Механистический материализм и новый материализм

Часть первая

Глава 1. Истоки и философский фундамент механицизма: от античных предтеч до абсолютного материализма Томаса Гоббса

Механистический материализм представляет собой фундаментальную философскую и онтологическую концепцию, утверждающую, что вся реальность, включая не только физические объекты, но и биологические процессы, а также человеческое сознание, мышление и социальные явления, может быть исчерпывающим образом объяснена через призму материи, находящейся в непрерывном механическом движении. Суть этой доктрины заключается в строгом редукционизме, то есть в сведении сложных систем к сумме их простейших материальных компонентов, и в абсолютном детерминизме, предполагающем, что каждое событие во Вселенной обусловлено предшествующими материальными причинами в соответствии с незыблемыми законами физики и геометрии. В метафизическом смысле механистический материализм радикально отрицает существование любых нематериальных субстанций. Центральной метафорой этой философии является образ Вселенной как колоссального, безупречно отлаженного часового механизма, где каждая шестеренка — это частица материи, передающая движение другой частице исключительно посредством прямого физического контакта. Философия механицизма полностью отвергает аристотелевскую телеологию — учение о целевых причинах, согласно которому природа стремится к неким внутренним целям. Вместо этого утверждается примат действующей, или эффективной, каузальности: ничто в мире не происходит «для чего-то», всё происходит исключительно «потому что» произошло предшествующее материальное столкновение или толчок.

Возникновение этой мощной интеллектуальной парадигмы исторически и логически неразрывно связано с эпохой Научной революции в Западной Европе, развернувшейся в шестнадцатом и семнадцатом веках. Этот период ознаменовался глубочайшим кризисом средневековой схоластики, базировавшейся на христианизированном аристотелизме с его понятиями субстанциальных форм и скрытых качеств. Астрономические открытия Николая Коперника, Иоганна Кеплера и Галилео Галилея разрушили традиционную космологическую картину закрытого, иерархически выстроенного мира, заменив её концепцией бесконечной, однородной Вселенной, подчиняющейся универсальным математическим законам. Галилео Галилей ввел важнейшее для последующего материализма методологическое различие между первичными качествами, такими как форма, размер, положение и движение, которые объективно присущи самой материи, и вторичными качествами, такими как цвет, вкус, запах и звук, которые являются лишь субъективными реакциями человеческого воспринимающего аппарата на воздействие материальных частиц. Эта математизация природы потребовала создания совершенно новой метафизической базы, способной философски обосновать достижения зарождающейся классической физики. Именно на этой плодотворной почве интеллектуального бунта против авторитета церкви и схоластической традиции начал формироваться механистический материализм, черпавший вдохновение в древних, долгое время находившихся в забвении источниках.

Хронологически и концептуально механицизм семнадцатого века имел своих великих предтеч в лице античных философов-атомистов Левкиппа, Демокрита и Эпикура. Эти мыслители еще в пятом и четвертом веках до нашей эры постулировали, что истинной реальностью обладают лишь неделимые частицы — атомы, вечно движущиеся в бесконечной пустоте. Их идеи были блестяще систематизированы римским поэтом и философом Титом Лукрецием Каром в его грандиозной дидактической поэме «De rerum natura» («О природе вещей», написана около первого века до нашей эры, издана в печатном виде в 1473 году). В Средние века эта поэма считалась утерянной и еретической, однако ее триумфальное возвращение в интеллектуальный оборот после того, как гуманист Поджо Браччолини обнаружил рукопись в 1417 году, стало одним из мощнейших катализаторов ренессансного и пост-ренессансного свободомыслия. Тем не менее, античный атомизм нуждался в существенной модернизации, чтобы соответствовать строгим критериям новой геометрической науки семнадцатого века.

Первым крупным мыслителем, осуществившим синтез античного атомизма и новой науки, стал французский философ и священник Пьер Гассенди. В своем труде «Animadversiones in decimum librum Diogenis Laertii» («Замечания на десятую книгу Диогена Лаэртского», написан в 1640-х годах, издан в 1649 году) и фундаментальном, изданном посмертно «Syntagma philosophicum» («Философский свод», 1658 год), Гассенди попытался очистить эпикуреизм от обвинений в атеизме. Он признавал, что мир состоит из атомов и пустоты, но, чтобы избежать прямого конфликта с теологией, утверждал, что сами эти атомы были сотворены Богом в начале времен. Несмотря на эти теологические оговорки, методология Гассенди была строго механистической: он объяснял все природные явления, от магнетизма до теплоты, исключительно через формы, размеры и движение атомов. Работы Гассенди подготовили почву для того, чтобы механицизм стал доминирующим языком науки, однако истинным создателем бескомпромиссного, последовательного и метафизически чистого механистического материализма суждено было стать английскому мыслителю Томасу Гоббсу.

Рене Декарт, современник Гоббса и Гассенди, хотя исторически и классифицируется как дуалист, признававший существование двух независимых субстанций — мыслящей (res cogitans) и протяженной (res extensa), внес колоссальный вклад в развитие материализма. В своем трактате «Principia philosophiae» («Первоначала философии», написан и издан в 1644 году) Декарт предложил абсолютно механистическую модель физической Вселенной. Он отождествил материю с пространственным протяжением, отрицал существование пустоты и объяснял все космические и земные процессы через теорию вихрей — движение соприкасающихся материальных частиц. Более того, Декарт провозгласил теорию «bête-machine» (животное-машина), согласно которой все животные суть не более чем сложные автоматы, лишенные души и сознания, чье поведение полностью объясняется гидравликой нервной системы и механикой мышц. Последующим материалистам оставалось сделать лишь один логический шаг: отбросить декартовскую мыслящую субстанцию и применить концепцию машины к самому человеку. Именно это с беспрецедентной логической строгостью и осуществил Томас Гоббс.

Томас Гоббс выстроил первую в истории Нового времени целостную, систематическую монистическую систему механистического материализма. Его главные философские произведения — трактат «Elementa philosophiae: De Corpore» («Основы философии: О теле», написан в основном к 1646 году, издан в 1655 году) и монументальный труд по политической философии «Leviathan, or The Matter, Forme and Power of a Commonwealth Ecclesiasticall and Civil» («Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского», написан и издан в 1651 году). Методология Гоббса базировалась на строгом заимствовании принципов евклидовой геометрии и галилеевской механики. Он был убежден, что философия должна начинаться с ясных определений и двигаться путем строгой дедукции. Сущность метафизики Гоббса сводилась к радикальному постулату: Вселенная состоит исключительно из тел (корпускул), имеющих величину и находящихся в постоянном движении. Все, что не является телом, является ничем, пустой абстракцией, лишенной смысла.

В «Левиафане» Гоббс формулирует этот тезис с предельной ясностью, бросая прямой вызов тысячелетней теологической традиции. Он пишет: «Вселенная, то есть вся масса существующих вещей, телесна, то есть обладает телом, или, иными словами, имеет такие измерения, как длина, ширина и глубина... а то, что не является телом, не есть часть Вселенной. И поскольку Вселенная есть всё, то, что не является её частью, есть ничто и, следовательно, нигде не существует». Исходя из этой абсолютной материалистической предпосылки, Гоббс предпринял революционную попытку объяснить феномен человеческого сознания, ощущений и эмоций. Для него разум не был некой эфемерной божественной искрой; мышление представляло собой не что иное, как механическое движение материальных частиц внутри мозга. Ощущение, по Гоббсу, возникает в результате физического давления внешних объектов на органы чувств, которое через нервы передается к мозгу и сердцу, вызывая там ответное сопротивление, или «усилие» (conatus). Память он объяснял как затухающее движение, остаточное колебание материальных частиц после того, как внешний раздражитель исчез, сравнивая это с волнами на поверхности воды после брошенного камня.

Такой радикальный детерминизм неминуемо привел Гоббса к отрицанию концепции свободы воли в ее традиционном понимании. Если человек есть лишь сложная материальная машина, то все его желания, страсти и поступки жестко детерминированы предшествующими причинами, механическими воздействиями среды и внутренней конституцией организма. В знаменитом введении к «Левиафану» Гоббс задает риторический вопрос, раскрывающий саму суть механистического взгляда на жизнь: «Ибо что такое сердце, как не пружина? Что такое нервы, как не такие же нити, а суставы — как не такие же зубчатые колеса, сообщающие движение всему телу так, как этого хотел мастер?». Это сравнение живого организма с часовым механизмом стало знаменем новой эпохи, вызвав яростное сопротивление со стороны религиозных и идеалистически настроенных мыслителей того времени.

Полемика вокруг работ Гоббса разгорелась немедленно и отличалась исключительной остротой. Первым крупным критиком гоббсовского детерминизма и материализма выступил англиканский епископ Джон Брамхолл. Их знаменитая литературная дуэль началась в 1645 году в Париже и вылилась в серию публикаций. В своем трактате «A Defence of True Liberty from Antecedent and Extrinsecall Necessity» («В защиту истинной свободы от предшествующей и внешней необходимости», издан в 1655 году) Брамхолл атаковал саму суть механицизма Гоббса. Он утверждал, что сведение человека к послушному механизму, чьи действия предопределены цепью материальных причин, уничтожает любую моральную ответственность, делает законы бессмысленными, а религию превращает в фарс. Брамхолл писал: «Если воля человека приводится в движение и определяется внешней необходимостью... тогда человек лишен всякого выбора, он уподобляется деревянному волчку, который ребенок приводит во вращение ударами кнута». Гоббс ответил на эти обвинения в работе «The Questions Concerning Liberty, Necessity, and Chance» («Вопросы о свободе, необходимости и случайности», 1656 год), где непреклонно отстаивал позицию компатибилизма, доказывая, что свобода заключается лишь в отсутствии внешних физических препятствий для совершения действия, но сами желания человека строго детерминированы физической природой его организма.

Еще более глубокая и системная философская критика механистического материализма исходила от влиятельной группы мыслителей, вошедших в историю как Кембриджские платоники, наиболее выдающимися представителями которой были Генри Мор и Ральф Кедворт. Они осознавали мощь новой науки, но категорически отвергали попытки Гоббса исключить из мироздания дух и божественное провидение. Генри Мор в своем труде «The Immortality of the Soul» («Бессмертие души», 1659 год) критиковал гоббсовскую редукцию сознания к движению материи. Мор настаивал, что материя по своей природе инертна, слепа и делима, а потому принципиально неспособна породить единство самосознания. По мнению Мора, механистическое объяснение, сводящееся к столкновению корпускул, никогда не сможет преодолеть пропасть между физическим движением и субъективным опытом восприятия. Если все есть лишь движущаяся материя, аргументировал Мор, то мысль должна иметь геометрические размеры, что является очевидным абсурдом.

Кульминацией критики материализма в семнадцатом веке стал фундаментальный труд Ральфа Кедворта «The True Intellectual System of the Universe» («Истинная интеллектуальная система Вселенной», написан в начале 1670-х годов, издан в 1678 году). Кедворт поставил своей целью сокрушить то, что он называл «демокритовским фатализмом» и «механическим атеизмом». Он подробно анализировал историю философской мысли, доказывая, что сведение реальности только к размеру, форме и движению является катастрофическим упрощением. Кедворт ввел в философский дискурс понятие «пластической природы» (plastic nature) — нематериального, но бессознательного принципа, который выступает в роли божественного инструмента, организующего материю и придающего ей формы, которые невозможно объяснить простым механическим толчком. В полемике с Гоббсом и его последователями Кедворт выдвинул тезис, ставший классическим аргументом антиматериалистов: «Глухая, бездумная и мертвая материя, лишенная всякой жизни и понимания, не может породить ни того, ни другого, ибо ничто не может дать того, чего не имеет само, и следствие не может превосходить свою причину по степени совершенства». Таким образом, Кедворт утверждал, что высшее (сознание) никогда не может быть результатом случайного механического сцепления низшего (мертвой материи).

Несмотря на яростную критику со стороны теологов и философов-идеалистов, механистический материализм, сформулированный Гоббсом, пустил глубокие корни в европейской интеллектуальной почве. Точность, ясность и прогностическая сила механистической картины мира, подкрепленная грандиозными успехами физики, в частности публикацией в 1687 году «Математических начал натуральной философии» Исаака Ньютона, делали этот подход неотразимо привлекательным. Хотя сам Ньютон не был материалистом и полагал, что гравитация требует постоянного божественного присутствия в сенсориуме Вселенной, его математический аппарат был быстро ассимилирован мыслителями, которые стремились очистить науку от любых теологических пережитков. К концу семнадцатого века фундаментальные онтологические рамки были заданы: мир предстал как гигантский, каузально замкнутый физический механизм. Попытки Кембриджских платоников защитить духовную субстанцию казались всё более архаичными на фоне стремительно развивающейся науки о механике. Идеи Томаса Гоббса, Гассенди и радикально переосмысленного Декарта стали мощным интеллектуальным фундаментом, на котором в следующем столетии, уже в условиях иной социально-политической реальности Франции, будет возведено здание самого бескомпромиссного, воинствующего и просветительского механистического материализма восемнадцатого века.

Глава 2. Триумф механицизма в эпоху французского Просвещения: от физиологического детерминизма к абсолютной «Системе природы»

Восемнадцатый век, вошедший в интеллектуальную историю Европы как эпоха Просвещения, стал периодом самого радикального, бескомпромиссного и всеобъемлющего расцвета механистического материализма, центр тяжести которого переместился из Англии во Францию. Если британская традиция в лице Томаса Гоббса была в значительной степени теоретической и политико-ориентированной, то французские материалисты придали этой философии острую антиклерикальную, социальную и физиологическую направленность. Философский климат Франции того времени был подготовлен внедрением ньютоновской физики, из которой французские мыслители изъяли все теологические оговорки самого Исаака Ньютона, а также развитием сенсуализма Джона Локка. Локк постулировал, что все человеческое знание происходит исключительно из чувственного опыта, однако он оставлял место для существования духовной субстанции. Французские последователи Локка, доведя его эмпиризм до предельных логических выводов, решительно отсекли любую возможность нематериального бытия. Они выстроили монументальное здание классического механицизма, в котором не только законы небесной механики, но и вся человеческая психология, мораль, общественные отношения и сам процесс мышления объяснялись исключительно через призму движения материальных масс, подчиняющихся слепым, неумолимым физическим законам, не имеющим ни цели, ни божественного творца.

Пионером этого радикального биологического и физиологического механицизма стал Жюльен Офре де Ламетри, военный врач и философ, чей уникальный медицинский опыт позволил ему взглянуть на проблему сознания с сугубо анатомической точки зрения. Фундаментальным озарением Ламетри стало наблюдение, сделанное им во время собственной тяжелой лихорадки при осаде Фрайбурга в 1744 году: он эмпирически убедился, что физиологическое расстройство организма, изменение кровообращения и температуры тела с неумолимой неизбежностью влекут за собой расстройство мыслительных функций, ослабление памяти и искажение восприятия. Это привело его к написанию скандального трактата «Histoire naturelle de l'âme» («Естественная история души», написан и издан в 1745 году), в котором он доказывал, что душа не является независимой сущностью, а представляет собой лишь свойство материального тела, зависящее от его организации. После того как эта книга была публично сожжена по приговору парламента, Ламетри был вынужден бежать в Голландию, где создал свой самый знаменитый, эпохальный труд — «L'Homme Machine» («Человек-машина», написан в 1747 году, издан анонимно в 1748 году).

В «Человеке-машине» методология Ламетри строится на прямом развитии декартовской концепции «животного-автомата», однако Ламетри делает тот самый запретный шаг, перед которым остановился Рене Декарт: он распространяет механистическое объяснение на самого человека, полностью отрицая существование второй, мыслящей субстанции. Для Ламетри человеческое тело — это колоссально сложный, самозаводящийся часовой механизм, где пища выполняет роль пружины, питающей мозговую деятельность. Он утверждал, что мышление является такой же естественной функцией мозга, как пищеварение — функцией желудка. Ключевой тезис Ламетри звучал как вызов всей предшествующей метафизике: «Душа — это лишь лишенный смысла термин, которым мы пользуемся для обозначения мыслящей части в нас... Сделаем же смелый вывод, что человек есть машина и что во всей Вселенной существует только одна субстанция, подвергающаяся различным видоизменениям». Философия Ламетри вызвала бурю негодования, причем не только со стороны духовенства, но и со стороны умеренных просветителей, однако его идеи заложили прочнейший фундамент для последующей материалистической атаки на дуализм.

Дальнейшее развитие механистическая методология получила в трудах Клода Адриана Гельвеция, который перенес принципы механики в сферу психологии, этики и социологии. В своем главном произведении «De l'esprit» («Об уме», написано и издано в 1758 году) Гельвеций предпринял попытку создать «физику души», аналогичную физике Ньютона. Он исходил из строжайшего сенсуализма, утверждая, что абсолютно все идеи, страсти и моральные установки человека являются механическим результатом воздействия внешней среды на его физическую чувствительность (sensibilité physique). Гельвеций полностью отвергал врожденные идеи и утверждал изначальное равенство умственных способностей всех людей; различие в талантах и характерах он объяснял исключительно механическим воздействием различного воспитания и социальных условий. Движущей силой человеческого поведения, своеобразной социальной гравитацией, Гельвеций считал эгоизм — стремление к физическому удовольствию и избегание физического страдания. Мораль, по его мысли, не имеет божественного происхождения, а является лишь результатом механического расчета полезности. Эта концепция, сводящая всю сложность духовной жизни к механике удовольствия и боли, стала объектом яростной критики и привела к тому, что книга «Об уме» была во Франции запрещена и сожжена.

Параллельно с Гельвецием, Дени Дидро разрабатывал более динамичную, но не менее материалистическую картину мира. Дидро, начавший свой путь как деист, постепенно пришел к последовательному материализму, который он изложил в таких произведениях, как «Lettre sur les aveugles à l'usage de ceux qui voient» («Письмо о слепых в назидание зрячим», издан в 1749 году) и, в особенности, в блестящем философском диалоге «Le Rêve de d'Alembert» («Сон Д'Аламбера», написан в 1769 году, впервые издан посмертно в 1830 году). Методология Дидро отличалась от жесткого геометрического редукционизма Гоббса или Ламетри тем, что он ввел в механицизм элементы гилозоизма — учения об одушевленности материи. Дидро постулировал, что чувствительность является не даром свыше и не продуктом нематериальной души, а всеобщим, имманентным свойством самой материи. В неорганической материи эта чувствительность находится в скрытом, «тупом» состоянии, но по мере усложнения организации материальных частиц, она переходит в активное, сознательное состояние у животных и человека. Для иллюстрации своей идеи Дидро использовал знаменитую метафору клавесина: человек — это чувствительный инструмент, струны которого перебирает сама природа посредством внешних раздражителей, а мышление — это резонанс, механическое затухание и наложение этих вибраций. Таким образом, Дидро сумел объяснить происхождение сознания, не выходя за рамки единой материальной субстанции, сохраняя при этом механистический принцип причинно-следственной связи.

Подлинной вершиной, абсолютной кульминацией и энциклопедическим синтезом механистического материализма восемнадцатого века стал монументальный трактат Поля-Анри Тири, барона Гольбаха «Système de la nature, ou Des loix du monde physique & du monde moral» («Система природы, или О законах мира физического и мира духовного», написан в соавторстве с кружком единомышленников и издан под псевдонимом Ж.Б. Мирабо в 1770 году). Эта книга, которую современники назвали «Библией материализма», представляла собой самую стройную, всеобъемлющую и бескомпромиссную систему атеистического детерминизма в истории западной философии. Гольбах с неумолимой логической строгостью доказывал, что в мире не существует ничего, кроме материи и движения. В самом начале трактата он формулирует этот фундаментальный тезис: «Вселенная, это колоссальное соединение всего существующего, повсюду являет нам лишь материю и движение; ее целое представляет собой лишь необъятную и непрерывную цепь причин и следствий». Все духовные, религиозные и идеалистические концепции Гольбах объявлял следствием невежества человечества, его неспособности понять сложные механические законы природы и страха перед непонятными явлениями.

Методология Гольбаха строилась на абсолютном фатализме. Он довел гоббсовский детерминизм до его логического предела, категорически отрицая любую телеологию — учение о целесообразности в природе. То, что люди называют «порядком» или «целесообразностью», утверждал Гольбах, является лишь субъективной оценкой; природа не имеет ни намерений, ни целей, она слепо следует своим внутренним механическим законам, порождая и разрушая миры с одинаковым равнодушием. Свобода воли человека, согласно «Системе природы», является величайшей иллюзией. Человек вплетен в универсальную причинно-следственную сеть, и каждое его решение, каждая мысль и каждое действие столь же строго детерминированы организацией его тела и воздействием среды, как траектория камня, брошенного в воздухе. Гольбах писал: «Жизнь человека — это линия, которую природа повелевает ему описать на поверхности земли, и он ни на мгновение не может от нее отклониться... Он постоянно модифицируется причинами, видимыми или скрытыми, над которыми он не властен».

Столь радикальная, лишенная малейшего компромисса доктрина механистического фатализма не могла не вызвать мощного отпора, причем не только со стороны официальной католической церкви, но и со стороны выдающихся умов самого Просвещения, которые увидели в «Системе природы» угрозу основам морали и человеческого достоинства. Главными и самыми влиятельными критиками Гольбаха и всего материалистического кружка стали Франсуа-Мари Аруэ (Вольтер) и Жан-Жак Руссо. Вольтер, будучи убежденным деистом, признавал универсальность законов механики, но категорически не мог согласиться с тем, что бесконечно сложный и упорядоченный механизм Вселенной мог возникнуть случайно, в результате слепого движения неразумной материи. В своем «Dictionnaire philosophique» («Философском словаре», 1764 год, с последующими дополнениями) и в многочисленных письмах Вольтер методично атаковал материализм Гольбаха, используя знаменитый аргумент от замысла. В своем стихотворном послании «Les Cabales» («Кабалы», 1772 год) и сопутствующих текстах Вольтер сформулировал свою позицию с чеканной ясностью: «Я не могу представить себе, чтобы эти часы существовали без часовщика... Если все есть лишь слепая материя и движение, то невозможно объяснить гармонию сфер и устройство глаза». Вольтер настаивал, что механицизм без высшего Разума, запустившего этот механизм, является философским абсурдом, нарушающим принцип достаточного основания.

Не менее страстной, но совершенно иной по своей тональности была критика со стороны Жан-Жака Руссо. В своем педагогическом трактате «Émile, ou De l’éducation» («Эмиль, или О воспитании», написан и издан в 1762 году), а именно в знаменитой главе «Profession de foi du vicaire savoyard» («Исповедь савойского викария»), Руссо атаковал механистический материализм с позиций морального чувства и интроспективной очевидности свободы. Для Руссо концепция «человека-машины» была не просто ложной, она была глубоко аморальной, поскольку уничтожала саму возможность добродетели, ответственности и совести. Он утверждал, что материя сама по себе мертва и инертна, и никакая комбинация физических частиц не способна породить свободу выбора и нравственную рефлексию. Руссо писал, бросая вызов детерминизму энциклопедистов: «Материя не может двигать саму себя... Не мертвые тела суть те, которые судят и чувствуют. Я ощущаю себя существом активным и разумным, и что бы мне ни говорили философы, я знаю, что я свободен в своих действиях, и моя воля независима от слепой необходимости». Полемика между материалистами и Руссо выявила глубочайший разлом в философии Просвещения: конфликт между холодным, детерминированным разумом науки и теплыми, иррациональными требованиями человеческого сердца и морали.

Несмотря на ожесточенную критику со стороны великих деистов и официальный запрет властей, идеи французского механистического материализма оказали колоссальное, трансформирующее влияние на всю последующую европейскую мысль. К концу восемнадцатого века, в эпоху Великой французской революции, материалистическая антропология и физиология стали интеллектуальной нормой для передовой медицинской науки и зарождающейся психиатрии. Прямыми последователями Ламетри, Дидро и Гольбаха стали врачи-идеологи рубежа веков, среди которых наиболее выдающимся был Пьер Жан Жорж Кабанис. В своем фундаментальном труде «Rapports du physique et du moral de l'homme» («Отношения между физической и нравственной природой человека», написан как серия докладов с 1795 года, издан полностью в 1802 году) Кабанис окончательно закрепил механистический взгляд на психику. Он сформулировал знаменитый тезис, ставший девизом вульгарного материализма девятнадцатого века, заявив, что мозг производит мысль точно так же, как желудок осуществляет пищеварение, а печень выделяет желчь. Таким образом, к началу девятнадцатого века механицизм завершил свою блестящую эволюцию от робких догадок Гассенди до всеобъемлющей, физиологически обоснованной системы, подготовив научную сцену для грядущих открытий в области нейробиологии и позитивистской философии.

Глава 3. Трансформация и историческая судьба механицизма: от вульгарного материализма девятнадцатого века до современного нейрофилософского редукционизма

Девятнадцатый век ознаменовался грандиозными успехами естествознания, в особенности химии, физиологии и эволюционной биологии, что дало мощный импульс для нового витка развития материалистической философии, однако этот виток приобрел весьма специфические, радикально упрощенные формы, получившие в истории философской мысли уничижительное название «вульгарный материализм». Немецкие естествоиспытатели и врачи, такие как Карл Фогт, Якоб Молешотт и Людвиг Бюхнер, опираясь на новейшие эмпирические данные, попытались окончательно очистить науку от любых остатков гегельянского идеализма и религиозной метафизики, доведя логику французских просветителей восемнадцатого века до крайних, физиологически детерминированных пределов. В своей работе «Physiologische Briefe für Gebildete aller Stände» («Физиологические письма для образованных людей всех сословий», публиковались в 1845–1847 годах), Карл Фогт сформулировал тезис, ставший квинтэссенцией этого направления, безапелляционно заявив, что «мысль находится в таком же отношении к головному мозгу, как желчь к печени или моча к почкам». Эта предельная редукция высших когнитивных функций к банальному физиологическому выделению секреций полностью игнорировала качественную специфику идеального в человеческом сознании, сводя сложнейшие психологические феномены к грубой органической химии.

Фундаментальным манифестом этого упрощенного механицизма стала невероятно популярная книга Людвига Бюхнера «Kraft und Stoff» («Сила и материя», написана и издана в 1855 году), выдержавшая десятки переизданий и переведенная на множество языков. Методология Бюхнера основывалась на строгом постулировании неразрывного, абсолютного единства материи и силы; он утверждал, что в природе не существует ни бестелесных сил, ни лишенной активных свойств материи. Вся Вселенная, согласно Бюхнеру, представляет собой вечный, безначальный и бесконечный макроскопический круговорот веществ, подчиняющийся неумолимым законам сохранения массы и энергии, где жизнь и сознание выступают лишь преходящими, случайными эпифеноменами определенной конфигурации атомов. Бюхнер писал: «Мышление, дух, душа не являются ничем материальным, не суть сами по себе какие-либо силы, но лишь проявления действия комбинированных в мозгу материальных сил». Якоб Молешотт в своем труде «Der Kreislauf des Lebens» («Круговорот жизни», 1852 год) дополнил эту картину детальным описанием обмена веществ, доказывая, что вся мыслительная деятельность человека напрямую детерминирована составом его питания, откуда и родилась его знаменитая максима: «Без фосфора нет мысли».

Подобный прямолинейный механицизм немедленно столкнулся с жесточайшей и интеллектуально глубокой философской критикой, причем наиболее сокрушительный удар был нанесен не со стороны теологов или идеалистов, а со стороны создателей диалектического материализма — Карла Маркса и Фридриха Энгельса. В своих трудах, в частности в работе Энгельса «Ludwig Feuerbach und der Ausgang der klassischen deutschen Philosophie» («Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии», написана в 1886 году, издана в 1888 году) и в незаконченных рукописях «Dialektik der Natur» («Диалектика природы», создавались в 1873–1882 годах, впервые изданы в 1925 году в СССР), Энгельс подверг методологию Бюхнера, Фогта и Молешотта системному разгрому. Энгельс утверждал, что главная ошибка классического и вульгарного механицизма заключается в его абсолютной антиисторичности и метафизической ограниченности. Механицизм, по мнению Энгельса, способен описывать лишь простейшую форму движения материи — пространственное перемещение масс, но он принципиально несостоятелен там, где речь идет о высших, качественно иных формах движения: химическом, биологическом и, тем более, социальном. Энгельс сформулировал суть этой полемики в чеканной цитате: «Специфическая ограниченность этого материализма заключалась в его неспособности понять Вселенную как процесс, как материю, находящуюся в непрерывном историческом развитии». Марксисты настаивали, что сознание нельзя сводить к выделению мозга, поскольку сознание есть продукт длительной социально-исторической эволюции, орудийной деятельности и языка, то есть оно детерминировано общественным бытием, а не просто биологической химией.

Рубеж девятнадцатого и двадцатого веков принес классическому механистическому материализму еще более сокрушительный удар, на этот раз со стороны самой физики, которая всегда служила его главным эпистемологическим фундаментом. Открытие рентгеновских лучей, радиоактивности, электрона, а затем и создание теории относительности и квантовой механики полностью разрушили традиционную, ньютоновскую картину мира. Выяснилось, что атом не является неделимым бильярдным шаром, что масса может превращаться в энергию, а субатомные процессы подчиняются законам вероятности, а не жесткому, однозначному детерминизму лапласовского толка. Эта научная революция вызвала глубокий философский кризис, заставивший многих ученых и мыслителей, таких как Эрнст Мах и Рихард Авенариус, усомниться в самом существовании объективной материи. В ответ на этот кризис Владимир Бланк (Ленин) в своем трактате «Materialismus und Empiriokritizismus» («Материализм и эмпириокритицизм», 1909) был вынужден заново определять понятие материи, отвязывая его от конкретных физических, механических свойств и формулируя его как чисто гносеологическую категорию — объективную реальность, данную нам в ощущениях. Бланк констатировал: «Электрон так же неисчерпаем, как и атом, природа бесконечно углубляется, но она всегда остается объективной». Это означало окончательный крах именно механистической формы материализма в физике, хотя сам философский материализм сохранился в обновленной, диалектической форме.

Тем не менее, механистическая методология, изгнанная из фундаментальной физики, неожиданно и крайне успешно возродилась в двадцатом веке в рамках психологии, поведенческих наук и кибернетики. Последователями гоббсовского и ламетрианского стремления превратить человека в предсказуемый механизм стали основоположники бихевиоризма. Американский психолог Джон Бродес Уотсон в своей программной статье «Psychology as the Behaviorist Views it» («Психология с точки зрения бихевиориста», 1913 год) провозгласил полный отказ от интроспекции и изучения субъективного сознания. Человек был низведен до уровня сложной биологической машины, чье поведение полностью детерминировано принципом «стимул-реакция». Эту линию довел до логического совершенства Беррес Фредерик Скиннер в своем фундаментальном труде «Science and Human Behavior» («Наука и человеческое поведение», 1953 год). Скиннер полностью отвергал существование свободы воли, внутренних психических сущностей и намерений, объясняя все аспекты человеческой жизни механизмами оперантного обусловливания и подкрепления внешними факторами. Для Скиннера человек представлял собой своего рода черный ящик, внутреннее содержание которого не имеет научного значения; важно лишь то, как входящие физические стимулы механически трансформируются в исходящие поведенческие реакции.

Во второй половине двадцатого века, с появлением электронно-вычислительных машин, классическая метафора Вселенной как часового механизма эволюционировала в концепцию Вселенной и человеческого мозга как гигантского суперкомпьютера. Норберт Винер в своей прорывной книге «Cybernetics: Or Control and Communication in the Animal and the Machine» («Кибернетика, или Управление и связь в животном и машине», 1948 год) заложил основы нового, информационного механицизма. Хотя кибернетика ввела понятия обратной связи и целенаправленного поведения, которые были чужды Гоббсу или Ламетри, она сохранила главную онтологическую суть механистического материализма: живой организм и искусственная машина рассматривались как сущностно идентичные системы переработки информации, подчиняющиеся единым математическим и физическим законам. Это привело к возникновению функционализма и вычислительной теории разума (computational theory of mind), согласно которой сознание относится к мозгу так же, как программное обеспечение (software) относится к аппаратному обеспечению (hardware) компьютера.

В конце двадцатого и начале двадцать первого века механистический материализм обрел свое новейшее и самое радикальное воплощение в виде элиминативного материализма и нейрофилософского редукционизма. Философ Пол Черчленд выступил с беспрецедентной атакой на здравый смысл человечества. В своей этапной книге «Matter and Consciousness» («Материя и сознание», 1984 год) Черчленд утверждает, что наша повседневная «народная психология» (folk psychology), оперирующая понятиями веры, желания, страха и любви, является в корне ложной, архаичной научной теорией, подобно теории флогистона или алхимии. По мнению Черчленда, по мере развития нейробиологии все эти психические термины должны быть не просто объяснены через физиологию, но полностью элиминированы, то есть выброшены из языка и заменены точными описаниями нейронных сетей, синаптических связей и биохимических реакций. Его жена Патрисия тоже вдруг решила написать книжку «Neurophilosophy» («Нейрофилософия», 1986 год), доказывая очень оригинальную концепцию, что якобы никакой ментальной реальности поверх работы мозга, и человек — это, мол, исключительно сложная, электрохимическая мясная машина, и все так называемые «духовные» феномены суть лишь иллюзии, порождаемые сложной архитектурой нервной системы.

Этот ультрасовременный нейроредукционизм, являющийся прямым наследником Ламетри, спровоцировал самую глубокую и изощренную полемику в современной философии сознания. Главными критиками возрожденного механицизма стали философы Томас Нагель и Дэвид Чалмерс, которые указали на непреодолимый эпистемологический разрыв между объективными физическими процессами и субъективным феноменальным опытом. В своей ставшей классической статье «What Is It Like to Be a Bat?» («Каково это быть летучей мышью?», опубликована в 1974 году) Томас Нагель нанес мощнейший удар по редукционизму, заявив: «Факт остается фактом: каждый субъективный феномен в существенной мере связан с единой точкой зрения, и кажется неизбежным, что объективная, физическая теория отбрасывает эту точку зрения». Нагель утверждал, что даже если мы досконально, до последнего атома изучим нейрофизиологию летучей мыши, мы никогда не сможем понять субъективное качество (квалиа) ее восприятия мира посредством эхолокации.

Дэвид Чалмерс в своей революционной книге «The Conscious Mind: In Search of a Fundamental Theory» («Сознающий ум: В поисках фундаментальной теории», 1996) формализовал этот кризис, введя знаменитое понятие «трудной проблемы сознания». Чалмерс согласился с тем, что нейробиология способна решить «легкие проблемы» — объяснить механизмы внимания, памяти и контроля поведения. Но, как писал Чалмерс: «Совершенно неясно, почему физические процессы в мозге должны сопровождаться сознательным внутренним опытом. Почему вся эта сложная переработка информации не протекает в темноте, лишенная какого-либо внутреннего чувства?». Чалмерс доказывает, что механистическое описание структуры и функций никогда логически не влечет за собой появление субъективного опыта, а следовательно, строгий физикалистский редукционизм потерпел крах, и сознание должно рассматриваться как фундаментальное свойство Вселенной, наряду с массой и зарядом.

Ответ со стороны современных защитников механистического материализма последовал незамедлительно и отличался крайней бескомпромиссностью. Главным апологетом неомеханицизма стал Дэниел Деннет, чей фундаментальный труд носит красноречивое название «Consciousness Explained» («Объясненное сознание», 1991). Деннет выстроил методологию, основанную на жесткой критике того, что он называет «картезианским театром» — иллюзии существования некоего внутреннего наблюдателя, которому транслируется опыт. Деннет выдвинул модель «множественных набросков» (Multiple Drafts model), согласно которой сознание представляет собой не единый центр субъективности, а децентрализованную, параллельную обработку информации различными специализированными модулями мозга. Отвечая Чалмерсу и Нагелю, Деннет заявляет, что никакой «трудной проблемы» не существует; квалиа и субъективный опыт — это не более чем полезная иллюзия пользователя, эволюционный интерфейс, созданный мозгом-компьютером для эффективного выживания организма. Деннет настаивает: «Мы суть роботы, созданные другими роботами (нашими генами), которые были созданы другими роботами». Таким образом, пройдя путь от античных атомов через шестеренки декартовских автоматов, просветительские трактаты о «человеке-машине» и бихевиористские эксперименты к новейшим концепциям нейронных сетей, концепция механистического материализма сохранила свою метафизическую суть: она по-прежнему утверждает, что человек и Вселенная исчерпывающим образом объясняются слепым, алгоритмическим взаимодействием лишенных духа материальных элементов.

Часть вторая

Глава 1. Истоки, философские основания и раннее развитие нового материализма

Концепция «нового материализма» представляет собой одно из наиболее значимых и масштабных интеллектуальных течений в современной философии, гуманитарных и социальных науках, возникшее как радикальный ответ на доминирующие парадигмы конца двадцатого века. Суть этой философии заключается в фундаментальном пересмотре онтологического статуса материи, которая на протяжении столетий в западной мысли трактовалась как инертная, пассивная и лишенная собственной внутренней динамики субстанция. Новый материализм отвергает эту пассивность, утверждая, что материя обладает собственной витальностью, агентностью и способностью к самоорганизации, независимо от человеческого сознания, языка или дискурса. Метафизическое ядро данной концепции требует отказа от антропоцентризма, помещающего человека в центр мироздания в качестве единственного источника смыслов и действий, и предлагает вместо этого плоскую онтологию, в которой человеческие и нечеловеческие акторы — от биологических клеток и геологических формаций до технологических артефактов и климатических систем — существуют и взаимодействуют в едином онтологическом поле.

Время и место появления этой философской парадигмы можно отнести к концу 1990-х и началу 2000-х годов, когда она начала формироваться в академической среде Северной Америки, Великобритании и Западной Европы, преимущественно на пересечении исследований науки и технологий (STS), культурной географии и философии постструктурализма. Причиной ее появления стало нарастающее разочарование академического сообщества в так называемом «лингвистическом повороте» и радикальном социальном конструктивизме, которые абсолютно доминировали в гуманитарных науках на протяжении последних десятилетий двадцатого века. Лингвистический поворот, опираясь на идеи семиотики и деконструкции, утверждал, что наш доступ к реальности всегда опосредован языком, текстом и культурными репрезентациями, из-за чего сама реальность как физическая данность вытеснялась на периферию исследовательского внимания. Однако в условиях нарастающих экологических кризисов, стремительного развития биотехнологий, нейронаук и информационных систем стало очевидно, что чисто текстуальные или дискурсивные модели анализа не способны адекватно объяснить материальные силы, трансформирующие планету и человеческие тела.

Метафизические и сущностные идеи нового материализма базируются на строгом преодолении декартовского дуализма, который исторически разделял мир на мыслящую субстанцию (дух, разум, культуру) и субстанцию протяженную (тело, природу, материю). Новые материалисты обращаются к альтернативной генеалогии европейской мысли, находя свои главные философские опоры в монизме Бенедикта Спинозы, витализме Фридриха Ницше и Анри Бергсона, а также в шизоанализе и номадологии Жиля Делёза и Феликса Гваттари. Спинозистский монизм позволяет им утверждать, что не существует двух раздельных миров, но есть единая, бесконечно производящая субстанция, в которой мышление и телесность являются лишь различными атрибутами одного и того же имманентного процесса. Это ведет к отказу от трансцендентности — идеи о том, что законы, формы или смыслы навязываются материи извне, со стороны некоего высшего разума, Бога или человеческого субъекта.

Важнейшей философской мишенью нового материализма является концепция гилеморфизма, уходящая корнями в философию Аристотеля. Гилеморфизм предполагает, что форма (morphe) является активным мужским началом, которое накладывается на бесформенную, пассивную, женскую материю (hyle), чтобы придать ей определенность и существование. Новые материалисты утверждают, что материя морфогенетична по своей сути: она сама генерирует формы из своих внутренних энергетических и термодинамических потенциалов. Материя описывается не как статичная масса, а как сложный процесс становления, серия интенсивных потоков и трансформаций. Соответственно, сущностная идея агентности (способности действовать и производить изменения) радикально расширяется. Агентность больше не считается эксклюзивным свойством интенционального человеческого субъекта, наделенного свободой воли. Напротив, агентность понимается как распределенная характеристика, возникающая в процессе взаимодействия множества гетерогенных элементов материального мира.

Хронология формирования этого направления начинается с работ философовш первой половины 1990-х годов, которые стремились вернуть телесность в фокус теоретического анализа. Одной из ключевых предшественниц движения стала Элизабет Гросс с ее работой Volatile Bodies: Toward a Corporeal Feminism («Изменчивые тела: на пути к телесному феминизму»), написанной и изданной в 1994 году. В этой книге Гросс бросила вызов исключительно социальному пониманию гендера, утверждая, что биологическое тело обладает собственной динамической материальностью, которая не просто пассивно принимает культурные предписания, но активно участвует в формировании субъективности, выходя за пределы простых бинарных оппозиций природы и культуры. С этим даже некому было спорить, учитывая, что остатки патриархата сгорели в апокалипсисе 1914 года. С тех пор культура и то, что теперь называли «философией» (психоанализ, бихевиоризм и т. п.), было сугубо гиноцентричным. Позитивизм не предполагает никакой полемики в принципе, ввиду отрицания частного мнения по какому-либо вопросу. Если взглянуть на мыслителей до 1914 года, можно увидеть на их лицах отражение крайней индивидуальности и почти всегда выражение серьезности; если взглянуть на лица апологетов позитивной эпохи, то все они совершенно безличны и у всех одинаковая стерильная американская «улыбка», вызывающая у почти вымершего и совершенно бесправного в победившем сто лет назад матриархате мужского пола рефлекс крайнего отвращения и глубочайшего, органического отторжения. В матриархальной позитивной догме есть только одно мнение и оно позитивно. В мужской доктрине мнение — собственное и отталкивающее (негативистское) относительно других, чего в философской мысли давно нет (в этом смысле можно назвать символичной смерть Ницше и сэра Уайлда ровно в 1900 году, на самом пороге века, в котором патриархат исчезнет полностью и навсегда; смерть трагических героев — Алена-Фурнье (1886-1814), Шарля Пеги (1873-1914), Норберта фон Хеллинграта (1888-1916), Людвига Адамовича Чаплинского (1881-1916), Гийома Апполинера (1880-1918), Уильяма Хоупа Ходжсона (1877-1918), барона фон Унгерна (1886-1921) и других — можно считать частными случаями исчезновения остатков носителей патриархального смысла бытия).

Собственно кристаллизация терминологии и методологии, которые впоследствии будут названы новым материализмом, происходит во второй половине 1990-х годов. Знаковым событием стала публикация работы Мануэля Деланды A Thousand Years of Nonlinear History («Тысяча лет нелинейной истории»), написанной и изданной в 1997 году. Деланда, опираясь на идеи Делёза и Гваттари, а также на теорию сложных систем и термодинамику, предложил радикально материалистический взгляд на историю человечества. Его ключевой тезис заключался в том, что исторический процесс движется не абстрактными идеями или великими личностями, а фазовыми переходами материальных потоков: геологической лавы, биомассы, генов, лингвистических структур и экономических ресурсов. Деланда отверг метафору общества как текста, предложив методологию анализа материальных ассамбляжей (сборок), в которых города формируются подобно минеральным кристаллизациям, а социальные институты эволюционируют по законам нелинейной динамики.

Параллельно с этим, в феминистской философии Рози Брайдотти разрабатывала концепцию виталистического материализма. Ее фундаментальная работа Metamorphoses: Towards a Materialist Theory of Becoming («Метаморфозы: на пути к материалистической теории становления»), написанная на стыке веков и изданная в 2002 году, стала манифестом нового типа субъективности. Брайдотти выдвинула тезис о необходимости перехода от постмодернистской меланхолии и деконструкции к позитивной, утверждающей онтологии, основанной на концепции «зоэ» (zoe) — нечеловеческой, доперсональной жизненной силы, пронизывающей всю материю. Методология Брайдотти требовала картографирования этих витальных потоков, чтобы понять, как технологии генетической инженерии, глобальный капитализм и экологические изменения создают новые гибридные формы жизни, не укладывающиеся в традиционные гуманистические рамки. Брайдотти стала одной из первых, кто начал активно использовать термин «неоматериализм» (neo-materialism) для обозначения этой теоретической рамки.

Методология раннего нового материализма также была глубоко проработана в области философии науки. Вместо традиционной эпистемологии, которая пытается выяснить, насколько точно наши идеи отражают объективную реальность (репрезентационализм), новые материалисты предложили перформативные подходы. Отказ от метафоры «отражения» или «зеркала», которая долгое время доминировала в западной мысли, привел к поиску новых концептуальных инструментов, позволяющих улавливать продуктивность самой материи и сложность ее переплетения с исследовательскими практиками.

Эта философская революция закономерно вызвала острую полемику и жесткую критику, прежде всего со стороны представителей традиционного исторического материализма, марксизма и критической теории. Главным поводом для критики стал отказ новых материалистов от центральной роли человеческого субъекта, классовой борьбы и политической экономии в пользу неразличимого, по мнению критиков, виталистического потока материи. Наиболее артикулированным критиком раннего этапа стал философ Славой Жижек в своей книге Organs without Bodies: On Deleuze and Consequences («Органы без тел: о Делёзе и последствиях»), написанной в 2003 году и изданной в 2004 году. Жижек атаковал делёзианские основы нового материализма, утверждая, что эта плоская онтология, воспевающая потоки, номадизм и самоорганизующуюся материю, идеально совпадает с логикой современного глобального рынка.

Ключевой тезис и прямая цитата Жижека гласили, что подобный витализм — это «не что иное, как идеология позднего капитализма» ("nothing but the ideology of late capitalism"). Жижек аргументировал свою позицию тем, что капитализм сам по себе детерриториализирует традиционные структуры, превращая всё в текучие, изменчивые ассамбляжи и потоки капитала. Следовательно, философия, прославляющая бесконечное материальное становление и множественность без объединяющего политического субъекта, лишает нас инструментов для сопротивления капиталистической эксплуатации, превращаясь в бессильное созерцание природно-культурных процессов, в которых растворяется всякая политическая ответственность. Позиция Жижека сводилась к тому, что без лакановской нехватки, без негативности и без четко очерченного субъекта, способного сказать «нет» системе, любая материалистическая теория становится формой конформизма по отношению к существующему мировому порядку.

Ответом на эту жесткую критику со стороны новых материалистов стала развернутая защита их понимания политического. Капиталистка Брайдотти и ее последователи отвечали в один голос, что их критика глубоко антропоцентрична и застряла в парадигмах индустриальной эпохи девятнадцатого века. Брайдотти утверждала, что в эпоху биокапитализма, когда корпорации патентуют генетический код, семена растений и биологические ткани, капитализм эксплуатирует саму жизнь («зоэ»), саму витальную материю, а не только человеческий труд. Следовательно, ответом на это не может быть возвращение к традиционному субъекту; сопротивление должно строиться на уровне самой материи, через создание аффирмативной этики и новых экосоциальных связей, включающих нечеловеческих агентов, животных, технологии и экосистемы. Таким образом, отказ от негативности диалектики трактовался не как бессилие, а как переход к микрополитике интенсивности и утверждению новых форм коллективного существования.

Второй вектор ранней критики исходил изнутри самого феминистского движения. Исследовательницы, сформированные в традициях феноменологии и постструктурализма, ставили под сомнение сам эпитет «новый» в словосочетании «новый материализм». Наиболее резонансной стала критика Сары Ахмед в ее статье "Open Forum Imaginary Prohibitions: Some Preliminary Remarks on the Founding Gestures of the 'New Materialism'" («Открытый форум воображаемых запретов: некоторые предварительные замечания об учредительных жестах "нового материализма"»), опубликованной в 2008 году. Ахмед критиковала новых материалистов за то, что они создают ложную карикатуру на постструктуралистский феминизм 1980-х и 1990-х годов, обвиняя его в полном забвении материи.

Ахмед утверждала, что утверждение новизны происходит через стирание истории предшествующей феминистской мысли, заявляя: «Новый материализм функционирует как учредительный жест, который требует, чтобы мы признали, что предыдущие эпохи феминистской теории были "анти-материальными"» ("New materialism functions as a founding gesture that requires us to accept that previous eras of feminist theory were 'anti-material'"). По мнению Ахмед и ее единомышленниц, Джудит Батлер и другие теоретики лингвистического поворота никогда не отрицали физической реальности тел, но лишь указывали на то, что мы не можем постичь эту материальность вне матриц властных отношений. Ахмед предупреждала, что поспешное возвращение к «самой материи» может привести к реставрации скрытого биологического детерминизма, что, конечно. нонсенс, учитывая, что для создания новых культур нужны начальные условия (патриархат возник случайно из крайне специфических и узких условий, кои ныне абсодютно исключены).

На эти обвинения новые материалисты отвечали тем, что они не перечеркивают достижения социального конструктивизма в анализе власти, но стремятся преодолеть его методологические ограничения. Они указывали, что даже у поздней Батлер тело часто предстает лишь как пассивная поверхность, на которой дискурс оставляет свои следы. В противовес этому, такие теоретики, как Карен Барад и Мануэль Деланда, стремились показать, что материя не просто «формируется», но сама является активным агентом в этом взаимодействии. Последовательницами этих ранних идей в последующие годы стали мыслительницы, которые вывели концепцию далеко за пределы первоначального узкого академического круга. Среди них можно назвать Джейн Беннетт, Дайану Кул, Саманту Фрост, Стейси Алаимо и многих других, кто во второй половине двухтысячных годов взялся за систематизацию этой великой Философии, превратив первоначальные разрозненные тексты Деланды, Гросс и Брайдотти во влиятельное и масштабное движение, полностью изменившее ландшафт современной гуманитарной, так сказать, мысли.

Глава 2. Систематизация, ключевые концепции и онто-эпистемологический поворот нового материализма

Второе десятилетие развития нового материализма, пришедшееся на середину и конец двухтысячных годов, ознаменовалось переходом от разрозненных философских интуиций и критики постмодернистского текстуализма к созданию строгих, глубоко проработанных онтологических и эпистемологических систем. В этот период концепция перестает быть исключительно маргинальным течением внутри феминистской теории или философии науки и выходит на авансцену глобального междисциплинарного дискурса, предлагая универсальные методологии для понимания сложного переплетения природных, социальных, технологических и политических процессов. Сущностной задачей этого этапа стала разработка такого концептуального аппарата, который позволил бы мыслить материю не просто как фон для человеческой деятельности или сырье для символических конструкций, а как полноправного, исторически действующего агента, чья внутренняя динамика и непредсказуемость фундаментально определяют архитектуру реальности. Философия нового материализма в эти годы кристаллизуется вокруг идеи радикальной реляционности, утверждающей, что никакие объекты, субъекты или явления не обладают предсуществующими границами или сущностями до своего вступления во взаимодействие с другими элементами мира.

Фундаментальный переворот в методологии и метафизике нового материализма был осуществлен американской квантовой физичкой и исследовательницей Барад. Ее монументальный труд Meeting the Universe Halfway: Quantum Physics and the Entanglement of Matter and Meaning («Навстречу вселенной: квантовая физика и переплетение материи и значения»), написанный на протяжении нескольких лет и изданный в 2007 году, заложил основы того, что она назвала «агентным реализмом» (agential realism). Опираясь на философию и физику Нильса Бора, Барад подвергла радикальной деконструкции саму идею разделения на субъект познания и объект познания. В классической ньютоновской или декартовской парадигме предполагается, что мир состоит из дискретных, независимых вещей, обладающих присущими им свойствами, которые ученый или наблюдатель просто фиксирует со стороны. Барад же математически и, главное, Философски доказывает, что природа реальности глубоко запутана (entangled), и свойства объектов не существуют сами по себе, а возникают исключительно в специфических материальных конфигурациях измерительных приборов и исследовательских практик.

Центральным методологическим и понятийным новшеством концепции Барад стал термин «интра-акция» (intra-action), который она строго противопоставляет традиционному понятию «интеракция» (взаимодействие). В случае интеракции предполагается, что две независимые сущности сталкиваются друг с другом, сохраняя свою изначальную идентичность. Интра-акция же постулирует, что сами сущности, их границы и их свойства формируются исключительно внутри отношения и благодаря ему. До момента интра-акции не существует ни субъекта, ни объекта; они совместно выкристаллизовываются из первичного онтологического неразличения. Одна из ключевых цитат Барад гласит: «Материя — это не вещь, а действие, сгущение агентности. Материя не является ни фиксированной сущностью, ни свойством вещей, она есть субстанция в ее интра-активном становлении — не вещь, а процесс» ("Matter is not a thing but a doing, a congealing of agency. Matter is neither fixed nor given nor the mere end result of different processes. Matter is produced and productive, generated and generative"). Таким образом, эпистемология (процесс познания) и онтология (природа бытия) сливаются у Барад в единую «онто-эпистемологию», где познание мира является не отражением реальности, а формой материального вмешательства в нее.

Параллельно с разработками в области философии науки происходила концептуализация нового материализма в сфере политической теории и экологии. Важнейшей вехой здесь стала работа американской политоложки и философши Беннетт Vibrant Matter: A Political Ecology of Things («Пульсирующая материя: политическая экология вещей»), написанная в конце двухтысячных и изданная в 2010 году. Беннетт поставила перед собой задачу преодолеть глубоко укоренившуюся в западной культуре привычку делить мир на тусклую, инертную, мертвую материю и живую, мыслящую человеческую субъективность. Опираясь на философию Бенедикта Спинозы, в частности на его концепт «конатуса» (conatus) — стремления каждой вещи упорствовать в своем бытии, а также на работы Жиля Делёза, Брюно Латура и Генри Торо, Беннетт сугубо оригинально вводит понятие «силы вещей» (thing-power). Эта уникальная концепция утверждает витальность и внутреннюю энергетику неорганических материалов, их способность производить эффекты, выходящие за рамки человеческих намерений и контроля.

Методология Беннетт строится на анализе гетерогенных, прости господи, «ассамбляжей» (assemblages) — динамичных, непостоянных скоплений человеческих и нечеловеческих акторов, которые совместно генерируют те или иные события. В качестве иллюстрации она подробно разбирает масштабное отключение электроэнергии в Северной Америке в 2003 году, показывая, что причиной блэкаута стал не злой умысел или единичная человеческая ошибка, а сложная, каскадная интра-акция множества агентов: потоков электронов в сетях переменного тока, жадности энергетических корпораций, стареющих линий электропередач, чрезмерно разросшихся деревьев и погодных условий. Беннетт настаивает на том, что агентность всегда распределена по всей сети ассамбляжа. Ключевой тезис ее работы отражен в цитате: «Я пытаюсь привлечь внимание к способности вещей — съестного, товаров, бурь, металлов — не только препятствовать или блокировать волю и замыслы людей, но и действовать как квазиагенты или силы, имеющие собственные траектории, склонности или тенденции» ("the capacity of things — edibles, commodities, storms, metals — not only to impede or block the will and designs of humans but also to act as quasi agents or forces with trajectories, propensities, or tendencies of their own"). Эта философская позиция требует радикального пересмотра традиционной политической теории, которая исторически признавала способность к политическому действию только за разумными людьми.

Систематизация всего этого обширного интеллектуального поля была официально закреплена выходом программного сборника New Materialisms: Ontology, Agency, and Politics («Новые материализмы: онтология, агентность и политика»), изданного под редакцией Дайаны Кул и Саманты Фрост в 2010 году. Во вступительной статье авторши очертили четкие границы движения, определив три основных вектора его развития: постгуманистический (переоценка роли человека в мире), биополитический (изучение того, как власть оперирует на молекулярном и клеточном уровнях) и критически-материалистический (обновление политической экономии с учетом материальности самого капитализма). Кул и Фрост аргументировали, что материя всегда обладает «избыточностью» (excess), она никогда не может быть полностью схвачена языком или подчинена математическому расчету, и именно эта непокорная избыточность материи является главным источником исторических и эволюционных изменений. Их методология призывала исследователей спуститься с высот абстрактного дискурс-анализа на уровень повседневных материальных практик, телесных аффектов и экологических метаболизмов.

В этот же период концепция транстелесности (trans-corporeality) была детально проработана Стейси Алаимо в ее книге Bodily Natures: Science, Environment, and the Material Self («Телесные природы: наука, окружающая среда и материальное "я"»), изданной в 2010 году. Алаимо показала, что (...).

Подобное радикальное переформатирование онтологии не могло не вызвать новой, еще более ожесточенной волны академической полемики. Главным философским оппонентом нового материализма в начале 2010-х годов стала объектно-ориентированная онтология (ООО) и шире — движение спекулятивного реализма, ведущим представителем которого выступил Грэм Харман. Харман категорически отверг методологию реляционизма, лежащую в основе теорий Барад и Беннетт. В своей книге The Quadruple Object («Четвероякий объект»), написанной и изданной в 2011 году, а также в ряде последующих статей, Харман утверждал, что сведение сущности объектов исключительно к их связям, взаимодействиям и процессам становления уничтожает саму идею объекта. По мнению Хармана, если объект — это лишь сгусток отношений, то он не обладает никакой внутренней устойчивостью и должен мгновенно разрушаться при малейшем изменении контекста.

Суть критики Хармана заключалась в защите идеи «изъятия» (withdrawal) объектов. Он утверждал, что реальность вещи всегда бесконечно глубже, чем любые ее проявления или взаимодействия с другими вещами. Точная формулировка его претензии к новому материализму гласила: «Объекты не исчерпываются своими отношениями, они всегда сохраняют темный, невыразимый резерв, который ускользает от любого восприятия или причинно-следственного взаимодействия» ("Objects are not exhausted by their relations, they always retain a dark, ineffable reserve that escapes any perception or causal interaction"). Харман обвинил новых материалистов в «надстраивании» (overmining) — редукции автономных объектов к поверхностным событиям, потокам энергии или прагматическим эффектам, что, по его мнению, лишает философию возможности мыслить субстанцию как таковую.

Ответом материалисток на эту критику со стороны объектно-ориентированной онтологии стало обвинение Хармана в возвращении к консервативной, статичной и додарвиновской метафизике эссенциализма. Барад и ее сторонники указывали, что идея абсолютно изолированного, «изъятого» объекта в корне противоречит всем современным данным квантовой механики, эволюционной биологии и экологии, которые неопровержимо доказывают фундаментальную взаимосвязанность всех элементов вселенной. Беннетт в своих выступлениях отмечала, что философия, придуманная мужчинами в какие-то незапамятные времена причуды ради, абсолютно бесполезна в условиях надвигающейся климатической катастрофы, где критически важно понимать именно сети взаимодействий, каскадные эффекты и взаимное влияние различных материальных сил. Материалистки настаивали, что фокус на интра-акциях не уничтожает объект, а наоборот, объясняет механизмы его временной стабилизации в изменчивом мире.

Вторая мощная линия критики в этот период сформировалась в среде экологического марксизма и теории антропоцена. Наиболее последовательным и яростным критиком выступил шведский исследователь Андреас Мальм. В своей книге The Progress of This Storm: Nature and Society in a Warming World («Прогресс этой бури: природа и общество в теплеющем мире»), написанной в 2017 и изданной в 2018 году, Мальм обрушился на плоскую онтологию нового материализма за ее политическую несостоятельность. Мальм указал на то, что в условиях глобального потепления стирание границ между человеческой интенциональностью и природными силами является катастрофической ошибкой. Он категорически не соглашался с тем, что ураганы, уголь и выбросы углекислого газа можно наделять статусом «акторов», равноценных транснациональным корпорациям или правительствам.

Фундаментальный тезис Мальма выражался в следующем заявлении: «Если все являются агентами, то никто им не является. Растворяя человеческую ответственность в сетях нечеловеческих акторов, новый материализм предоставляет идеальное алиби для ископаемого капитала» ("If everything is an agent, then nothing is. By dissolving human responsibility into networks of non-human actors, new materialism provides a perfect alibi for fossil capital"). Мальм утверждал, что молекулы CO2 не обладают ни злым умыслом, ни политической повесткой; изменение климата обусловлено не мистической «витальностью материи», а совершенно конкретной исторической экономической системой — капитализмом. По мнению Мальма, распределенная агентность Беннетт ведет к параличу политического действия, так как невозможно привлечь к ответственности ассамбляж электронов и погоды, в то время как владельцев угольных шахт привлечь к ответственности можно и нужно.

В ответ на жесткую критику Мальма и других эко-марксистов новые материалисты, такие как Коннолли и последователи Беннетт, подчеркивали, что признание агентности нечеловеческих сил ни в коей мере не снимает этической и политической ответственности с человека. Напротив. С точки зрения новых материалистов, подлинная политическая ответственность в эпоху антропоцена требует смирения и признания того, что человеческие замыслы всегда будут искажаться, блокироваться или усиливаться автономными силами биосферы и геологическими процессами. Ответственность заключается не в фантазиях о тотальном контроле, а в умении выстраивать осторожные, уважительные и симбиотические альянсы с пульсирующей материей, от которой зависит само выживание человеческого вида. Развитие этих полемических линий способствовало дальнейшему концептуальному усложнению методологии, открывая путь для применения идей нового материализма в самых различных прикладных дисциплинах.

Глава 3. Современный этап, прикладные методологии, деколониальная критика и междисциплинарная экспансия нового материализма

Третье десятилетие развития нового материализма, охватывающее период с середины 2010-х годов вплоть до наших дней, характеризуется масштабным переходом от фундаментальных метафизических и онтологических дискуссий к формированию разветвленной сети прикладных междисциплинарных исследований. Если на ранних этапах теоретики были заняты преимущественно легитимацией самой концепции активной, витальной материи и низвержением антропоцентричных догм лингвистического поворота, то современные мыслители направили фокус внимания на инструментализацию этих идей в конкретных предметных областях: от архитектуры и педагогики до медиатеории, квир-исследований и деколониальной критики. Сущность концепции на этом этапе кристаллизуется вокруг понимания того, что новый материализм — это не просто абстрактная философская система, но мощная политическая и этическая оптика, позволяющая переосмыслить сложнейшие переплетения власти, технологий, климатических изменений и социальной несправедливости в эпоху позднего капитализма и глобальных экологических катастроф. Материя в современных работах окончательно перестает восприниматься как нейтральный фон и предстает как глубоко историчный, расиализированный, гендеризованный и политизированный архив, хранящий в себе следы насилия, эксплуатации и сопротивления.

Ярким примером подобной концептуальной эволюции и расширения методологических горизонтов стала работа финского теоретика медиа Юсси Парикки A Geology of Media («Геология медиа»), написанная и изданная в 2015 году. Парикка, опираясь на труды Делёза, Гваттари и ранних новых материалистов, предложил радикально изменить масштаб исследования цифровой культуры, сместив акцент с анализа программных кодов, интерфейсов и виртуальных сетей на изучение физической, геологической подоплеки современных информационных технологий. Сущностная идея Парикки заключается в том, что облачные хранилища, смартфоны и искусственный интеллект не являются бесплотными, эфемерными сущностями; напротив, они представляют собой трансформированную земную кору. Его методология требует анализа того, как редкоземельные металлы, такие как колтан, литий и медь, добываемые в условиях жесточайшей эксплуатации в странах Глобального Юга, становятся неотъемлемой материальной базой глобального цифрового капитализма. Ключевой тезис его работы предельно лаконичен: «История медиа — это история Земли» ("Media history is earth history"). Тем самым Парикка продемонстрировал, что неоматериалистический подход способен разоблачить иллюзию «чистоты» цифровой эпохи, обнажив ее глубокую, загрязняющую, токсичную привязку к геологическим процессам и ресурсам планеты.

В этот же период глубокое развитие получила концепция транстелесности, органично переросшая в специализированные направления, такие как гидрофеминизм. Канадская исследовательница Астрида Нейманис в своей знаковой книге Bodies of Water: Posthuman Feminist Phenomenology («Тела воды: постгуманистическая феминистская феноменология»), написанной и изданной в 2017 году, предложила рассматривать человеческую телесность сквозь призму водной среды. Нейманис утверждает, что, поскольку человеческое тело в значительной степени состоит из воды, оно находится в непрерывном и неизбежном материальном обмене с океанами, реками, атмосферными осадками и технологическими системами водоочистки. Вода, в интерпретации гидрофеминизма, выступает не как пассивный ресурс, а как активный медиатор, который переносит не только питательные вещества, но и микропластик, антидепрессанты, гормоны и промышленные токсины, невидимо связывая человеческие тела с экологическими катастрофами на другом конце земного шара. Эта онтология текучести бросает вызов идее изолированного индивидуального субъекта, предлагая вместо этого этику радикальной уязвимости и взаимозависимости, где забота о собственном здоровье неразрывно сплетается с заботой о глобальных гидрологических циклах.

С точки зрения методологии, к концу 2010-х годов новый материализм окончательно отверг традиционные качественные методы репрезентационализма и рефлексивности, утвердив в качестве доминирующего исследовательского инструмента методологию «дифракции» (diffraction), первоначально предложенную Донной Харауэй и математически обоснованную Карен Барад. Если традиционная научная рефлексия (отражение) предполагает метафору зеркала, где исследователь пытается найти точное подобие мира или критически оценить собственную позицию, то дифракция основана на метафоре интерференции волн — как физического явления, возникающего при прохождении света через оптическую решетку. Дифракционная методология не ищет сходств или точных репрезентаций; она изучает, как различные тексты, теории, материальные практики и дисциплины проходят друг сквозь друга, создавая новые паттерны смыслов и эффекты в мире. На практике это означает так называемое «трансверсальное чтение», когда исследователь, например, пропускает квантовую физику через феминистскую теорию права, а анализ геологических пластов — через историю рабства, чтобы увидеть, какие новые, неочевидные онтологические конфигурации возникают на их пересечении. Эта методология направлена не на выявление изначальной «истины», а на картирование процессов материально-дискурсивного производства реальности.

Несмотря на очевидные успехи и растущее влияние, во второй половине 2010-х годов новый материализм столкнулся с самой серьезной, глубокой и этически сложной полемикой за всю свою историю, которая развернулась вокруг обвинений в неоколониализме и академическом экстрактивизме. Главными критиками в этот раз выступили исследователи коренных народов (Indigenous scholars) и теоретики деколониальности. Знаковой стала статья представительницы народа метисов, антрополога Зои Тодд (Zoe Todd) "An Indigenous Feminist's Take on the Ontological Turn: 'Ontology' is Just Another Word for Colonialism" («Взгляд представительницы коренных народов и феминистки на онтологический поворот: "онтология" — это просто еще одно слово для колониализма»), которая широко обсуждалась с 2014 года и была официально опубликована в 2016 году. Тодд и ее единомышленники, такие как Ким ТаллБир (Kim TallBear), указали на вопиющий парадокс: европейские и североамериканские академики, представляющие новый материализм, с огромным пафосом объявляют об «открытии» агентности природы, одушевленности материи и взаимозависимости всех элементов биосферы, преподнося это как величайшую философскую революцию, в то время как коренные народы Америки, Австралии и Африки жили согласно этим принципам и формулировали их в своих эпистемологиях на протяжении тысячелетий.

Суть деколониальной критики заключалась в обвинении новых материалистов в присвоении чужого интеллектуального наследия без должного признания авторства и без учета политической борьбы коренных народов за выживание. Зои Тодд сформулировала эту претензию с предельной ясностью, заявив: «Когда антропологи и другие теоретики говорят об агентности нечеловеческих сущностей, они часто "открывают" то, что коренные народы всегда знали и практиковали, но делают это в абстрактных терминах, стирая живую историю насилия и лишения земель» ("When anthropologists and other theorists talk about the agency of non-human entities, they are often 'discovering' what Indigenous peoples have always known and practiced, but doing so in abstract terms that erase the living history of violence and dispossession"). Критики утверждали, что европоцентричный академический дискурс использует эпистемологии коренных народов как своеобразное сырье для создания модных интеллектуальных теорий в престижных университетах, игнорируя при этом тот факт, что за эти самые «виталистические» убеждения народы подвергались физическому уничтожению, насильственной ассимиляции и маргинализации со стороны западного модерна, который теперь пытается эти убеждения монетизировать в виде публикаций и грантов.

Ответ на эту глубокую и обоснованную критику привел к формированию внутри движения так называемого деколониального нового материализма. Одним из ключевых текстов этого направления стала книга британского географа Кэтрин Юсофф A Billion Black Anthropocenes or None («Миллиард черных антропоценов или ни одного»), написанная и изданная в 2018 году. Юсофф подвергла деконструкции саму дисциплину геологии и базовые посылки материалистического анализа антропоцена, показав, что так называемая «универсальная история Земли» неотделима от истории расового угнетения. Она утверждала, что превращение материи в безжизненный ресурс, подлежащий извлечению (в рамках гилеморфизма, который критиковал ранний новый материализм), исторически осуществлялось синхронно с превращением чернокожих людей в рабскую рабочую силу — в живую материю, лишенную субъектности. Ключевой тезис Юсофф состоял в том, что белый, европейский новый материализм не имеет права рассуждать об агентности камней и минералов, не проанализировав то, как грамматика геологии использовалась для легитимации порабощения. Работа Юсофф заставила новое поколение исследователей признать, что материя не просто витальна, но она пронизана структурами белого супремасизма и колониального насилия, и любой современный материализм обязан начинать с признания этой травматичной материальной истории.

Признание справедливости деколониальной критики потребовало от основателей концепции существенного пересмотра своих позиций. Рози Брайдотти в своей книге Posthuman Knowledge («Постгуманистическое знание»), написанной и изданной в 2019 году, прямо адресовала эти обвинения, признав факт эпистемического насилия, присущего местечковому западному академгородку. В качестве ответа на кризис Брайдотти и Харауэй (...).

Последователями этих обновленных, деколониально-ориентированных и экологически ангажированных взглядов в 2020-е годы стала огромная армия молодых исследовательниц в самых различных областях гуманитарного и естественно-научного знания.