясом черепах, одетые в мешки. Это был подвиг человеческой выносливости, «Анабасис» XX века. Но восстание не началось. Капские буры сочувствовали, но боялись потерять свои богатые фермы. Смэтс понял: война проиграна. Продолжение сопротивления приведет к полному геноциду бурского народа.

В лагерях «bittereinders» шли яростные споры. Фанатики кричали: «Свобода или смерть!». Прагматики (Бота, Смэтс) говорили: «Если мы умрем все, кто останется, чтобы возродить нацию? Мы должны выжить ради будущего». Это был страшный выбор. Сдаться — значит предать клятву, предать погибших товарищей, предать детей в лагерях. Не сдаться — значит обречь народ на гибель.

Китченер, чувствуя, что враг сломлен, предложил переговоры. Он был готов к уступкам, лишь бы закончить эту проклятую войну, которая стоила казне миллионы фунтов в неделю и оказалась самой дорогой войной, которую когда-либо вели англичане. Как капиталисты, они все считали на деньги, а вовсе не на жизни (как для буров война была вопросом жизни). Встреча была назначена в Веринихинге.

В эти последние дни войны природа словно оплакивала происходящее. Дожди заливали вельд. Холодный ветер с Драконовых гор пронизывал до костей людей в лохмотьях. Бурский всадник, сидящий у последнего костра, поджаривающий кусок мяса мула на штыке, смотрел в огонь и видел там не славу, а пепел. Его мир сгорел. Его Библия была закопчена дымом пожаров. Его семья была в могиле или за колючей проволокой. У него осталась только винтовка и гордость. И скоро ему придется отдать и винтовку. Экзистенциальный трагизм момента был в осознании конца истории. Патриархальный бурский мир уходил в небытие, уступая место миру золота, машин, колючей проволоки и имперской бюрократии. Бог отвернулся от своего избранного народа, или, может быть, народ просто не понял замысла Божьего. Кто знает... У самых категоричных, во всяком случае, вроде упомянутых ранее Майнлендера, Банзена и Линдсея, не было утешительных слов.

Глава 8. Одиссея сирот вельда

Весна 1902 года пришла в Южную Африку, но не принесла облегчения. Пока генералы в Веринихинге спорили о судьбах нации, за колючей проволокой лагерей разыгрывалась тихая, незаметная драма, последствия которой будут ощущаться десятилетиями. Это была драма детей, потерявших не только дом и родителей, но и само детство. Поколение, рожденное под звуки выстрелов и выросшее в тени виселиц, оказалось выброшенным на обочину истории. Для этих маленьких оборвышей с глазами стариков война не закончилась с подписанием мирного договора. Она просто перешла из фазы физического выживания в фазу душевного увечья.

Концлагерь Блумфонтейн, прозванный «городом теней», стал квинтэссенцией этого детского горя. Здесь, среди бесконечных рядов серых палаток, бродили стайки детей-сирот. Их отцы погибли в коммандос или томились в плену на Цейлоне. Их матери умерли от кори или тифа, не выдержав голода и горя. Эти дети были никому не нужны. Британская администрация, перегруженная проблемами снабжения, едва справлялась с живыми взрослыми, до сирот ей не было дела. Их сгоняли в отдельные палатки, часто без присмотра, где они жили по законам волчьей стаи.

Старшие заботились о младших, как умели. Семилетние девочки становились матерями для двухлетних братьев, стирая их тряпье в ледяной воде, выпрашивая еду у солдат, защищая от побоев. Голод превратил их в маленьких зверьков. Они научились воровать — кусок сахара, банку сгущенки, горсть угля. Они научились врать, чтобы выжить. Они научились не плакать, потому что слезы — это лишняя трата воды и сил. Война въелась в их подкорку, стала их единственной реальностью.

Специфика «быта» этих детей поражала своей жестокой простотой. Спали вповалку, согревая друг друга телами. Ели из одной миски руками. Вши были их постоянными спутниками. Чесотка разъедала кожу. Но самым страшным врагом была психологическая травма. Многие из них видели смерть своих матерей. Они видели, как тела заворачивают в одеяла и уносят на тележках. Они видели, как солдаты сжигают их дома, убивают их собак. Эти образы застыли в их памяти, как фотографии. Дети перестали говорить. Они смотрели на мир пустыми, немигающими глазами, в которых отражалась бездна...

В лагере Ирене произошел случай, ставший легендой. Мальчик лет десяти, Якоб, каждый день приходил к проволочному заграждению и часами смотрел в степь. Он ждал отца. Солдаты смеялись над ним, иногда бросали ему галеты. Но однажды пришел обоз с пленными. Якоб узнал в одном из изможденных, бородатых мужчин своего отца. Он бросился к проволоке с криком. Отец увидел его, но конвой отогнал мальчика прикладами. Они так и не поговорили. Отца отправили на Бермуды, где он умер от лихорадки. Якоб перестал есть и умер через месяц. Врачи записали причину смерти: «истощение». Но старые бурские женщины говорили: «У него разорвалось сердце».

Особую категорию составляли дети «hensoppers» — предателей. Их ненавидели все. Даже другие дети в лагере. Их били, их палатки забрасывали камнями. Они были изгоями среди изгоев. Неся на себе клеймо греха отцов, они росли в атмосфере тотальной ненависти. Это породило в них озлобленность и желание отомстить всему свету. Многие из них потом станут самыми жестокими полицейскими и надзирателями в системе апартеида, вымещая свои детские обиды на чернокожих.

Но были и светлые моменты, похожие на чудеса. Эмили Хобхаус организовала в лагерях импровизированные школы. В дырявых палатках, сидя на ящиках из-под снарядов, дети учились читать и писать. Учебников не было, писали углем на досках от ящиков. Учителями были выжившие женщины. Они учили детей не только грамоте, но и истории, и религии. Они рассказывали им о Великом Треке, о битве на Кровавой реке. Они учили их гордиться тем, что они буры. Именно там, в этих школах за колючей проволокой, ковалась душа будущей нации. Дети учили псалмы, и их тонкие голоса, поющие «Бог — наша крепость», разносились над лагерем, заставляя замолкать даже грубых охранников.

Однако для многих образование пришло слишком поздно. Интеллектуальное развитие целого поколения было заторможено. Недоедание в раннем возрасте привело к физическому и умственному отставанию. «Лагерные дети» (kampkinders) часто были низкорослыми, болезненными, с плохими зубами и костями. Это было физическое клеймо войны, которое они несли всю жизнь.

Судьба черных детей была еще трагичнее. В лагерях для туземцев смертность среди детей достигала 80%. Их просто не кормили. Младенцы умирали от голода на руках у матерей, у которых пропало молоко. Их никто не учил, никто не лечил. Они умирали безымянными, и их кости просто сбрасывали в ямы с негашеной известью. История не сохранила их имен, но их молчаливый крик вплетен в ткань этой войны так же прочно, как и крик белых детей.

Когда война закончилась и лагеря открыли, началась новая одиссея. Тысячи сирот оказались на улице. Их фермы были сожжены, родственники погибли. Куда им идти? Церковь и благотворительные организации пытались помочь, создавая приюты. Но приюты были переполнены. Многие дети остались беспризорниками. Они бродили по разрушенной стране, сбиваясь в банды, воруя, попрошайничая.

Для буров, нации, где семья была священна, это было национальной катастрофой. Потерять поколение — значит потерять будущее. Пасторы с амвонов призывали усыновлять сирот. И многие простые фермеры, сами потерявшие все, брали чужих детей в свои семьи. Это было актом высшего милосердия и национальной солидарности. Дети обретали новые дома, но память о лагерях оставалась с ними навсегда...

Экзистенциальный трагизм «сирот вельда» заключался в том, что они выжили физически, но умерли эмоционально. Они разучились радоваться. Они выросли суровыми, молчаливыми людьми с тяжелым взглядом. В их душах поселился страх голода и недоверие к англичанам. Именно это поколение, когда вырастет, станет костяком Национальной партии. Они построят памятник женщинам и детям в Блумфонтейне, но в основании этого памятника будет лежать не только скорбь, но и жажда реванша. Они поклянутся: «Никогда больше». И это «никогда больше» приведет к созданию жесткого, военизированного государства, которое будет защищать себя любой ценой, не считаясь с правами других.

Одиссея сирот не закончилась в 1902 году. Она продолжилась в их снах, в их песнях, в их политике. Война украла у них детство, и они потратили всю жизнь, пытаясь заполнить эту пустоту, часто заполняя её жесткостью и фанатизмом. Маленькая Лиззи ван Зейл умерла, но тысячи других Лиззи и Якобов выжили, чтобы нести свой крест дальше, превращая свою боль в фундамент новой нации. И эта нация, рожденная в муках лагерей, не могла быть мягкой и доброй. Она была выкована из железа и крови, и её сердце было покрыто шрамами, которые не заживают...

Глава 9. Конец коммандос: Сумерки богов

К маю 1902 года вельд, некогда полный жизни и надежд, превратился в кладбище бурских амбиций. Стратегия «выжженной земли» лорда Китченера сработала. Страна была мертва. Не было больше ферм, где можно было бы найти кусок хлеба или сменить загнанную лошадь. Не было полей с кукурузой, не было стад овец. Была только черная, обугленная земля, скелеты сожженных домов, торчащие как гнилые зубы, и бесконечные ряды колючей проволоки, режущие горизонт на ломти. В этом постапокалиптическом пейзаже доживали свои последние дни остатки легендарных коммандос — «bittereinders».

Их было не более 20 тысяч — горстка упрямцев против четверти миллиона британских штыков. Но это были уже не те бравые ополченцы, что начинали войну в 1899-м. Это были тени. Люди, одетые в лохмотья, сшитые из мешков и шкур, с лицами, почерневшими от солнца и грязи, с глазами, горящими лихорадочным блеском голода и фанатизма. У них кончилось все: еда, патроны, лошади, надежда. Осталась только гордость и винтовка. Многие сражались пешком, так как лошади пали от бескормицы. «Пеший бур» — это оксюморон, трагедия для нации всадников, символ крайнего падения.

Генерал Ян Смэтс, вернувшийся из своего эпического рейда в Капскую колонию, увидел эту картину и ужаснулся. Он понял: армия превратилась в банду бродяг. Дисциплина держалась на честном слове и авторитете командиров. Люди были на грани физического истощения. Цинга и дизентерия косили ряды эффективнее британских пуль. Раненых нечем было перевязывать, нечем лечить. Пуля в живот означала долгую, мучительную смерть в кустах, пока товарищи уходят от погони.

Моральное состояние «горьких концов» было сложным сплавом отчаяния и религиозного экстаза. Они верили, что проходят испытание Иова. Бог испытывает их веру, отнимая все земное. Но чем больше они теряли, тем яростнее цеплялись за свою свободу. Сдача в плен рассматривалась как предательство Бога. «Лучше умереть свободным в вельде, чем жить рабом в лагере», — говорили они. Но эта мантра начала давать сбои, когда они узнавали о смерти своих детей в концлагерях. Весть о том, что семья вымирает, ломала самых стойких.

Британцы тем временем затягивали петлю. «Новые облавы» становились все более плотными. Линии блокгаузов сдвигались, загоняя коммандос в «котлы». В одном из таких котлов, в Западном Трансваале, оказался генерал Де ла Рей. Его люди метались между линиями колючей проволоки, как звери в клетке. Ночью прожекторы бронепоездов шарили по степи, выхватывая из темноты фигурки беглецов. Пулеметы «Максим» начинали свою смертельную строчку. Прорываться приходилось по трупам товарищей, повисших на проволоке.

Именно в этот момент, когда, казалось, все кончено, произошло событие, показавшее, что бурский лев еще может кусаться. Битва при Ройвале (Roodewal) 11 апреля 1902 года стала последней крупной атакой бурской кавалерии (вернее, того, что от нее осталось). Генерал Кемп повел 1500 всадников в лобовую атаку на британскую линию. Это было безумие отчаяния. Буры скакали не стреляя, с дикими криками, пытаясь смять англичан массой. Британцы, занявшие оборону на гребне холма, подпустили их на 50 метров и открыли шквальный огонь. Атака захлебнулась в крови. Поле было усеяно трупами людей и лошадей. Это была агония старой тактики, последний вздох героического эпоса. После Ройвала стало ясно: военного решения нет...

В середине мая делегаты от всех бурских отрядов собрались в Веринихинге, чтобы решить судьбу нации. Это было странное собрание. Шестьдесят бородатых, оборванных мужчин, похожих на ветхозаветных пророков, сидели в большом шатре, предоставленном англичанами. Британцы гарантировали им неприкосновенность на время переговоров. Но атмосфера была тяжелой, как свинец.

Споры были яростными. Трансваальцы (Бота, Смэтс, Де ла Рей) выступали за мир. Они были реалистами. Они видели, что страна умирает. «Мы принесли в жертву наших женщин и детей, — говорил Бота со слезами на глазах. — Мы не имеем права требовать от народа собственной погибели». Оранжевая республика (Де Вет, Стейн) была непреклонна. Они хотели воевать до последнего человека. «Что такое нация без независимости? — кричал Де Вет, стуча кулаком по столу. — Это труп! Я скорее умру в седле, чем подпишу позорный мир!». Президент Стейн, больной, едва стоящий на ногах, поддерживал его.

Но тут вмешался Китченер. Он, как циничный торгаш, сыграл на самом больном. Он показал делегатам статистику смертности в концлагерях. Цифры были чудовищными. 27 тысяч погибших. «Если вы продолжите войну еще полгода, — холодно сказал он, — бурской нации больше не будет. Вам некого будет освобождать». Этот аргумент стал решающим. Даже железный Де Вет дрогнул. Он понял, что его упрямство убивает тех, кого он клялся защищать.

31 мая 1902 года, незадолго до полуночи, в Претории, в доме Мелроуз-хаус, был подписан мирный договор. Договор, который положил конец независимости двух республик. Буры признавали власть британского короля Эдуарда VII. Они сдавали оружие. Взамен Британия обещала восстановить разрушенную страну, вернуть военнопленных с ссыльных островов и выпустить гражданских узников концлагерей.

Церемония сдачи оружия была душераздирающей. По всей стране коммандос выходили из укрытий. Они шли молча, не глядя на победителей. Они бросали свои верные маузеры в общие кучи. Многие плакали. Старые буры целовали приклады своих винтовок, прощаясь с ними, как с живыми существами. Некоторые ломали оружие, чтобы оно не досталось врагу.

В одном из отрядов произошла сцена, описанная позже очевидцем. Молодой бур, отдавая винтовку, сказал британскому офицеру: «Вы забрали мою страну, сожгли мой дом, убили мою жену. Но вы не забрали мою душу. Мой сын отомстит вам». Офицер промолчал. Он понимал, что эта победа — лишь перемирие перед новой, возможно, политической войной.

Для черных африканцев, которые помогали британцам в надежде на получение прав и земли, мирный договор стал предательством. Они надеялись, что «Великая Белая Королева» вознаградит их лояльность. Но Китченер и Милнер цинично пожертвовали интересами черных ради примирения с бурами. Африканцев разоружили и вернули в состояние бесправия. Это предательство заложило фундамент будущего апартеида. Черные поняли: в войне белых они всегда будут лишь инструментом в распрях.

Итог войны для буров был двойственным. С одной стороны — полное военное поражение, потеря государственности, экономическая разруха. С другой — моральная победа. Они, маленькая нация фермеров, три года сдерживали мощь величайшей империи мира. Они заставили Британию умыться кровью и потратить 200 миллионов фунтов стерлингов (гигантская сумма по тем временам). Этот подвиг стал основой нового национального мифа. Буры вышли из войны не сломленными, а закаленными, сплоченными общей болью и общей ненавистью.

В Европе и Америке бурская война вызвала волну сочувствия к побежденным и отвращения к методам британцев. Империя потеряла моральный авторитет. «Методы варварства» Китченера показали, что за фасадом цивилизации скрывается звериный оскал империализма. Буры стали героями для всего мира — Давидом, который проиграл Голиафу, но не сдался духом.

Когда последние бурские всадники, сдав оружие, разъезжались по своим пепелищам, над вельдом опускались сумерки. Это были сумерки богов старого мира. Патриархальная Африка ушла в прошлое. Наступала эра индустриализации, золота, городов и расовых конфликтов. Бурский всадник, силуэт которого таял в закатном мареве, увозил с собой не только горечь поражения, но и семена будущего реванша. Он вернется. Не с винтовкой, а с избирательным бюллетенем, с политической партией, с мрачной воинственной идеологией, густо замешанной на реваншиме. И он вернет себе свою страну, но уже совсем другую, построенную на костях и пепле этой странной, жестокой и героической войны. А пока над вельдом царила тишина, нарушаемая лишь пением ветров в колючей проволоке заброшенных блокгаузов — памятников человеческому безумию...

Послесловие

Июнь 1902 года принес в Южную Африку зиму, но холод, опустившийся на вельд, был не только климатическим. Это был холод пустоты. Мирный договор в Веринихинге, подписанный чернилами, еще не высох, а тысячи бурских мужчин, сдавших свои маузеры и лошадей, начали самый тяжкий путь в своей жизни — путь домой. Только дома больше не было. Возвращение превратилось в хождение по пепелищам, в мрачную экскурсию по кладбищу собственной жизни, где надгробными камнями служили обугленные остовы ферм и скелеты забитого скота, выбеленные солнцем и ветром.

Когда «bittereinders» (те, кто сражался до конца) спускались с гор или выходили из буша, они представляли собой зрелище, достойное кисти Брейгеля. Это были тени людей, обтянутые пергаментной, задубевшей кожей, одетые в лохмотья, сшитые из мешковины и шкур антилоп. Их глаза, привыкшие сканировать горизонт в поисках врага, теперь смотрели под ноги с тупой покорностью. Они шли пешком, так как лошадей у них отобрали победители, или ехали на хромых клячах, которых британцы милостиво позволили оставить. Они шли по земле, которая еще вчера была полем боя, а сегодня стала британской колонией.

То, что они находили на месте своих процветающих хозяйств, повергало в шок даже тех, кто прошел ад Спион-Копа и Паардеберга. Стратегия «выжженной земли» лорда Китченера была проведена с размахом. Вместо уютных белых домов с соломенными крышами (hartbeeshuis) торчали закопченные стены. Фруктовые сады, гордость бурских фермеров, были вырублены под корень. Колодцы засыпаны камнями или отравлены трупами животных. Плотины разрушены. Даже вековые деревья, дававшие тень поколениям, были спилены или сожжены. Это был пейзаж лунной пустыни, где сама природа казалась мертвой.

Экзистенциальный трагизм момента заключался в полной потере идентичности. Бур (Boer) означает «фермер». Без земли, без скота, без дома он переставал быть собой. Он становился бродягой, парией на собственной земле. Мужчины стояли перед руинами своих домов, сжимая кулаки в бессильной ярости, и не знали, с чего начать. Как пахать землю без плуга и волов? Где взять зерно? Чем кормить семью, которая скоро вернется из концлагеря (если вернется)?

Возвращение женщин и детей из лагерей стало вторым актом этой трагедии. Британская администрация начала процесс репатриации, но он был хаотичным и унизительным. Изможденных, больных женщин высаживали на ближайшей железнодорожной станции, давали палатку, мешок муки и банку консервов, и говорили: «Идите домой». И они шли. Километры по зимней степи, неся на руках детей, если те были совсем крохи, или ведя за руку сирот.

Встреча мужей и жен на пепелищах была сценой немой скорби. Не было радостных объятий, не было слез счастья. Были слезы боли. Мужчины видели своих жен поседевшими, постаревшими на двадцать лет. Женщины видели своих мужей сломленными. Горе стало фундаментом новой жизни, цементом, скрепившим выживших в монолит молчаливой ненависти.

Быт первых послевоенных месяцев напоминал жизнь первобытных людей. Семьи жили в палатках, выданных британцами, или в шалашах, построенных из обломков сгоревшего дома. Ели то, что удавалось найти или выпросить у оккупационных властей. Гордые буры, привыкшие быть хозяевами, вынуждены были стоять в очередях за подачками от тех, кто сжег их дома. Эта унизительная зависимость от милости победителя ломала хребет нации сильнее, чем военное поражение. Люди собирали кости павших животных, чтобы сдать их на переработку за копейки. Они охотились на сурикатов и дикобразов. Голод был постоянным гостем у костра.

Социальная ткань бурского общества, некогда такая прочная, трещала по швам. Война расколола народ на два непримиримых лагеря: «bittereinders» (сражавшихся до конца) и «hensoppers» (сдавшихся) вместе с «National Scouts» (предателями, служившими британцам). Возвращение к мирной жизни обострило этот конфликт до предела. Предатели возвращались на свои фермы (часто менее пострадавшие, так как британцы их щадили) с деньгами в карманах — платой за Иудин грех. Ветераны возвращались нищими.

Ненависть выплеснулась в повседневную жизнь. «Национальных скаутов» бойкотировали. С ними не здоровались, им не продавали товары в бурских лавках, их дочерей не звали на танцы. Но самым страшным ударом стало отлучение от церкви. Голландская реформатская церковь (Nederduitse Gereformeerde Kerk), духовный стержень народа, заняла жесткую позицию. Пасторы отказывались причащать предателей, крестить их детей и отпевать их покойников. Во время воскресных служб, если в церковь входил бывший «скаут», все «bittereinders» вставали и демонстративно выходили. Это был социальный остракизм, гражданская казнь. Предатели жили в атмосфере тотальной изоляции, проклятые своим народом и презираемые англичанами, которым они больше были не нужны.

Особую главу в этой летописи страданий занимала судьба «bywoners» — бедных белых арендаторов, не имевших собственной земли. Война уничтожила их полностью. Фермеры, на чьей земле они жили раньше, сами разорились и больше не могли их содержать. Тысячи этих людей оказались выброшены на улицу. Они стекались в города, образуя трущобы, полные нищеты и всех атрибутов дна. Так родилась «проблема белых бедняков» (Poor White Problem), которая будет терзать Южную Африку полвека. Гордые потомки первопроходцев превращались в люмпенов, конкурирующих за кусок хлеба с чернокожими рабочими, что лишь подогревало расовую ненависть.

Кстати, о черных. Для коренного населения конец войны стал очередным, горьким разочарованием. Тысячи африканцев, служивших британцам погонщиками, разведчиками и охранниками, надеялись, что победа «Великой Белой Королевы» принесет им свободу и возвращение земель, отнятых бурами. Но британская realpolitik была цинична. Чтобы умиротворить побежденных буров, Лондон решил пожертвовать интересами черных союзников.

Разоружение черных отрядов проходило жестко. У африканцев отобрали винтовки, не заплатив обещанного жалованья или выдав жалкие гроши. Их просто выгнали обратно в краали или заставили вернуться на фермы к своим старым хозяевам-бурам, но теперь уже на условиях еще более жестких. Буры, вернувшись, вымещали злобу за поражение на своих черных слугах. Законы о пропусках (pass laws) были ужесточены. Чернокожие поняли страшную истину: в колониальной системе белый всегда договорится с белым за счет черного. Эта предательская политика заложила динамит под фундамент будущего Союза Южной Африки.

Лорд Альфред Милнер, верховный комиссар и архитектор послевоенного устройства, мечтал о создании «британской Южной Африки». Он запустил программу англиканизации. В школы завозились учителя из Англии, преподавание на голландском (африкаанс) запрещалось или ограничивалось. Детям запрещали говорить на родном языке даже на переменах, вешая на шею позорные таблички «I must speak English». Милнер надеялся растворить бурскую идентичность в море британской культуры.

Но эффект оказался обратным. Давление вызвало сопротивление. Язык стал знаменем борьбы. В подвалах и разрушенных гостиных создавались тайные школы («CNO schools» — христианского национального образования). Поэты и писатели, такие как Эжен Маре и Луи Лейпольдт, начали писать пронзительные стихи на африкаанс, воспевая страдания народа и красоту вельда. Именно на пепелищах 1902 года родился африкаанс как литературный язык, язык скорби и возрождения. Культурное сопротивление оказалось сильнее военного.

Психологическое состояние нации в этот период можно описать как коллективную депрессию, смешанную с паранойей. Люди стали молчаливыми. Смех исчез из бурских домов. Мужчины сидели на крылечках своих времянок, куря трубки и глядя в одну точку часами. Это был «синдром вельда» — неспособность адаптироваться к мирной жизни после трех лет адреналина и свободы. Многие так и не смогли вернуться к плугу. Они спивались или отправлялись бродяжничать.

Но были и те, кто нашел выход в политике. Генералы Бота, Смэтс и Герцог, сменив маузеры на сюртуки, начали новую битву — битву за умы. Они ездили по стране, выступали на митингах, призывая народ к единству. «Мы проиграли войну, но мы выиграем мир!», — вещал Ян Смэтс. Они создавали политические партии, вроде «Het Volk» в Трансваале, готовясь взять реванш парламентским путем. Они понимали, что демография на их стороне, и что рано или поздно Британия даст им самоуправление.

Зима 1902 года была долгой и суровой. Ветер свистел в дырах палаток, раздувая угли в очагах. Но под этим пеплом уже тлели угли новой жизни. Бурский народ, униженный, ограбленный, лишенный государственности, не умер. Он сжался, как пружина, накопив колоссальную потенциальную энергию обиды и ресентимента. Эта энергия будет искать выход и найдет его в создании жесткой, замкнутой на себя этнократии, который через полвека построит стены военизированной хунты, чтобы защитить себя от внешнего мира, который так жестоко с ним обошелся. Это были просто фермеры, которых угораздило на своих землях найти огромные залежи золота и алмазов, которые им были и даром не нужны, но обрекли их на гибель, ибо привлекли алчные взгляды Вавилона, стокновение с которым было столь же гибельно, сколь и неизбежно...

Бурский народ, переживший геноцид в лагерях, унижение и потерю родины, не вынес из этого опыта урока сострадания. Наоборот, страдание ожесточило его, сделало параноидальным. Логика была проста и ужасна: «Нас чуть не уничтожили, потому что мы были слабы и разобщены. Чтобы выжить, мы должны быть сильными, едиными и безжалостными. Мы должны построить крепость, в которую никто не проникнет».

Апартеид не был изобретен в 1948 году. Его кирпичи были заложены именно тогда, в 1902–1910 годах. Законы о пропусках, разделение труда по признаку происхождения, территориальная сегрегация — все это начало оформляться в законы сразу после войны. Каждая бурская ферма превратилась в микро-крепость. Каждый бурский мальчик с детства учился стрелять, как будто готовясь всю жизнь отбиваться от каких-то чужаков, что было если не параноидально, то симптоматично...

А что же те, кто лежал в безымянных могилах лагерей? Их тени незримо присутствовали на заседаниях парламента. Политики постоянно апеллировали к «священной памяти мучеников», оправдывая любую жестокость необходимостью защиты нации, за которую было заплачено такой дорогой ценой. История Бурской войны не закончилась в 1902 году и даже не в 1910-м. Она продолжилась в кровавом подавлении восстания зулусов в 1906 году, в расстреле шахтеров в 1922-м, в приходе к власти правой партии в 1948-м, в расстреле в Шарпевиле и восстании в Соуэто. Эхо выстрелов на Спион-Копе и плач детей в Блумфонтейне резонировали в Южной Африке весь XX век. Это нельзя оправдать, конечно, но это можно понять до самой глубины...

Великий парадокс Бурских республик и их удивительной государственности заключался в том, что строя крепость, они в какой-то неуловимый миг создали... клетку, свое собственное заточение, как будто из темных энергий собственного страха и ненависти. И когда последний бурский «bittereinder» умирал в своей постели много лет спустя, он, возможно, даже думал, что победил. Ведь флаг его Отчизны развевался над страной, его народ не был растворен в чужаках, а его язык не был вытеснен английским и звучал в церквях и школах. Но что же гложило его подспудно? Ведь был когда-то он свободным буром, и его владеньями было все. что видел его взор по всей линии горизонта. И променял он свободу вельда на свою крепость — крепость или темницу, как назвать...

А хуже всего то, что колючая проволока Китченера проползла по всему бурскому народу, разделив его жестоко и кроваво. Кто помнит сейчас об этом?..