Арктур над окопами

Глава 1

До того как мир рухнул в кровавую грязь Соммы и Пашендейла, жизнь Дэвида Линдсея напоминала медленное удушение в бархатной подушке викторианского благополучия. Это была тихая, упорядоченная агония, растянутая на десятилетия. Человек, которому предстояло написать одну из самых страшных и визионерских книг XX века «Путешествие к Арктуру», в свои тридцать восемь лет был всего лишь тенью в сером костюме, клерком в страховой корпорации Ллойда. Его существование в Лондоне начала века было безупречной маскировкой: высокий, молчаливый шотландец с тяжелым взглядом, он ежедневно растворялся в муравьином потоке Сити, перекладывая бумаги, фиксирующие риски чужих жизней и имуществ. Но под этой оболочкой благонадежного буржуа вызревала черная дыра, жаждавшая поглотить иллюзорную реальность материального мира. Линдсей ненавидел этот мир — мир «Хрустальмана», как он назовет его позже, мир, сотканный из лживых удовольствий и бессмысленных страданий. Для него мирная жизнь была не даром, а тюрьмой, стены которой были оклеены страховыми полисами и счетами за квартиру.

Лондон 1914 года задыхался от собственного величия, не подозревая, что уже стоит на эшафоте. Линдсей чувствовал этот запах гниения задолго до первых выстрелов. Его философия, густо замешанная на гностицизме и шопенгауэровском пессимизме, подсказывала ему, что цивилизация — это тонкая пленка над океаном первобытного хаоса. Когда в августе разразилась война, толпы на Трафальгарской площади выли от восторга, подбрасывая в небо шляпы. Линдсей не разделял этого массового психоза. Он смотрел на экзальтированных юнцов с той мрачной отстраненностью, с какой патологоанатом смотрит на еще живого пациента, чей диагноз уже написан на лице смертельной бледностью. Он знал: то, что начинается, не будет героическим эпосом. Это будет вскрытие нарыва, демонстрация истинной природы мироздания, где боль — единственная валюта, имеющая реальный вес.

Первые два года войны прошли для него в странном оцепенении. Он продолжал ходить в контору, слушая, как колеса истории перемалывают поколение за поколением. Сводки с фронта превратились в рутину, списки погибших в газетах стали длиннее биржевых колонок. Его коллеги, молодые клерки с горящими глазами, уходили на фронт, чтобы вернуться через месяц в виде телеграммы или калеки. Линдсей был старше призывного возраста. Ему было почти сорок — возраст, когда мужчина должен воспитывать детей и думать о пенсии, а не учиться вспарывать животы штыком. Но внутри него росло холодное, мрачное решение. Он не мог оставаться зрителем в театре абсурда. Если мир — это ад, то нужно спуститься на самое его дно, чтобы посмотреть в глаза Демиургу. Его уход на фронт не был патриотическим порывом; это был акт экзистенциального отчаяния, шаг человека, желающего проверить свои теории практикой смерти.

В 1916 году, когда мясорубка Вердена и Соммы достигла апогея, Дэвид Линдсей переступил порог призывного пункта. Он выбрал не тихую службу в тылу, где его навыки клерка могли бы пригодиться, а пошел в Гренадерскую гвардию — элитную пехоту, славившуюся своей жесточайшей дисциплиной и тем, что их всегда бросали в самое пекло. Это был выбор фаталиста. Человек сорока лет, интеллектуал и мистик, добровольно отдал себя в руки армейской машины, созданной для подавления любой индивидуальности. С этого момента Дэвид Линдсей перестал существовать как личность. Он превратился в учетную единицу, в кусок мяса, который нужно было обработать, закалить и бросить под пулеметы.

Учебный лагерь в Катерхэме стал первым кругом его личного ада. Здесь не было героики, здесь царил культ муштры и унижения. Гвардейские сержанты, люди с лужеными глотками и каменными сердцами, имели задачу выбить из новобранцев «гражданскую дурь». Для Линдсея, привыкшего к тишине библиотек и внутренней сосредоточенности, казарменный быт стал пыткой. Его окружали люди, годившиеся ему в сыновья, — вчерашние рабочие, фермеры, лавочники. Он был чужим среди них, «стариком», белой вороной. Физические нагрузки были запредельными. Марш-броски в полной выкладке, когда легкие горят огнем, а ноги превращаются в свинцовые тумбы, стали ежедневной реальностью. Грязь плаца, запах пота, дешевого табака и гуталина заменили ему воздух.

Но самым страшным было обучение убийству. Линдсей, искавший духовных истин, теперь учился, как правильно вогнать трехгранный штык в человеческое тело и провернуть его, чтобы нанести максимальный урон внутренним органам. На занятиях по штыковому бою инструкторы впадали в исступление, требуя от солдат «звериной ярости». Чучела, набитые соломой, становились врагами. Линдсей должен был с рычанием бросаться на мешок, представляя, что это живой немец. В эти моменты он ощущал, как трещит по швам его гуманизм. Он понимал, что цивилизация, этикет, мораль — все это слетает с человека за секунду, стоит только дать ему в руки оружие и разрешение на убийство. Он видел, как меняются лица его молодых товарищей: в них появлялся тот особый, стеклянный блеск, предвестник будущих зверств. Они учились не защищать родину, они учились быть эффективными убийцами. И Линдсей, с его тяжелым, проницательным умом, учился лучше многих, потому что понимал метафизику процесса: убийство есть акт слияния с жестокой сутью природы...

Быт учебного лагеря был специально устроен так, чтобы лишить человека воли. Подъем до рассвета, ледяная вода, скудная еда, которую нужно было глотать за минуты. Каждая минута была расписана, каждое движение регламентировано. Линдсей, привыкший к интеллектуальной свободе, оказался заперт в клетку уставов. Он чистил винтовку до кровавых мозолей, драил пуговицы, выслушивал оскорбления капралов. Это было методичное уничтожение «Я». Но именно в этом уничтожении Линдсей находил странное, извращенное подтверждение своим мыслям. Мир Хрустальмана, мир материи, стремился раздавить дух. Армия была идеальной моделью этого мира — бессмысленной, жестокой машиной, перемалывающей души. Он терпел это с мрачным стоицизмом, не жалуясь, не ища поблажек. Он носил свою форму как власяницу.

К концу 1916 года подготовка завершилась. Полк готовился к отправке во Францию. Атмосфера в бараках изменилась. Исчезла бравада, на смену ей пришел липкий, холодный страх. Все знали, что происходит за Ла-Маншем. Слухи о газовых атаках, о жидком огне, о том, что люди тонут в грязи, доходили и до учебных рот. Линдсей смотрел на своих сослуживцев и видел на их лицах печать смерти. Он знал, что многие из этих крепких, румяных парней через месяц превратятся в гниющие куски плоти. И он сам был частью этого обреченного стада.

Последняя ночь перед отправкой была наполнена тяжелым молчанием. Линдсей не писал пафосных писем. Ему некому было писать о чувствах, которые не имели названия. Он сидел на койке, в тусклом свете лампы, и чистил затвор своей винтовки «Ли-Энфилд». Металл холодил пальцы. Это был его единственный верный спутник в грядущем путешествии. Он думал о том, что вся его прошлая жизнь — страховые полисы, лондонские туманы, книги — была лишь сном. Реальность начиналась завтра. Реальность, в которой человеку предстояло стать зверем, чтобы выжить, или трупом, чтобы освободиться.

Погрузка на эшелон проходила под мелким, моросящим дождем, который, казалось, оплакивал этих людей. Паровозный гудок прозвучал как трубный глас ангела Апокалипсиса. Вагоны, пахнущие сыростью и тревогой, тронулись. Линдсей смотрел в щель теплушки на уплывающие назад английские пейзажи — зеленые поля, аккуратные домики, мирных коров. Все это казалось ему декорацией, нарисованной неумелым художником. Впереди была Франция. Впереди был Фронт. Место, где маски сброшены, где Хрустальман являет свой истинный лик — лик бесконечного страдания. Дэвид Линдсей, рядовой Гренадерской гвардии, ехал на войну не за победой. Он ехал за истиной, и он знал, что истина эта будет ужасна. Так закончилась его мирная жизнь, и началась глава, написанная кровью и грязью, глава, в которой человек перестает быть человеком и становится проводником боли. Поезд набирал ход, унося их в темноту, из которой не было возврата...

Глава 2

Франция встретила эшелон Гренадерской гвардии не приветственными криками и цветами, а угрюмым, серым небом, с которого непрерывно сыпалась ледяная морось. Это была не та Франция, о которой писали в путеводителях, — страна вина и солнца. Это была земля, изнасилованная войной, превращенная в гигантский, гноящийся шрам на теле Европы. Дэвид Линдсей, сойдя на перрон полуразрушенной станции где-то в Пикардии, впервые ощутил дыхание Фронта. Оно не имело ничего общего с запахом пороха, который воспевали романтики. Фронт пах сырой известью, прелой соломой, нечистотами и тем особым, сладковато-приторным душком, который невозможно спутать ни с чем, — запахом разлагающейся плоти, въевшимся в самую почву. Этот запах стал фоном, на котором разворачивалась вся дальнейшая фантасмагория его существования.

Путь к передовой был долгим маршем через опустошение. Линдсей шагал в строю, сгибаясь под тяжестью вещмешка и винтовки, и с каждым километром мир вокруг становился все более ирреальным. Деревья превратились в обугленные скелеты, тянущие обрубки ветвей к равнодушному небу. Деревни стали грудами битого кирпича, из которых торчали остатки печных труб, похожие на надгробные памятники прежней жизни. Дорога была разбита тысячами колес и сапог, превратившись в реку жидкой грязи. Грязь — вот истинный хозяин войны. Она была вездесущей, живой субстанцией, которая засасывала ноги, покрывала шинели коркой, проникала в еду, в поры кожи, в мысли. Она была символом той первобытной материи, в которую война стремилась вернуть человека, уровняв его с червем.

Когда полк добрался до линии траншей, Линдсей понял, что попал в другой мир, мир «подземных людей». Окопная война к 1916 году создала свою уникальную экосистему. Это был лабиринт, вырытый в глине, укрепленный мешками с песком и гнилыми досками, где тысячи мужчин жили, ели, испражнялись и спали, не видя горизонта. Небо здесь было узкой полоской над головой, перечеркнутой колючей проволокой. Жизнь сузилась до размеров ячейки, до ближайшего поворота траншеи. Все, что было выше бруствера, принадлежало Смерти. Смерть здесь была не гостьей, а соседкой, с которой приходилось делить быт.

Первые дни на передовой стали для Линдсея испытанием на прочность психики. Не обстрелы, не пулеметные очереди пугали его больше всего, а именно быт. Быт крота, загнанного в нору. Сырость проникала в кости и не отпускала никогда. Ноги в мокрых ботинках разбухали, кожа белела и слезала лоскутами — это называлось «траншейная стопа», бич пехоты. Но еще страшнее были крысы. Они были здесь хозяевами. Огромные, откормленные на человечине твари, они не боялись людей. Ночью они бегали по спящим, шуршали в вещмешках, грызли все, что могли найти. Линдсей с омерзением наблюдал, как жирные грызуны деловито снуют по брустверам, и в этом зрелище для него было больше мистического ужаса, чем в любом артобстреле. Это было наглядное доказательство победы низшей жизни над высшей, торжество хаоса над духом...

Но война не давала времени на философию. Она требовала действий. Линдсей, сорокалетний интеллектуал, должен был стать частью механизма уничтожения. Его первым боевым опытом стало ночное дежурство в «секрете» — вынесенном вперед посту на нейтральной полосе. Лежать в воронке, залитой водой, вглядываясь в темноту, где каждый куст казался крадущимся немцем, — это было упражнение в паранойе. Тишина на нейтральной полосе была обманчивой, натянутой, как струна. В любой момент она могла разорваться вспышкой ракеты и визгом мин. Линдсей чувствовал себя одиноким атомом в бесконечном космосе враждебности. Он сжимал винтовку, и его пальцы немели от холода, а сердце билось где-то в горле. В эти часы он постигал экзистенциальное одиночество человека перед лицом небытия, которое было не абстрактной концепцией, а конкретным немецким снайпером в ста метрах от него.

Рукопашные схватки, которыми изобиловала позиционная война, стали кульминацией его фронтового опыта. Когда артиллерия замолкала и раздавался свисток к атаке, или когда немцы внезапно врывались в траншею, начинался первобытный хаос. Здесь не было стратегии, не было тактики. Была свалка. Теснота окопа не позволяла использовать винтовку как огнестрельное оружие. В ход шли штыки, саперные лопатки, приклады, кулаки, зубы. Линдсей, человек, который читал немецких философов в оригинале, оказался в ситуации, где нужно было вгрызаться в глотку врага, коим был немец, чтобы выжить.

Одна из таких ночных стычек врезалась в его память навсегда. Немцы напали внезапно, под прикрытием тумана. Они свалились на головы гренадеров, как демоны. Линдсей увидел перед собой искаженное яростью лицо, блеск стали, чужой запах пота и табака. Он действовал рефлекторно, как его учили в Катерхэме. Удар прикладом, выпад штыком. Он почувствовал, как металл входит в мягкое, как чужое тело обмякает. Это было убийство в упор, интимное, грязное. Он видел глаза умирающего — в них был тот же ужас, что и у него самого. В этот момент враг переставал быть врагом, он становился зеркалом. Убивая другого, Линдсей убивал часть себя. Эта кровь на руках не смывалась никакой водой. Она оставалась на душе несмываемым пятном...

После боя наступала апатия. Адреналин схлынывал, оставляя после себя пустоту и дрожь в руках. Траншея была завалена телами — своими и чужими. Их стаскивали в кучу, чтобы освободить проход. Раненые стонали, звали матерей, просили воды. Санитары суетились, скользя в грязи, смешанной с кровью. Линдсей сидел на пустом ящике из-под патронов, курил дрожащими руками и смотрел на свои сапоги, покрытые бурой жижей. Он чувствовал себя пустым сосудом. Вся его интеллектуальная сложность, все его теории о природе зла казались теперь детским лепетом. Зло было здесь, оно было материальным, оно имело вес, запах и цвет. Оно было не метафизической категорией, а нормой жизни.

Моральное состояние солдат вокруг него менялось. Исчезали последние остатки довоенной цивилизованности. Люди огрубели, покрылись панцирем цинизма. Смерть товарища воспринималась не как трагедия, а как статистика. «Джонни накрыло миной. Жаль, у него остались хорошие сигареты». Шутки стали черными, жестокими. Язык упростился до набора команд и мата. Линдсей видел, как война расчеловечивает, превращает людей в зверей или в машины. Но в то же время он видел и другое — странное, угрюмое братство обреченных. Люди делились последним сухарем, вытаскивали друг друга из-под огня, рискуя жизнью, не ради наград, а потому что в этом аду только другой человек был единственной опорой.

Окопная жизнь состояла из бесконечного ожидания. 90% времени солдат не воевал, а ждал. Ждал атаки, ждал смены, ждал письма из дома, ждал смерти. Это ожидание было изматывающим. Чтобы не сойти с ума, люди занимались бессмысленными делами: вырезали фигурки из мела, играли в карты засаленными колодами, искали вшей. Вши — еще одни постоянные спутники. Борьба с ними была бесконечной и безнадежной. Солдаты сидели полуголые, щелкая насекомых в швах рубах, и этот примитивный груминг напоминал поведение обезьян. Линдсей, участвуя в этом ритуале, с горькой иронией думал об эволюции, которая сделала виток и вернулась к началу.

Иногда, в редкие часы затишья, он смотрел на звезды. Те самые звезды, к которым позже отправится герой его романа Маскулл. Здесь, из глубины грязной ямы, они казались особенно чистыми и недосягаемыми. Арктур сиял холодным светом, равнодушный к копошению белковых тел на этой планете. Линдсей чувствовал мистическую связь с этим далеким светом. Ему казалось, что настоящий мир там, а здесь — лишь дурной сон, иллюзия, сотворенная злым демиургом Хрустальманом. Боль и страдание, которыми был пропитан воздух Фронта, были лишь способом проснуться, разорвать пелену майи. Эта гностическая мысль поддерживала его, не давала скатиться в полное безумие. Он воспринимал свои страдания как аскезу, как путь очищения через боль.

Но боль была слишком реальной. Однажды их позицию накрыла немецкая артиллерия тяжелого калибра. Земля встала на дыбы. Воздух превратился в твердую волну, которая била, швыряла, глушила. Линдсей лежал на дне окопа, закрыв голову руками, и молился не Богу, а Пустоте, чтобы она приняла его. Грохот разрывал барабанные перепонки. Стены траншеи осыпались, погребая заживо. Он чувствовал себя червем, которого давит гигантский сапог. Когда обстрел кончился, он откопал себя из земли. Вокруг был пейзаж лунного кратера. Половина его взвода исчезла, превратилась в фарш, перемешанный с глиной. Он смотрел на оторванную руку, торчащую из бруствера, на пальцах которой еще блестело обручальное кольцо, и понимал, что в этом мире нет никакой логики, никакой справедливости. Есть только слепой случай.

Западный фронт застыл в равновесии смерти. Миллионы людей гибли за метры выжженной земли. Линдсей, почерневший от грязи и копоти, с ввалившимися глазами и сединой в висках, был уже не лондонским клерком. Он был существом из другого измерения, призраком, блуждающим по полям смерти. Он видел вещи, о которых нельзя рассказать в гостиных. Он знал вкус человеческой крови. Он стал носителем тайного знания — знания о том, что мир есть страдание, и спасение возможно только через полное отрицание этого мира. Эта мысль, рожденная в окопах Соммы, станет зерном, из которого вырастет мрачный цветок его творчества. Но пока ему предстояло жить дальше, переставлять ноги в тяжелых сапогах, сжимать винтовку и ждать следующего приказа, который мог стать последним. Впереди была зима, новые бои и новые круги ада, которые ему предстояло пройти до конца...

Глава 3

К лету 1917 года Западный фронт превратился в гигантскую незаживающую язву, пульсирующую болью и гноем. Для Дэвида Линдсея, уже пережившего первую зиму в окопах, понятие времени стерлось. Не было понедельников или пятниц, были только дни обстрелов и ночи тишины, или наоборот. Его полк перебросили во Фландрию, под Ипр, в место, которое войдет в историю как Пашендейл — синоним бессмысленной бойни в грязи. Здесь война явила свой новый, доселе невиданный лик: лик водного хаоса. Непрекращающиеся дожди превратили поле боя в болото, где тонули не только люди, но и лошади, и пушки. Если на Сомме врагом была твердая, изрытая воронками земля, то здесь врагом стала жидкая субстанция, готовая поглотить все живое.

Ландшафт Пашендейла был апокалиптическим. Система дренажных каналов, создаваемая веками фламандскими крестьянами, была разрушена артиллерией. Вода, смешанная с ипритом (который немцы начали активно применять именно здесь) и продуктами разложения тысяч тел, залила все низины. Передвигаться можно было только по узким деревянным настилам — «duckboards». Шаг влево или вправо означал смерть. Человек, соскользнувший в грязь под тяжестью полной выкладки, уходил на дно за считанные минуты. Линдсей видел, как тонули его товарищи. Их крики о помощи были страшнее любого артобстрела. Самое ужасное, что помочь им было практически невозможно: любой, кто пытался протянуть руку, рисковал быть затянутым в ту же трясину. Эта медленная, холодная смерть в грязи стала кошмарным символом всей кампании. Линдсей смотрел на пузыри, поднимающиеся на поверхность бурой жижи там, где только что была голова человека, и чувствовал, как леденеет его душа. Это был мир, где земля отвергала человека, где сама материя восстала против него.

Рукопашные бои в этих условиях приобрели характер сюрреалистического кошмара. Атаковать по пояс в грязи было невозможно, поэтому тактика изменилась. Это были рейды малых групп, ночные вылазки «охотников за головами». Линдсей участвовал в таких рейдах. Они ползли по скользким доскам, обмотанные тряпками, с черными от сажи лицами. Оружием были гранаты, дубинки и ножи. Встреча с немецким патрулем на узкой тропе среди болота означала мгновенную, жестокую резню. Здесь некуда было отступать, негде было укрыться. Люди сцеплялись в клубок, скользя, падая в воду, душа друг друга. Линдсей помнил ощущение чужой шеи под пальцами, хрипы, бульканье воды, окрашивающейся кровью. В эти моменты он не чувствовал себя человеком. Он был амфибией, зверем из палеозоя, борющимся за выживание в первичной слизи. Эти схватки лишали войну последнего налета героики, превращая её в грязную потасовку в сточной канаве...

Моральное состояние войск в Пашендейле достигло критической точки. Надежды на быстрый прорыв рухнули. Солдаты понимали, что их гонят на убой ради нескольких сотен метров бесполезного болота. В глазах людей появилась тупая, безнадежная покорность. Дисциплина держалась на инерции и страхе перед расстрелом. Линдсей видел, как ломаются даже самые стойкие. Офицеры пили запойно, чтобы заглушить страх и совесть. Солдаты калечили себя, чтобы попасть домой или хотя бы в госпиталь, прочь из этого ада. Линдсей не осуждал их. Он понимал, что предел человеческой прочности имеет границы, и здесь эти границы были давно пройдены.

Сам он держался благодаря своему мрачному мистицизму. Он начал воспринимать происходящее как грандиозную мистерию, как нисхождение в низшие сферы бытия. Хрустальман, злой демиург его будущей книги, здесь торжествовал. Этот мир был создан для страдания. Боль была единственной истиной. Наблюдая за агонией раненых, которых невозможно было эвакуировать из-за грязи (они лежали на ничейной земле сутками, медленно умирая от потери крови и переохлаждения), Линдсей думал о природе Творца, допустившего такое. Если Бог есть, то в чем же благость? А быть может — и эта мысль была самой страшной и притягательной — этот мир вообще не творение благого Бога, а ошибка, либо тюрьма, либо что-то в таком роде. Страшная, чудовищная иллюзия, в которой бьются, как мотыльки в банке, истерзанные души.

Окопный быт под Ипром был пыткой водой. Одежда не просыхала неделями. Шинели, пропитанные грязью, весили пуды. Кожа на ногах гнила, покрывалась язвами. Вши, казалось, мутировали, став еще агрессивнее. Но к этому добавился новый враг — газ. Иприт, горчичный газ. Он был коварен. Он не всегда убивал сразу. Он оседал в низинах, в воронках, пропитывал землю. Достаточно было сесть на зараженную почву, чтобы получить химические ожоги. Линдсей видел людей, ослепших от иприта. Они шли вереницей, держась за плечо впереди идущего, с забинтованными глазами. Эта процессия слепцов на фоне выжженного пейзажа напоминала картину Брейгеля. Газ был невидимым демоном, дыханием преисподней. Противогазы того времени были примитивными, душными масками с хоботами, в которых человек задыхался, потел, терял ориентацию. Воевать в противогазе было все равно что воевать с мешком на голове. Линдсей ненавидел этот резиновый запах, этот клаустрофобный ужас замкнутого пространства маски, отсекающей тебя от мира...

Одной из самых страшных ночей стала ночь, когда их позицию накрыло газовым облаком во время сна. Сигнал тревоги — удары в гильзу снаряда — прозвучал поздно. Линдсей проснулся от криков. Он натянул маску трясущимися руками, чувствуя жжение в глазах и горле. Те, кто не успел, корчились на дне траншеи, раздирая на себе одежду. Газ выедал легкие, вызывал отек, слепоту. Люди харкали кровью и кусками легочной ткани. Это была смерть не от пули, честная и быстрая, а смерть от удушья, медленная и мучительная. Линдсей сидел в углу блиндажа, слушая хрипы умирающих товарищей, и смотрел сквозь мутные стекла очков на пляску теней от догорающей свечи. В эти часы он чувствовал себя единственным живым существом на мертвой планете. Он думал о том, что человечество, изобретшее такой способ убийства, подписало себе приговор. Оно не заслуживает спасения. Оно заслуживает только уничтожения.

К осени Линдсей получил звание капрала, а затем и сержанта. Это было не признанием его лидерских качеств, а следствием естественной убыли командиров. Сержант Линдсей — эта роль сидела на нем плохо. Он не любил кричать, не любил муштру. Но он был хладнокровен под огнем, и солдаты это ценили. Он вел их в атаки не с шашкой наголо, а с угрюмой решимостью человека, выполняющего тяжелую работу. Он научился не привязываться к людям. Новички, прибывавшие с пополнением, были для него призраками. Он даже не запоминал их имен, зная, что через неделю их заменят другие. Эта эмоциональная глухота была защитной броней. Если пробить её жалостью, то можно сойти с ума.

В одном из боев за высоту, название которой не имело значения (это была просто точка на карте, перепаханный холм), Линдсей оказался в эпицентре рукопашной схватки за немецкий дот. Это был бетонный бункер, из которого пулемет косил все живое. Группа Линдсея подобралась к нему с «мертвой зоны». Они забросали амбразуру гранатами и ворвались внутрь. В тесном, задымленном пространстве, пахнущем порохом и страхом, началась резня. Линдсей столкнулся лицом к лицу с немецким пулеметчиком, огромным детиной, который, несмотря на контузию, пытался перезарядить ленту. Линдсей ударил его ножом. Раз, другой, третий. Он бил с механической тупостью, пока немец не затих. Потом он осел на пол, тяжело дыша, глядя на дело рук своих. Вокруг лежали тела — немецкие и британские. Кровь на бетонном полу смешалась с гильзами. Линдсей почувствовал приступ тошноты. Не от вида крови, а от бессмысленности происходящего. Зачем они убили этих людей? Зачем те убили его парней? Ради этого бетонного гроба? В этом вопросе была вся суть войны, этой бессмысленной бойни...

После Пашендейла Линдсей изменился физически. Он постарел на десять лет. Его лицо избороздили морщины, волосы поседели. В его взгляде появилась та тяжелая, свинцовая усталость, которая отличает ветеранов. Он перестал спать нормально. Даже в тылу, на отдыхе, он просыпался от любого шороха, хватаясь за несуществующую винтовку. Ему снились кошмары: тонущие в грязи люди, лица в противогазах, крысы с человеческими глазами. Эти сны были реальнее яви. Он начал понимать, что никогда не вернется с этой войны. Даже если его тело уцелеет и вернется в Лондон, его душа останется здесь, во Фландрии, прикованная к колючей проволоке.

И он был бесконечно одинок, этот гордый шотландец, читавший немецких философов. Ему не с кем было поговорить о том, что заботило его, этого просто никто не понял бы. Солдаты говорили о бабах, о выпивке, о еде. Офицеры — о картах и отпусках. Никто не говорил о метафизике и классическом немецком идеализме, за что, пожалуй, можно было получить и удар в зубы. Линдсей носил свой внутренний ад в себе, как закрытую капсулу. Он начал делать заметки в маленьком блокноте — обрывочные мысли, образы, фразы. Это были эмбрионы его будущего романа. «Суртур», «Маскулл», «Торманс» — эти имена рождались под грохот канонады. Он создавал свою мифологию, чтобы объяснить необъяснимое. Арктур, звезда, сияющая над полями смерти, становился для него символом иного мира, где страдание имеет смысл, где боль ведет к просветлению, а не к гниению.

В окопах царила атмофсера полного разочарования в человеческой природе. Пашендейл показал, что человек — это не «венец творения», а мешок с костями и кровью, который легко разорвать, утопить, отравить. Линдсей разуверился в прогрессе, в гуманизме, в цивилизации. Все это было ложью. Правдой была только Боль. И он, Дэвид Линдсей, был пророком этой новой, страшной религии. Впереди был 1918 год, год последнего немецкого наступления и год конца войны, но для Линдсея конец уже наступил. Он умер как гражданин мира сего и родился как визионер мира иного...

Глава 4

К началу 1918 года война, казалось, утратила всякую связь с человеческой логикой, превратившись в самоподдерживающийся механизм уничтожения. Для Дэвида Линдсея, уже ставшего частью этого механизма, наступил период окончательного отчуждения. Он больше не чувствовал страха, не чувствовал надежды. Он превратился в функцию, в живой автомат, который ел, спал и убивал по расписанию. Его полк, измотанный боями во Фландрии, был переброшен на новый участок фронта, где ожидалось весеннее наступление немцев — их последняя, отчаянная попытка переломить ход войны. Это время стало для Линдсея погружением в самую глубокую тьму, не только метафорическую, но и буквальную — тьму подземной войны, войны саперов и минеров, где смерть приходила не с неба, а из-под земли.

На этом участке фронта противоборствующие стороны вели активную минную войну. Под нейтральной полосой, на глубине десятков метров, рылись туннели. Британские и немецкие саперы, как гигантские кроты, прогрызали глину и мел, стремясь заложить тонны взрывчатки под позиции врага. Линдсей и его люди должны были охранять выходы из шахт, слушать землю. Слушать землю — это особое искусство, требующее запредельного напряжения нервов. Нужно было прижимать ухо к сырой стенке окопа или использовать примитивные стетоскопы, пытаясь уловить звуки вражеских кирок. Тук-тук-тук... Этот глухой, едва слышный ритм означал, что где-то внизу, под твоими ногами, немцы роют могилу для тебя и твоего взвода. Осознание того, что ты ходишь по крышке готового взорваться вулкана, сводило с ума быстрее, чем открытый бой.

Ужас этого ожидания невозможно передать словами. Ты сидишь в блиндаже, пьешь мутный чай, пишешь письмо (которое, возможно, никогда не будет отправлено), а внизу, в темноте, тикает невидимый часовой механизм. Взрыв мог произойти в любую секунду. Земля могла разверзнуться и поглотить целый участок траншеи вместе с людьми, пулеметами и надеждами. Смерть от минного горна была мгновенной и тотальной. Человек просто исчезал, распылялся на атомы или оказывался погребенным заживо под тоннами грунта. Линдсей видел результаты таких взрывов: гигантские воронки, дымящиеся кратеры, на дне которых не было ничего, кроме перепаханной глины. Ни тел, ни вещей. Полное аннигилирование. Это напоминало ему о хрупкости материи, о том, как легко твердая реальность превращается в пыль.

Однажды ночью немецкий взрыв произошел совсем рядом. Земля содрогнулась так, словно планета сошла с орбиты. Ударная волна швырнула Линдсея на стену блиндажа. Сверху посыпались бревна наката, мешки с песком, земля. Свет погас. Наступила абсолютная, плотная тьма. Он оказался завален. Первые минуты были паникой — животным ужасом существа, замурованного в склепе. Воздух был полон пыли, дышать было нечем. Он шарил руками в темноте, натыкаясь на доски, на чьи-то сапоги, на холодную, влажную землю. Тишина звенела в ушах. Он кричал, но его крик глох в ватной толще завала.

Именно здесь, в этой могиле, Линдсей пережил мистический опыт, который позже отразится в его книгах. Когда паника отступила, сменившись холодной апатией обреченного, он почувствовал странное спокойствие. Тьма перестала быть враждебной. Она стала лоном. Он ощутил себя зерном, посаженным в землю. Смерть казалась не концом, а трансформацией. Он думал о свете Муспелла из своего будущего романа, свете иного мира, который пробивается только через разрушение плоти. Лежа в темноте, задыхаясь от нехватки кислорода, он видел внутренним взором не ужасы войны, а странные, инопланетные пейзажи: фиолетовые солнца, кристаллические деревья, существ с новыми органами чувств. Галлюцинации, вызванные гипоксией, смешались с его философскими исканиями. Он понял, что этот мир — ложь, и выход из него лежит через страдание и смерть...

Его откопали через несколько часов. Солдаты из соседнего взвода услышали стук (он бил рукояткой нагана по трубе печки, которая чудом уцелела и выходила наружу). Когда луч фонаря ударил ему в лицо, он зажмурился. Свет казался ему неестественным, режущим. Он вышел из-под земли грязный, с окровавленными руками, но с ясным, пугающе спокойным взглядом. Он вернулся с «той стороны». Солдаты смотрели на него с суеверным страхом. «Старик» Линдсей выжил там, где другие сошли бы с ума. Но он знал, что часть его осталась там, внизу, во тьме.

Весна 1918 года принесла с собой немецкое наступление — операцию «Михаэль». Немцы, собрав последние силы, обрушились на британские позиции с яростью отчаяния. Это была подвижная война, хаос прорывов и окружений. Позиционный тупик был сломан. Война снова стала маневренной, но от этого не менее кровавой. Полк Линдсея отступал. Они шли через поля, заваленные трупами, через горящие деревни. Дисциплина трещала по швам. Люди устали отступать. Люди устали воевать. Но они шли и огрызались огнем.

В одном из боев при отступлении Линдсей снова столкнулся с рукопашной, но на этот раз это было не в тесноте траншеи, а в руинах какой-то французской фермы. Немцы — штурмовые группы «штурмтрупен», элита кайзеровской армии — атаковали их позицию. Это были профессиональные убийцы, вооруженные огнеметами и гранатами. Линдсей видел струю жидкого огня, которая превратила пулеметный расчет в факелы. Крики сгорающих заживо людей были нечеловеческими. Это был ад на земле. Линдсей стрелял по фигурам с огнеметами, пытаясь попасть в баки за спиной. Когда один из них взорвался, превратив немца в огненный шар, Линдсей не почувствовал радости. Только мрачное удовлетворение: огонь пожрал огонь.

Затем они сошлись врукопашную. Линдсей дрался саперной лопаткой — страшным оружием, способным снести голову одним ударом. Он рубил, колол, бил ногами. Вокруг него кружился вихрь насилия. Он видел, как его солдаты, вчерашние мальчишки, превращаются в берсерков. Один из них, рядовой Смит, тихий парень из Уэльса, вцепился зубами в горло немца и не разжимал челюсти, даже когда его били ножом в бок. Это было возвращение к звериному состоянию, регресс эволюции. Линдсей понимал, что цивилизация — это тонкая корка льда над океаном крови, и этот лед растаял.

Бой закончился, когда подошли резервы. Немцев отбросили. Но ферма была завалена телами. Линдсей сидел на обломке стены, вытирая окровавленную лопатку о траву. Руки его дрожали. Он смотрел на труп молодого немецкого солдата, лежащего у его ног. Лицо врага было спокойным, почти детским, если не считать дырки во лбу. В кармане его кителя торчала фотография девушки. Линдсей не стал её доставать. Он чувствовал бесконечную усталость. Ему казалось, что он воюет уже сто лет. Что не было никакой мирной жизни, не было Лондона, не было книг. Была только эта ферма, этот запах гари и этот мертвый мальчик у ног...

Моральное разложение армии в 1918 году было ощутимым. Солдаты больше не верили в победу, они хотели только конца. Любого конца. Ходили слухи о революции в России, о бунтах во французской армии. Линдсей слышал разговоры в окопах: «Почему мы должны умирать за жирных котов в парламенте?». Социалистические идеи, смешанные с пацифизмом, бродили в умах. Но Линдсей был далек от политики. Его бунт был метафизическим. Он видел в войне не классовую борьбу, а космическую катастрофу, проявление злой воли Демиурга.

Летом 1918 года, когда союзники перешли в контрнаступление («Сто дней»), война снова изменилась. Теперь они шли вперед. Они проходили через те места, где воевали годами. Линдсей узнавал и не узнавал пейзаж. Это была пустыня. Земля, перепаханная железом настолько, что на ней ничего не росло. Скелеты деревьев, скелеты домов, скелеты людей. Санитарные команды не успевали убирать трупы. Запах стоял такой, что даже привычные ко всему ветераны закрывали лица платками, пропитанными хлоркой.

В одном из освобожденных городков Линдсей увидел сцену, которая потрясла его не меньше, чем бои. Местные жители, французы, вылезшие из подвалов, встречали их без радости. В их глазах была пустота. Они были похожи на призраков. Женщины, старики, дети — все они были истощены, грязны, одеты в лохмотья. Они смотрели на британских солдат как на инопланетян. Война уничтожила не только их дома, она уничтожила их души. Линдсей понял, что освобождение не приносит счастья. Оно приносит только осознание потери.

Человеческая психика имеет предел прочности, и Линдсей чувствовал, что он подошел к этому пределу. Он стал безразличен к опасности. Он ходил в полный рост под пулями, не кланялся минам. Это была не храбрость, а фатализм. Он искал смерти, но смерть избегала его. Она забирала лучших, молодых, полных жизни, а его, мрачного мистика, который презирал само мироздание, оставляла в живых. Возможно, для того, чтобы он стал свидетелем. Чтобы он запомнил все это и потом, если выживет, рассказал не о подвигах, а о той черной дыре, в которую провалилось человечество...

В конце лета он получил легкое ранение — осколок задел плечо. Его отправили в тыловой госпиталь. Чистые простыни, горячая еда, тишина — все это казалось ему диким, неестественным. Он не мог спать на мягком. Он ложился на пол. Он не мог есть досыта — его тошнило. Он был отравлен войной. Он смотрел в окно на мирный сад госпиталя и видел там не цветы, а воронки и колючую проволоку. Галлюцинации преследовали его. Ему казалось, что медсестры — это ангелы смерти в белых халатах. Он понимал, что никогда не вернется в нормальный мир. Он навсегда останется жителем безжизненных пустошей и руин.

Глава 5

11 ноября 1918 года пушки на Западном фронте умолкли. Тишина, наступившая в 11 часов утра, была не благословенной, а оглушительной, пугающей. Она давила на уши сильнее канонады. Для сержанта Дэвида Линдсея это был момент не триумфа, а опустошения. Мир праздновал победу, но он стоял посреди выжженного поля, глядя на серые облака, и понимал: победителей нет. Есть только выжившие. Война закончилась, но она не ушла. Она просто свернулась калачиком в глубине подсознания, чтобы оттуда диктовать свои условия до конца дней. Демобилизация 1919 года стала для него возвращением не домой, а в чужую страну, населенную людьми, которые не знали и не хотели знать правды о том, какой ценой куплен их покой.

Линдсей вернулся в Лондон, в тот самый мир Хрустальмана, который он презирал до войны и который теперь ненавидел с холодной, яростной силой прозревшего гностика. Он снова надел цивильный костюм, который казался ему маскарадным нарядом, и вернулся в страховую контору. Но это было лишь внешнее подобие нормальности. Внутри него бушевал пожар. Его коллеги обсуждали цены на уголь, крикет и политику, а он видел перед собой размозженные черепа, тонущих в грязи товарищей и фиолетовое сияние смерти. Он стал еще более замкнутым, нелюдимым. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, пугал окружающих. В нем читалась бездна, в которую лучше не заглядывать.

Он не стал писать мемуары о войне, как это сделали Ремарк или Грейвс. Описывать реалистичные ужасы окопов казалось ему слишком мелким, слишком плоским. Реализм не мог передать метафизическую суть катастрофы. Ему нужен был другой язык, другая система координат. И он нашел её в фантастике, в визионерском путешествии за пределы известной вселенной.

Роман «Путешествие к Арктуру», который он начал писать в 1920 году, стал его способом терапии и мести реальности. Это была книга-галлюцинация, книга-сон, книга-крик. В ней он зашифровал свой фронтовой опыт, но вывернул его наизнанку, придал ему космический масштаб. Планета Торманс, куда попадает главный герой Маскулл, — это и есть Западный фронт, только перенесенный в систему двойной звезды Арктур. Пейзажи Торманса — выжженные пустыни, ядовитые болота, кристаллические горы — это пейзажи Соммы и Пашендейла, увиденные через призму горячечного бреда или предсмертной агонии.

Маскулл, проходящий через череду мучительных трансформаций, отращивающий новые органы чувств и теряющий их, убивающий и страдающий, — это сам Линдсей, бредущий через ад войны. Каждая встреча на Тормансе заканчивается смертью, часто насильственной. Персонажи погибают внезапно, бессмысленно, жестоко — так же, как гибли солдаты в окопах. Философия книги — жесткий, бескомпромиссный гностицизм: материя есть зло, удовольствие есть ловушка, истина постигается только через боль и отказ от «Я». Это была философия, выкованная под огнем немецких пулеметов. Хрустальман, творец мира теней, — это Бог войны, Молох, пожирающий своих детей. А Суртур, истинный свет, — это та искра духа, которая остается, когда тело превращено в кровавое месиво.

Линдсей писал одержимо, в упоении, от почти невыносимого преизбытка, как будто он взорвался бы, если бы не высказался. Он вкладывал в текст всю свою неизрасходованную ярость, все свои кошмары... И когда книга была закончена и опубликована одним небольшим издательством, потрясенным гротескной яростью архаичного слога, она... провалилась. Публика, уставшая от войны, хотела легкого чтива, утешения, красивых сказок. «Путешествие к Арктуру» было слишком мрачным, слишком сложным, слишком страшным. Его не поняли. Критики пожимали плечами, читатели шарахались. Книга была издана мизерным тиражом, но даже он был пущен на переработку на треть, потому что книгу никто не покупал. Для Линдсея это стало ударом, но не сюрпризом. Он знал, что пророки всегда говорят в пустоту. Он не искал славы, он искал собеседника, но собеседников не было.

Неудача с первой книгой не остановила его. Он продолжал писать. «Наваждение», «Сфинкс», «Дьяволов тор». Все его последующие романы были вариациями на ту же тему — столкновение человека с высшей, часто враждебной реальностью. Но ни один из них не достиг той визионерской мощи, что «Арктур». Линдсей постепенно превращался в литературного маргинала, отшельника. Он ушел из Сити, попытался жить литературным трудом, но это привело лишь к нищете. Он с семьей переехал в Корнуолл, потом в Сассекс, живя в дешевых пансионах, экономя на еде.

Его послевоенная жизнь была жизнью призрака. Он был женат, у него были дети, но он был бесконечно одинок. Его жена, Жаклин, чьи предки были когда-то знатным родом из французской Нормандии (как и предки Линдсея когда-то относились к родовой знати Шотландии), любила его, но не понимала. Она видела, как он мучается, как часами сидит, уставившись в стену, как просыпается по ночам от крика. Он был болен, но болен метафизически. Линдсей лечил себя сам — творчеством и музыкой (он был талантливым пианистом). Игра на фортепиано была его единственной отдушиной. Он играл Бетховена, Вагнера, Скрябина — музыку, созвучную его внутреннему шторму.

С годами его мрачность только сгущалась. Вторая мировая война, начавшаяся в 1939 году, стала для него подтверждением цикличности зла. Он видел, как новое поколение идет на ту же бойню, под те же лозунги. Это вызвало у него приступ глубокой депрессии. Он перестал писать. Зачем? Люди не меняются. Они обречены повторять свои ошибки. Хрустальман снова собирает жатву...

Во время Блица — немецких бомбардировок Англии — Линдсей вел себя странно. Он отказывался спускаться в бомбоубежище. Когда выли сирены и вокруг рушились дома, он сидел в своей комнате или даже выходил на улицу. Он смотрел на полыхающие багрянцы вокруг, на лучи прожекторов, бьющих в небо, и, возможно, видел в этом отсветы Арктура. Однажды бомба упала совсем рядом с его домом в Хове. Взрывная волна выбила окна, его отбросило, он получил контузию. Но это было не просто физическое ранение. Это был последний удар по его расшатанной психике. Он перестал мыться, перестал есть. Он сидел в ванне часами, глядя в одну точку. Он умирал от истощения и потери воли к жизни.

Врачи диагностировали у него абсцесс в челюсти, заражение крови. Но истинной причиной смерти был отказ жить. Он просто выключил себя. Дэвид Линдсей умер 16 июля 1945 года, не дожив до конца второй войны, как когда-то он пережил конец первой. Его смерть прошла незамеченной. Литературный мир забыл о нем. Некрологи были краткими и сухими.

Пройдет полвека с момента издания его невероятного романа о планете Торманс, что кружит вокруг Арктура, и К.С. Льюис, Дж.Р.Р. Толкин и какой-то Колин Уилсон — все они признают влияние Линдсея. Его книга станет культовой в среде интеллектуалов и любителей «странной прозы». Люди начанут понимать, что это не просто фантастика, а философский трактат, замаскированный под космооперу. Что Торманс — это наше подсознание, а Маскулл — каждый из нас, ищущий смысл в бессмысленном мире.

Трагедия Линдсея заключается в том, что он был человеком, который видел слишком много и понимал слишком глубоко. Его знание было ядом, который медленно убивал его. Он был солдатом, который принес с фронта не трофейный люгер, а кусок абсолютной тьмы. И он сумел превратить эту тьму в искусство. Сегодня мы чувствуем этот холодный ветер с полей Фландрии, слышим этот скрежет металла и видим этот фиолетовый свет. Его тень, тень угрюмого шотландца в сером костюме, стоит за спиной каждого, напоминая: реальность не такова, какой кажется. Реальность — это боль, и только приняв её, можно стать свободным.

Дэвид Линдсей ушел, но Арктур продолжает светить. Холодная, далекая звезда, маяк для тех, кто заблудился в лабиринте материи. И, возможно, там, в лучах Суртура, душа сержанта Линдсея наконец обрела тот покой, которого она была лишена на Земле. Покой, который не нарушают ни взрывы снарядов, ни крики раненых, ни стук пишущей машинки, пытающейся выразить невыразимое...