Глава 1. Сотворение Протея: Биологический императив и бунт против формы в ранней метафизике Аскольда Якубовского
В обширном и, казалось бы, хорошо картографированном ландшафте советской научно-фантастической литературы фигура Аскольда Павловича Якубовского (1927-1983), которого можно в некотором приближении назвать русским Дэвидом Линдсеем, возвышается подобно странному, причудливо разросшемуся коралловому рифу посреди строго расчерченных бетонных космодромов. В то время как братья Стругацкие исследовали социологические тупики грядущего, а Иван Ефремов воспевал античную красоту и нравственную чистоту человека коммунистического завтра, Якубовский, будучи профессиональным геологом и натуралистом, совершил радикальный метафизический поворот, который остался непонятым многими современниками, но который сегодня выглядит пугающе пророческим. С самого начала своего творческого пути, с первых рассказов конца 1960-х и знаковой повести «Аргус-12», Якубовский заявил о себе как о философе «биологического монизма», отвергнув «сухой» технократизм в пользу «мокрой», висцеральной, пульсирующей эстетики жизни. Его философия начинается с бунта против самой священной догмы антропоцентризма — неприкосновенности человеческой формы.
В основе ранней метафизики Якубовского лежит фундаментальное сомнение в том, что Homo Sapiens в его нынешнем биологическом виде является венцом эволюции. Для большинства советских фантастов человек был константой: менялись ракеты, менялись общественные формации, но две руки, две ноги и голова оставались неизменным эталоном, который нужно было пронести через звезды. Якубовский же посмотрел на человека глазами палеонтолога и генного инженера: он увидел не завершенный шедевр, а временный набросок, черновик, который природа наспех склеила для условий земной гравитации и кислородной атмосферы. И если мы собираемся идти во Вселенную, этот черновик нужно переписать. Отсюда рождается его ключевая концепция — концепция «направленной мутации» или «автоэволюции». В отличие от западного трансгуманизма, который часто мечтает о загрузке сознания в компьютер (избавление от тела), Якубовский мечтает о бесконечном усложнении и трансформации самого тела. Он не хочет уходить в «цифру» или чистый дух; он хочет погрузиться в материю еще глубже, сделать ее умной, пластичной, универсальной.
Повесть «Аргус-12» (1972) становится манифестом этого мировоззрения. Конфликт произведения строится вокруг группы ученых-генетиков, работающих в системе «Аргус», которые решают сложнейшую задачу колонизации иных миров. Традиционный путь (путь Кларка или Азимова) — это терраформирование: создание скафандров, куполов, генераторов кислорода, то есть изменение среды под слабого человека. Якубовский через своих героев провозглашает иной путь: изменение человека под среду. Это переворот этической и онтологической парадигмы. Зачем тащить с собой «хрупкий земной аквариум», если можно отрастить жабры, изменить химизм крови, перестроить кости?
«Человек — это не статика. Это вектор. Мы привыкли считать свое тело храмом, но это всего лишь скафандр, выданный нам природой. И этот скафандр устарел. Мы имеем право, более того — мы обязаны скроить себе новые одежды для новых миров». — Эта мысль (реконструкция кредо его героев) пронизывает текст. Метафизика Якубовского здесь выступает как форма предельного функционализма, переходящего в эстетический экстаз. Он описывает мутантов, созданных для тяжелых планет, не как уродцев (как это делал Уэллс в «Острове доктора Моро»), а как совершенные, мощные машины выживания. У них меняется цвет кожи, форма конечностей, структура глаз, но в этом Якубовский видит дикую, яростную красоту. Он вводит категорию «биологической целесообразности» как высшего критерия красоты. То, что выживает и эффективно функционирует, — прекрасно.
В этом раннем периоде Якубовский формулирует еще одну важную идею: противопоставление «мертвой» механики и «живой» биотехнологии. Он одним из первых в мировой фантастике начал последовательно развивать тему биопанка. Металл ржавеет, электроника ломается, мертвая материя не способна к саморемонту. Живая материя, напротив, обладает свойством регенерации и адаптации. В рассказах Якубовского космические корабли часто не строят, а выращивают. Компьютеры — это не наборы микросхем, а гигантские нейронные узлы, плавающие в питательных растворах.
«Зачем паять контакты, когда нерв срастается сам? Зачем лить бетон, когда коралл растет крепче камня?» — Эта философия «живой технологии» имеет глубокие метафизические корни. Якубовский интуитивно чувствует, что Вселенная не механистична (как часы Ньютона), а органична. Она растет, а не тикает. И чтобы покорить такую Вселенную, человек должен отказаться от механистического мышления и вернуться к биологическим истокам, но на новом витке спирали. Ученый у Якубовского — это не инженер, это Демиург, Садовник, выращивающий новые формы бытия.
Важнейшим аспектом метафизики Якубовского является сенсорное восприятие реальности. Он, пожалуй, самый «тактильный» и «обонятельный» писатель советской фантастики. Его тексты перенасыщены описаниями запахов, фактур, цветов. Мир познается не через абстрактные формулы, а через прямое соприкосновение нервных окончаний с материей. В «Аргусе-12» и других ранних вещах («Мээф», «Прозрачные») герои обладают расширенным сенсориумом. Они видят в инфракрасном спектре, чувствуют магнитные поля, ощущают химический состав атмосферы на вкус. Это не просто суперспособности; это гносеологическая позиция. Якубовский утверждает, что понять Иное можно только почувствовав его. Интеллект, оторванный от чувств, бесплоден. Истинное знание — это симпатическая магия, слияние субъекта и объекта. Когда его герой-мутант ступает на поверхность чужой планеты, он не анализирует ее — он проживает ее всей поверхностью своей измененной кожи.
Здесь мы подходим к понятию «Протеизма». Протей — древнегреческое божество моря, способное принимать любые обличия. Для Якубовского это идеал будущего человечества. Застывшая форма — это смерть. Жизнь — это текучесть. В рассказе «Мээф» (1970) эта идея достигает своего апогея. Космонавты встречают на другой планете не гуманоидов, а разумную протоплазму, способную менять форму и вступать в прямой биологический контакт. Этот «Мээф» — не враг, не монстр, а партнер. Контакт происходит не через обмен математическими кодами (как мечтал Лем или Саган), а через физическое слияние, обмен биомассой и памятью. Это пугающая для обывателя, но священная для Якубовского идея: границы «Я» должны быть разрушены. Индивидуализм — это тупик. Будущее — за симбиозом.
Однако в ранних работах этот оптимизм еще носит оттенок «покорения природы». Герои Якубовского, при всей их любви к биологии, все же действуют с позиций силы. Они — творцы, они кроят и перешивают жизнь по своему усмотрению. В этом чувствуется влияние эпохи: советский человек — хозяин природы. Но у Якубовского это хозяйствование переходит в нечто мистическое. Ученый, создающий новую форму жизни, испытывает экстаз, близкий к религиозному. Он прикасается к тайне творения. Но в этом же кроется и трагедия: создавая «сверхлюдей», ученые обрекают их на одиночество. Мутант уже не принадлежит человечеству, он — пария, изгнанник. В «Аргусе-12» звучит нота глубокой печали: те, кто откроет нам звезды, перестанут быть людьми в нашем понимании. Мы будем смотреть на них со страхом и отвращением, а они будут смотреть на нас с жалостью, как на ископаемых предков.
Якубовский также переосмысливает понятие времени и эволюции. Для него эволюция — это не медленный процесс накопления случайных изменений (дарвинизм), а взрывной, творческий акт воли (ламаркизм на стероидах генной инженерии). Время можно сжать. Можно за одно поколение пройти путь, который природа проходила за миллионы лет. Это метафизика нетерпения. Якубовский, живший в эпоху стремительного научного прогресса, переносил этот темп на биологию. Его вселенная бурлит. В ней нет застоя. Даже камни у него кажутся живыми (в геологических рассказах он часто одушевляет недра). Панпсихизм — скрытая черта его философии: всё вокруг потенциально живо, всё жаждет обрести голос и форму.
Таким образом, в начале своего пути Аскольд Якубовский формулирует тезис: Человек должен стать Богом, но не Богом духа, а Богом плоти. Он должен взять эволюцию в свои руки и превратить свое тело в универсальный инструмент познания Вселенной. Это метафизика беспредельной пластичности, где нет ничего запретного, кроме остановки. Статика — это грех. Изменение — это добродетель. Человек будущего — это текучая ртуть, принимающая форму сосуда, в который ее налила Вселенная.
Но уже в этих ранних текстах зреет зерно тревоги, которое прорастет позже. Если мы можем менять форму бесконечно, то что остается от нас? Где тот стержень, который делает нас людьми? Якубовский пока отмахивается от этого вопроса, увлеченный блеском биолюминесцентных огней и мощью выращенных в пробирке мышц. Он опьянен возможностями. Его метафизика на этом этапе — это гимн витальности, гимн жизни, которая вырывается из оков земной гравитации и человеческой морали, чтобы заполнить собой пустоту космоса. Он рисует космос не как холодную пустоту, а как питательную среду, ждущую своего сеятеля. И этот сеятель придет не в скафандре из титана, а в собственной, переливающейся всеми цветами спектра, неуязвимой шкуре. Так начинается великий эксперимент Якубовского по расчеловечиванию человека ради его спасения.
Глава 2. Искушение панпсихизмом и растворение «Я» в океане. Зрелая метафизика контакта
По мере того как Аскольд Якубовский углублялся в дебри своей фантастической вселенной, первоначальный оптимизм генного инженера-демиурга начинал уступать место более сложной, мрачной и глубокой философии. Если в «Аргусе-12» мутация была инструментом покорения космоса, актом воли человека-творца, то в зрелых произведениях 1970-х годов, таких как «Мээф», «Прозрачные» и ряд рассказов этого периода, акцент смещается. Теперь Якубовский задается вопросом: а что происходит с сознанием, когда оно оказывается запертым в теле, радикально отличном от человеческого? Или, что еще страшнее и притягательнее, когда оно растворяется в коллективном разуме или в самой среде? В этой фазе метафизика Якубовского эволюционирует от «технологического биопанка» к своего рода «материалистическому мистицизму» и панпсихизму.
Центральной темой становится проницаемость границ личности. В западной традиции (и у Лема, и у Кларка) индивидуальное сознание («Cogito») — это неприступная крепость. Контакт — это перестукивание между двумя крепостями. Якубовский же начинает разрушать стены этой крепости. В повести «Мээф» (1970) эта идея выражена с предельной ясностью. Земляне сталкиваются с инопланетной формой жизни — разумной плазмой, способной менять форму. Но самое главное не в форме, а в способе взаимодействия. Мээф не просто «разговаривает», он вступает в симбиоз. Он проникает в человека, и человек проникает в него. Это не поглощение (как в хорроре «Нечто»), а именно слияние, где две психики накладываются друг на друга, создавая новое качество.
Якубовский здесь нащупывает метафизику «жидкого сознания». Он предполагает, что жесткая фиксация «Я» — это атавизм, свойственный твердым телам и изолированным организмам. На более высоких ступенях эволюции сознание должно стать текучим, способным перетекать из одной формы в другую, смешиваться с другими сознаниями и возвращаться обратно обогащенным.
«Одиночество — это болезнь твердых тел. Вода не знает одиночества, потому что капля всегда часть океана».
В рассказе «Прозрачник» Якубовский идет еще дальше. Он описывает существ, которые настолько слились со своей средой обитания, что стали буквально невидимыми, прозрачными. Они не строят цивилизацию в нашем понимании (города, машины), потому что им не нужно отгораживаться от природы. Они есть природа, осознавшая себя. Это радикальный экологический манифест. Якубовский критикует «техносферу» как костыль для инвалидов. Истинное могущество — это не строить стены, а стать ветром, который сквозь них проходит. «Прозрачные» живут в состоянии перманентного экстаза слияния с миром. Для них каждый луч солнца, каждый порыв ветра — это акт любви и познания. Якубовский описывает это состояние языком, близким к религиозному откровению, но оставаясь в рамках материализма: это биохимический резонанс, идеальная настройка рецепторов.
В этот период в творчестве Якубовского усиливается мотив панпсихизма — идеи о том, что психика разлита во всей природе, от камня до звезды, просто в разной степени концентрации. Как геолог, Якубовский много времени проводил в экспедициях, наедине с тайгой и горами. Этот опыт «молчаливого диалога» с неживой природой просачивается в его тексты. В рассказе «Голос» он исследует идею о том, что планетарные магнитные поля или геологические пласты могут обладать своего рода медленным, тяжелым сознанием. Человек для них — лишь мелкая, суетливая искра. Контакт с таким разумом опасен не из-за агрессии, а из-за разницы масштабов. Человеческое «Я» может просто сгореть, прикоснувшись к «Мы» горного хребта.
Но самая интересная трансформация происходит с понятием «тела». В ранних текстах тело было инструментом (скафандром). Теперь тело становится интерфейсом и языком. Якубовский пишет о «языке прикосновений», о передаче информации через химические маркеры, через изменение цвета кожи. Он мечтает о коммуникации, которая минует ложь слов. Слова абстрактны, они оторваны от реальности. Биохимический сигнал честен. Если организм выбрасывает в кровь гормон страха или любви, это невозможно подделать. «Слова — это сухая шелуха. Истина пахнет мускусом, йодом и кровью. Мы научились лгать голосом, но мы не умеем лгать запахом».
Якубовский ищет «Новую Искренность» через биологию. Его герои-мутанты или симбионты часто немы, или пользуются телепатией, основанной на биополях. Это возвращение к довербальному, животному состоянию, но на сверхсознательном уровне. Однако за этим экстазом слияния начинает проступать тень ужаса. Ужаса потери человеческого облика не внешне, а внутренне. В повести «Купол Галактики» (1976) Якубовский описывает общество будущего, где люди достигли невероятных высот в биотехнологиях, но потеряли что-то важное. Мир стал слишком пластичным. Если ты можешь быть кем угодно, ты никто. Если ты можешь слиться с кем угодно, где границы твоей ответственности? Якубовский начинает подозревать, что «твердое Я», которое он так яростно деконструировал, все же необходимо для этики. Без четких границ личности любовь превращается в поглощение, а дружба — в растворение.
Здесь метафизика Якубовского вступает в конфликт с самой собой. С одной стороны, его тянет в океан безличного блаженства (как буддиста в Нирвану). С другой стороны, как европейский человек и писатель, он ценит драму индивидуальности. Этот конфликт рождает напряжение его лучших текстов. Герои колеблются на пороге трансформации. Сделать шаг — значит обрести бессмертие и всезнание, но потерять имя и память о том, кем ты был. Не сделать шаг — значит остаться ограниченным, смертным, одиноким человеком. Якубовский, в отличие от Кларка (который однозначно выбирает шаг вперед), оставляет этот вопрос открытым. Он показывает, что цена эволюции — это смерть души в ее старом понимании.
Еще один важный аспект зрелой метафизики — эстетизация боли и уродства. В традиционной эстетике красивое — это гармоничное, правильное. Якубовский вводит эстетику тератологии (науки об уродствах). Для него шрам, нарост, асимметрия — это следы борьбы жизни с энтропией, а значит, они прекрасны. В рассказе «Сердце Спрута» он описывает существ, которые с нашей точки зрения чудовищны, но он заставляет читателя увидеть в их строении целесообразность и мощь. «Красота — это не гладкая кожа. Красота — это функциональность, доведенная до абсурда, до крика». Он учит читателя любить монстра внутри себя. Это глубоко психологично: принятие своей «теневой», животной стороны.
В рассказах этого периода также появляется тема «памяти материи». Якубовский предполагает, что ДНК хранит не только информацию о цвете глаз, но и память предков, память эволюции. Его герои, подвергаясь мутациям, иногда проваливаются в архаичные слои сознания, вспоминая, каково это — быть рыбой, ящером, амебой. Это юнгианство, переведенное на язык генетики. Человек носит в себе весь путь жизни на Земле. И пробуждение этой глубинной памяти может быть как даром, так и проклятием, сводящим с ума. Мы все — матрешки, внутри которых сидят древние звери. И Якубовский выпускает их наружу.
Интересно, как меняется роль ученого-демиурга. Если в «Аргусе-12» ученый был уверенным в себе творцом, то теперь он часто становится жертвой собственного творения или наблюдателем, который понимает, что жизнь мудрее и страшнее его планов. Природа всегда вносит свои коррективы. Созданный мутант может оказаться не послушным инструментом, а существом со своей, чуждой моралью. Тема «бунта Голема» у Якубовского решается не как война машин (как в «Терминаторе»), а как экологическая катастрофа: новая жизнь вытесняет старую просто потому, что она витальнее.
Таким образом, мы видим, как Якубовский переходит от механики мутаций к философии симбиоза. Он создает модель Вселенной, где разум не противостоит материи, а является ее свойством. Это гилозоизм (учение о всеобщей одушевленности материи) космического масштаба. Человек не одинок во Вселенной, он — часть огромной, дышащей, переваривающей и рождающей биомассы. И его задача — не покорить этот океан, а научиться в нем плавать, не боясь захлебнуться. Но страх захлебнуться (потерять себя) становится все отчетливее. Якубовский начинает понимать, что «Возвращение в Эдем» (к единству с природой) на новом витке технологий может обернуться адом потери личности. Этот дуализм — жажда слияния и страх растворения — станет двигателем его поздних, самых мрачных и философских текстов, к которым мы перейдем в следующей главе.
Глава 3. Купол Галактики и бунт против стерильности. Конфликт биосферы и техносферы
Преодолев этап романтического увлечения возможностями генной инженерии и погрузившись в мистические глубины симбиоза, Аскольд Якубовский в середине 1970-х годов выходит на новый уровень метафизического осмысления действительности. Если раньше его взгляд был направлен внутрь организма (как перестроить клетку?) или на контакт с Иным (как слиться с Мээфом?), то теперь он обращает свой взор на человеческую цивилизацию в целом и обнаруживает фундаментальный, трагический разлом. Третья глава нашей реконструкции посвящена конфликту между «живой», хаотичной, но витальной Вселенной и «мертвым», упорядоченным, стерильным миром человеческого социума. Центральным образом этого периода становится Купол — метафора искусственной среды, которой человечество отгородилось от космической реальности. В повестях «Купол Галактики» (1976) и поздних рассказах Якубовский формулирует жесткую критику технократического комфорта, представая перед нами как философ «экологического бунта» и «витального анархизма».
В этот период Якубовский осознает, что главная проблема эволюции — это не биологические ограничения тела (их можно преодолеть), а социальная инерция и страх. Человечество построило цивилизацию, основанную на стабильности, безопасности и стерильности. Мы создали города-капсулы, где поддерживается постоянная температура, где нет хищников, бактерий и грязи. С точки зрения обывателя — это рай. С точки зрения Якубовского-натуралиста — это кладбище. В его метафизике жизнь — это борьба, напряжение и постоянный обмен веществ с агрессивной средой. Убрав агрессию среды, мы убрали стимул жить. Мы погрузили себя в теплый формалин.
«Купол защищает нас от вакуума и радиации, но он же защищает нас от звездного ветра, который только и может надуть паруса нашей эволюции. Мы сидим в золотой клетке и называем это прогрессом, тогда как на самом деле мы просто медленно гнием в собственном комфорте».
В повести «Купол Галактики» этот конфликт достигает космического масштаба. Человечество пытается накрыть своим «куполом» (своим порядком, своей логикой) всю Галактику, но Галактика сопротивляется. Якубовский показывает, что космос — это не пустое пространство, которое можно застроить панельными домами. Космос — это джунгли. Он полон странных энергий, пульсирующих туманностей, негуманоидной жизни. И эта жизнь «грязная», опасная, непредсказуемая. Она не вписывается в ГОСТы и санитарные нормы Земли. Здесь Якубовский вступает в заочную полемику с Ефремовым и ранними Стругацкими, у которых будущее — это торжество чистоты и разума. У Якубовского будущее — это торжество слизи, спор, мутаций и диких цветов.
Именно цветовая метафизика становится визитной карточкой Якубовского в этот период. Он ненавидит серый (цвет бетона), белый (цвет больницы) и голубой (цвет спокойного неба). Его палитра — это «багровый», «лиловый», «фиолетовый», «ядовито-зеленый». Это цвета тревоги, цвета воспаленной плоти, цвета инопланетных закатов. Для Якубовского эти цвета символизируют высокую энергетику бытия. «Жизнь не может быть пастельной. Пастельными бывают только выцветшие обои. Настоящая жизнь всегда кричит цветом, она фосфоресцирует, она сжигает сетчатку».
Эстетика Якубовского становится «висцеральной» (телесной) до предела. Он описывает инопланетные ландшафты как внутренности гигантского организма. Реки похожи на вены, деревья — на нервные узлы, почва — на губчатую ткань. Это не просто художественный прием, это онтологическое утверждение: Вселенная — это Плоть. И человек, запертый в своем стерильном скафандре и белом городе, чувствует себя чужим на этом празднике плоти.
В этот период Якубовский начинает исследовать тему «невозвращения». Раньше (в «Аргусе-12») мутанты были героями-первопроходцами, которые работали на благо Земли. Теперь Якубовский понимает: тот, кто изменился, никогда не вернется домой. Не потому, что не сможет, а потому, что дом станет ему противен. Мутант, вкусивший свободы прямого контакта с космосом, будет смотреть на «нормальных» людей как на инвалидов, запертых в инвалидных колясках своих предрассудков. Возникает трагическая пропасть между «измененными» и «человечеством». Человечество боится своих детей. Оно видит в них монстров. Якубовский блестяще описывает этот ксенофобский ужас перед биологическим иным. Люди готовы принять робота (он понятен, он машина), но они не готовы принять человека с фасеточными глазами или щупальцами, даже если этот человек спасает их от гибели. Это «эффект зловещей долины», перенесенный в биологию.
Метафизика Якубовского здесь становится глубоко пессимистичной в социальном плане. Он не верит, что общество в целом способно принять биореволюцию. Общество всегда будет стремиться к гомеостазу (покою), а жизнь требует гетеростаза (нарушения покоя). Поэтому эволюция станет уделом одиночек, изгоев, маргиналов. «Будущее принадлежит не толпам на площадях, а одиноким странникам в багровых джунглях, которые забыли человеческую речь, чтобы научиться языку ветра».
Якубовский пересматривает и понятие этики. Человеческая этика построена на защите слабого, на равенстве, на милосердии. Но биосферная этика, которую Якубовский наблюдает в природе, построена на целесообразности, силе и симбиозе. Является ли вирус злом? Нет. Является ли хищник злом? Нет. Они выполняют свою функцию. Якубовский пытается сконструировать «био-этику», которая была бы выше добра и зла. В его рассказах герои часто совершают поступки, которые с точки зрения гуманизма кажутся жестокими (например, позволяют погибнуть слабому, чтобы выжил вид, или идут на симбиоз, убивающий личность), но с точки зрения «высшей биологии» они оправданы. Это ницшеанство, пересаженное на почву дарвинизма. Сверхчеловек Якубовского — это не белокурый бестия, а адаптивный мутант, способный выжить в метановой атмосфере.
Особое место занимает критика антропоморфного Бога. Якубовский, будучи атеистом, тем не менее, ищет Сакрум (священное). Но для него священно не Дух, парящий над водами, а сами Воды, кишащие жизнью. Его Бог — это Протей, вечно меняющийся, безликий, жестокий и плодовитый. Храмы этого Бога — лаборатории и дикие леса. Молитва этому Богу — это мутация. Грех перед этим Богом — это застывание в одной форме. Якубовский обвиняет человеческую религию и культуру в том, что они объявили тело «темницей души». Для Якубовского тело — это не темница, а инструмент души, более того — тело и есть душа, проявленная в материи. Ограничивая тело, мы кастрируем душу.
В «Куполе Галактики» и других текстах появляется образ «Галактической Ночи». Это метафора невежества, в котором пребывает человечество, считающее себя центром мироздания. Якубовский показывает, что мы живем на крошечном островке стабильности посреди бушующего океана хаоса. И этот хаос не враждебен, он просто слишком велик для нас. Наши приборы зашкаливают, наши теории рушатся, когда мы сталкиваемся с реальностью, не подогнанной под наши масштабы.
«Мы пытаемся измерить океан чайной ложкой. И когда ложка гнется, мы говорим, что океан неправильный. Но океану все равно. Он просто есть. И он ждет, когда мы выбросим ложку и научимся дышать водой».
Также важно отметить изменение отношения Якубовского к науке. В ранний период наука была абсолютным благом. Теперь наука раздваивается. Есть «официальная наука», которая обслуживает Купол (создает новые гаджеты, лекарства, продлевающие агонию старой формы), и есть «запретная наука» (генетика, ксенобиология), которая пытается пробить Купол. Якубовский симпатизирует «чернокнижникам» от биологии. Его герои-ученые все больше напоминают алхимиков или шаманов. Они работают с материей не как с мертвым объектом, а как с живым партнером, вступая с ней в диалог. Они часто платят за знания своим здоровьем, рассудком, жизнью. Познание у Якубовского становится опасным, телесным актом. Знать — значит измениться. Ты не можешь узнать, что такое яд, не отравившись. Ты не можешь узнать, что такое космос, не впустив его в себя.
Таким образом, метафизика Якубовского приобретает черты трагического стоицизма. Он понимает, что человечество как вид обречено на вымирание или стагнацию внутри Купола. Спасение возможно только через индивидуальный прорыв, через «предательство» человеческой формы. Якубовский становится певцом «космического диссидентства». Он призывает бежать из городов, бежать из скафандров, бежать из кожи. Но он честно предупреждает: там, снаружи, холодно, страшно и там нет никого, кто подал бы руку. Там есть только Мээф — равнодушная, вечная плазма, готовая принять тебя, если ты откажешься от своего «Я». И в этом выборе между уютной смертью в Куполе и ужасной жизнью снаружи заключается главный нерв его зрелого творчества. Это выбор между «быть человеком и умереть» или «перестать быть человеком и выжить». И Якубовский, скрепя сердце, выбирает второе, понимая весь ужас этого выбора.
Глава 4. Автономия Чудовища и эстетика распада. От Прометея к Франкенштейну в поздней онтологии Якубовского
По мере того как мы приближаемся к финалу метафизического пути Аскольда Якубовского, ландшафт его мысли становится всё более причудливым, темным и неуправляемым. Если в ранних главах («Аргус-12») человек был скульптором, который уверенной рукой отсекал лишнее от глыбы эволюции, а в период зрелости («Мээф», «Купол Галактики») он искал гармоничного, пусть и пугающего симбиоза с Вселенной, то в четвертой главе перед нами разворачивается драма утраты контроля. Якубовский, следуя логике своего «биологического монизма» до самого конца, приходит к пугающему открытию: жизнь — это анархия. Созданная или измененная плоть не обязана подчиняться своему творцу. Она обладает собственной волей, собственной телеологией и собственной, совершенно чуждой нам эстетикой. В этот период Якубовский превращается из фантаста-прогрессора в философа «автономной тератологии» (учения о чудовищах), исследуя бунт творения против творца не в социальном смысле (как восстание рабов), а в сугубо биологическом — как неконтролируемое разрастание, как рак, который становится новой формой жизни, более витальной, чем сам организм-носитель.
Центральной темой этого этапа становится крах антропоцентрической иллюзии о том, что Разум может управлять Эволюцией. Якубовский показывает, что генная инженерия и биотехнологии — это не программирование, где код исполняется строго по алгоритму. Это магия вызова демонов. Выпуская джинна мутации из бутылки ДНК, человек запускает цепную реакцию, которую невозможно остановить. В поздних рассказах и набросках Якубовского часто встречается мотив лаборатории, которую поглотили джунгли, или экспериментального существа, которое переросло свою функцию и создало собственную экосистему. Здесь метафизика Якубовского соприкасается с архетипом Франкенштейна, но переосмысляет его: Чудовище не злое, оно не мстит. Оно просто слишком живое. Его витальность настолько избыточна, что она сметает хрупкие человеческие барьеры морали и безопасности. «Мы думали, что строим послушных слуг, биороботов из мяса и костей. Но плоть помнит свою древнюю свободу. Клетка, получившая приказ делиться, не знает, когда остановиться. Мы хотели создать сад, а вырастили джунгли, которые теперь смотрят на нас как на удобрение».
Якубовский окончательно формирует свою уникальную «висцеральную эстетику». Он учит читателя видеть красоту там, где обыденное сознание видит уродство и распад. Слизь, плесень, грибковые наросты, пульсирующие мембраны, хитиновые панцири, покрытые сукровицей, — всё это в прозе Якубовского описывается с почти эротическим упоением. Он ломает классическую античную эстетику «сухой формы» и белого мрамора. Его мир — «мокрый», липкий, пахнущий мускусом и разложением. Но для Якубовского разложение — это не смерть, это питательная среда для новой жизни. Гумус, в который превращаются цивилизации, необходим для роста новых, невиданных цветов. Эта «эстетика гнили» — глубоко философский жест. Она утверждает, что стерильность — это свойство небытия. Бытие всегда грязно, потому что оно смешано, оно течет, оно обменивается жидкостями.
Ярким примером такого подхода служит образ «Живого города» или «Живого дома», который часто мелькает в его текстах. Это уже не просто архитектура, в которую вживлены растения (как в современной «зеленой» архитектуре). Это здания, выращенные из костной ткани, стены, которые дышат, двери, которые работают как сфинктеры. Жить в таком доме — значит жить внутри огромного зверя. Это возвращение в утробу, но в утробу чуждую, поглощающую. Человек здесь теряет статус хозяина и становится симбионтом, или даже паразитом. Якубовский задает неудобный вопрос: готовы ли мы платить такую цену за слияние с природой? Готовы ли мы жить в мире, где наш стол может проголодаться, а наша кровать может заболеть? Это деконструкция технологического комфорта доведена до абсурда, до гротеска, за которым скрывается глубокая экологическая истина: мы не можем отделиться от биосферы, мы всегда внутри неё, даже если пытаемся забыть об этом.
В этот период усиливается и тема «немоты». Новые формы жизни, созданные или обнаруженные героями Якубовского, часто не обладают речевым аппаратом. Они общаются телепатически, феромонами, цветом кожи, но они молчат. Это молчание пугает «старое человечество», привыкшее к логоцентризму, к власти Слова. Якубовский показывает кризис вербальной культуры. Слова лживы, слова линейны, слова слабы. Монстр, который молча меняет форму или молча убивает, честнее философа, который пишет трактаты о гуманизме. Метафизика Якубовского становится «немой метафизикой действия». Истина — это не то, что сказано, а то, что сделано, то, что выжило. В рассказах позднего периода часто происходит столкновение болтливых ученых-теоретиков с молчаливой, подавляющей мощью биологического факта. И факт всегда побеждает. «Истина не требует артикуляции. Солнце не говорит, что оно горячее. Яд не предупреждает о своей формуле. Они просто действуют. Нашим потомкам не понадобятся библиотеки, потому что вся мудрость мира будет записана в их инстинктах».
Еще один важный аспект — переосмысление роли Времени. Раньше Якубовский верил в ускорение эволюции. Теперь он видит, что у материи есть свое, «геологическое» или «биологическое» время, которое не совпадает с человеческим нетерпением. Попытка ускорить рост приводит к появлению раковых опухолей, тератом, химер. Природа мстит за спешку. Якубовский описывает миры, где эксперименты по ускоренной эволюции привели к созданию гротескных, мучительных форм жизни, которые живут в постоянной агонии. Это уже не оптимистичный биопанк, это био-хоррор. Но даже в этой агонии Якубовский находит смысл. Боль — это сигнал жизни. Если мир болит, значит, он еще жив. Абсолютная анестезия — это смерть. Философия Якубовского становится философией «трагического витализма»: жизнь есть страдание формы, пытающейся удержать свое содержание, и наслаждение формы, разрушающей свои границы.
Якубовский также вводит понятие «дикой плоти». Это материя, которая освободилась от диктата ДНК, от диктата функции. Она может стать чем угодно. Это хаос возможностей. В некоторых текстах он описывает субстанции, которые ведут себя непредсказуемо, меняя свои свойства в зависимости от настроения или внешней среды. Это предельная точка свободы, о которой мечтали анархисты, но воплощенная в биологии. Полная свобода клетки означает смерть организма. Полная свобода организма означает гибель экосистемы. Якубовский исследует этот парадокс свободы. Чтобы выжить, нужно ограничить себя, принять форму. Но чтобы развиваться, нужно разрушить форму. Жизнь балансирует на лезвии бритвы между порядком кристалла и хаосом слизи. И Якубовский явно симпатизирует хаосу, понимая его опасность.
Сравнение с образом «Соляриса» Лема здесь напрашивается само собой, но различие фундаментально. Океан Лема — это «вещь в себе», замкнутая, холодная, индифферентная. «Дикая плоть» Якубовского — это «вещь для себя» и «вещь вовне», она экспансивна, агрессивна, горяча. Океан Лема мыслит (возможно), плоть Якубовского — желает. Это метафизика Желания, Воли к жизни, которая не знает рефлексии. Шопенгауэровская «Воля» у Якубовского обретает плоть, зубы, щупальца и хлорофилл. Она слепа, но она невероятно мощна. И человек разумный перед лицом этой слепой мощи оказывается слабым ребенком.
Также меняется и отношение к самому человеку. Если раньше человек был Демиургом, то теперь он — Катализатор. Его роль — запустить процесс, бросить спичку в сухой лес эволюции и сгореть самому. Якубовский приходит к мысли о жертвенности вида Homo Sapiens. Мы — промежуточная ступень, ракета-носитель, которая должна отвалиться и сгореть в атмосфере, чтобы вывести на орбиту капсулу с «новым человечеством» (или тем, что придет ему на смену). Это горькое, но мужественное признание. Мы не цель творения, мы — гумус для будущего.
«Не плачьте о человеке. Он был славной, но хрупкой конструкцией. Его время прошло. Посмотрите на тех, кто идет нам на смену — они ужасны с нашей точки зрения, но как они совершенны для этой вселенной! У них нет наших страхов, нашей совести, нашей тоски. У них есть только голод и звезды». — Эта мысль подводит нас к финальной черте. Метафизика Якубовского разрушает последние бастионы гуманизма. Гуманизм — это защита человеческого. Якубовский защищает Жизнь, а Жизнь шире, грубее и страшнее человеческого. Он предлагает нам полюбить Чудовище не потому, что оно доброе (оно не доброе), а потому, что оно — наше дитя, которое нас переросло и теперь пожирает нас, чтобы стать сильнее. Это миф о Кроносе и Зевсе, перевернутый наоборот: дети пожирают родителей. И Якубовский, как строгий летописец этой космической драмы, кивает головой: так должно быть. Старое должно умереть, чтобы дать пищу новому. Стерильность Купола должна быть прорвана дикой лианой. И даже если эта лиана задушит садовника, сад будет жить.
Таким образом, оптимизм «Аргуса» превращается в мрачное величие «некро-эволюции» (эволюции через смерть старого). Якубовский оставляет нас наедине с пульсирующей, немой, фиолетовой тьмой, в которой рождаются новые боги, и эти боги совсем не похожи на нас. Они не будут читать Шекспира. Они будут фотосинтезировать свет далеких звезд и общаться прикосновениями щупалец. И Якубовский утверждает: это и есть счастье, просто недоступное нашему пониманию.
Глава 5. Прощание с Антропосом. Эсхатология слияния и Наследие
Наше путешествие по метафизическим джунглям Аскольда Якубовского подходит к своему логическому финалу. Мы проследили эволюцию его мысли от наивного техно-оптимизма генной инженерии («Аргус-12»), через мистический панпсихизм симбиоза («Мээф»), к трагическому осознанию несовместимости человеческого комфорта и космической витальности («Купол Галактики») и, наконец, к признанию автономии чудовищной плоти. Теперь, в пятой главе, мы должны собрать эти осколки в единую мозаику и задать главный вопрос: к чему в итоге пришел этот одинокий советский визионер? Каков конечный пункт назначения его философии? Ответ, который дает Якубовский в своих последних, часто фрагментарных текстах и который сквозит через всю структуру его позднего творчества, можно назвать «Постгуманистической Нирваной». Это эсхатология, в которой конец света (для человека) совпадает с началом истинной жизни (для Вселенной).
Финальная точка метафизики Якубовского — это принятие исчезновения. Не физического вымирания (как у динозавров), а онтологического растворения. Человек как носитель индивидуального сознания, культуры, языка и памяти должен исчезнуть. Он выполнил свою функцию: он создал технологии, способные менять материю, и он осознал необходимость перемен. Теперь он должен добровольно лечь на алтарь эволюции и позволить своим клеткам, своим генам стать строительным материалом для чего-то большего.
«Мы — кокон. Бабочка, которая вылупится из нас, не будет помнить гусеницу. Она не будет читать наши книги и плакать над нашими могилами. Она просто расправит крылья и улетит к солнцу. И это правильно. Цель кокона — быть разорванным». — Эта идея радикально отличается от всего, что предлагала советская и западная фантастика того времени. Коммунистическая утопия обещала вечное процветание человека. Западная фантастика боялась порабощения роботами или пришельцами. Якубовский же говорит о добровольной капитуляции перед биологическим императивом. Это своего рода «экологический суицид» ради высшей цели. Человеческое сознание слишком узко, слишком эгоистично, чтобы вместить Вселенную. Поэтому оно должно быть демонтировано.
В позднем творчестве Якубовского образ Океана (или Леса, или Живой Планеты) становится всеобъемлющим. Это уже не просто среда обитания, это субстанция-Бог. Индивидуальные организмы — это лишь волны на поверхности этого океана. Смерть индивида — это просто возвращение волны в океан. Якубовский приходит к утверждению, что смерти нет, потому что жизнь едина.
«Ты боишься умереть? Но твои атомы жили в звездах миллиарды лет до тебя и будут жить миллиарды лет после. Твоя ДНК помнит палеозой. Ты не индивид, ты — колония, ты — процесс. Процесс не может умереть, он может только измениться». — Здесь Якубовский смыкается с восточной философией (адвайта-веданта, буддизм), но интерпретирует её через материализм. Нет души, которая переселяется. Есть материя, которая обладает свойством памяти и сознания. Это материалистическая реинкарнация.
К чему это приводит в социальном плане? К полному отрицанию цивилизации в её нынешнем виде. Города должны быть разрушены (или поглощены джунглями). Государства должны исчезнуть. Останутся только небольшие группы симбионтов, живущих в полном единстве с биосферой, или, возможно, единый планетарный разум (как Солярис, но земного происхождения). Якубовский рисует картины будущего, которые для обычного человека выглядят как апокалипсис: руины небоскребов, заросшие гигантскими папоротниками, в которых бродят существа, отдаленно напоминающие людей, но без речи, без одежды, общающиеся телепатически. Но для Якубовского это не постапокалипсис, это пост-история. История (как цепь войн и страданий) кончилась. Началось вечное биологическое «сейчас». Это возвращение в Эдем, но не назад, а вперед, через спираль технологий. Технологии стали частью тела, стали природой.
Важно отметить, как Якубовский решает проблему творчества. В человеческой культуре творчество — это создание «второй природы» (картин, книг, машин). В мире Якубовского творчество становится прямым актом творения жизни. Художник будущего не пишет картину — он выращивает новый вид цветка. Поэт не пишет стихи — он кодирует последовательность ДНК, которая проявится в узоре крыльев бабочки. Искусство растворяется в жизни. Эстетика перестает быть отдельной сферой, она становится биологией. Красиво то, что жизнеспособно.
Наследие Аскольда Якубовского — это «Красный Протей». «Красный» — потому что он вышел из советской утопии, из мечты о новом человеке, и потому что это цвет крови и глины. «Протей» — потому что это философия бесконечной изменчивости. Якубовский оказался слишком радикален для своего времени. Его мало печатали, его. как и Линдсея, считали «тяжёлым» и «странным». Но сегодня, в эпоху киберпанка, биохакинга и экологического кризиса, он читается как пророк.
1. Биохакинг и трансгуманизм: Якубовский предсказал желание человека менять свое тело, вживлять импланты, редактировать геном. Но он предупредил: это не сделает нас счастливее в человеческом смысле, это сделает нас другими.
2. Глубокая экология: Он предвосхитил идеи о том, что человек не царь природы, а ее часть, и что попытка управлять природой как механизмом приведет к катастрофе. Природу можно понять только изнутри, став ею.
3. Постгуманизм: Он одним из первых в литературе показал мир, в котором человека нет, и этот мир не ужасен, а прекрасен своей чуждой красотой.
Стиль Якубовского — густой, метафоричный, перегруженный прилагательными, уникальный для русской словесности (в этом смысле он схоэ с Андреем Платоновым, однако менее филологичен), однако обладающий для тех, кто его понял, удивительным поэтизмом — это попытка создать новый язык для описания этой постчеловеческой реальности. Язык, который пытается стать плотью. Читать его трудно, потому что он требует от читателя сенсорной эмпатии. Нужно почувствовать текст кожей. «Аргус-12», «Мефисто», «Голоса в ночи» — абсолютные, беспрецедентные во всей русской литературе шелевры.
В итоге, метафизический путь Аскольда Якубовского — это путь Икара, который решил отрастить жабры вместо крыльев. Икар греческого мифа упал и разбился, потому что его крылья были искусственными. Герой Якубовского ныряет в океан и не тонет, потому что он изменил свою природу. Он перестал быть Икаром и стал рыбой.
Якубовский говорит нам: «Не бойтесь падения. Бойтесь остаться на утесе, глядя вниз. Прыгайте. В полете у вас вырастут крылья, или плавники, или корни. Главное — не оставаться неизменным камнем». — Это философия предельного риска и предельного доверия к материи. Материя мудра. Она найдет выход. Даже если этот выход не понравится нашему разуму. Разум — это лишь пена на волнах материи. Пена исчезнет, волны останутся.
Аскольд Павлович Якубовский оставил нам не ответы, а инструментарий мутанта. Он дал нам метафоры и образы, которые помогают принять грядущие изменения. Мы вступаем в эру биотехнологий, и его книги — это путеводитель по джунглям, которые мы сами сейчас сажаем. Возможно, это самый честный и смелый взгляд на будущее, который только дала нам фантастика XX века: взгляд без розовых очков гуманизма, взгляд, полный любви к чудовищной, великолепной, но космически индифферентной по отношению к человеку Жизни.
Комментариев нет:
Отправить комментарий