И.А. Бунин, последний русский классик

Глава 1: «Последний барин» (1887–1900)

Литературный путь Ивана Алексеевича Бунина начинался не с громкого взрыва, подобного появлению Горького, и не с эпатажного скандала, как у символистов, а с мучительной, разъедающей душу тишины. Для молодого дворянина, чей род восходил к древним временам, но чье имущественное положение было плачевным, вступление в литературу в конце 1880-х годов стало испытанием на прочность хребта. Бунин, обладавший феноменальной, почти патологической чувствительностью органов чувств (он видел звезды, недоступные обычному глазу, и слышал свист сурка за версту), обладал такой же обостренной чувствительностью к человеческому слову. Равнодушие ранило его так же больно, как и брань, а в первые годы именно равнодушие было его главным врагом.

В 1887 году, когда в петербургском журнале «Родина» появилось его стихотворение «Над могилой С. Я. Надсона», семнадцатилетний Иван ожидал, что мир перевернется. Но мир остался прежним. Литературная Россия того времени была полем битвы между угасающим народничеством и нарождающимся модернизмом. Бунин же, с его строгой, холодной, «пушкинской» классикой, оказался чужим для всех. Он был слишком аристократичен для демократов, требовавших «гражданской скорби», и слишком традиционен для декадентов, искавших новые формы. Он попал в расщелину времени, и критики не замедлили указать ему на это — чаще всего своим молчанием.

Первые сборники стихов, вышедшие в Орле в 1891 году, прошли практически незамеченными столичной прессой. Те немногие рецензенты, что удостоили их вниманием, писали о Бунине снисходительно, как о «способном юноше», который умеет рифмовать, но которому «нечего сказать». Его называли «пейзажистом», и в то время это звучало почти как оскорбление. Это означало, что писатель лишен идеи, лишен социального стержня, что он просто описывает дождик и листочки, пока народ страдает. Бунин, живший в то время в нищете, работавший корректором, библиотекарем, статистиком, носивший обтрепанное пальто и дырявые сапоги, кипел от бешенства. Он знал о русской нужде и русской природе больше, чем любой сытый петербургский критик, сидящий в теплом кабинете.

Его письма тех лет (к брату Юлию, к Варваре Пащенко) полны горечи и неуверенности. Он жаловался на свое «сиротство». «Я пишу в пустоту», — повторял он. Его мучил комплекс неполноценности, смешанный с гордыней. Он чувствовал себя последним хранителем чистого русского языка, который оскверняют новые варвары — символисты. Когда в середине 90-х начали греметь имена Брюсова и Бальмонта, Бунин воспринял их успех как личное оскорбление. Критика превозносила их «дерзновение», их «мистические прозрения», а ясную прозу и поэзию Бунина называла «скучной» и «старомодной».

В 1897 году вышла его книга рассказов «На край света». Это был первый серьезный шаг в прозе. И тут же последовал удар. Народническая критика, все еще влиятельная в толстых журналах («Русское богатство»), обвинила Бунина в отсутствии «направления». Рецензент А.М. Скабичевский, вершитель судеб того времени, отметил, что Бунин, конечно, талантлив, но талант его тратится впустую. «Г-н Бунин описывает мужиков, но мы не видим в его описаниях ни боли за них, ни понимания их социальных нужд. Это взгляд туриста», — писали в газетах. Бунин, который вырос в деревне и говорил на мужицком языке как на родном, воспринимал это как клевету. Он страдал от того, что его объективность, его нежелание приукрашивать народ и делать из него икону, воспринимались как барское высокомерие.

Но настоящая буря разразилась в 1900 году, когда были опубликованы «Антоновские яблоки». Этот рассказ-элегия, рассказ-запах, пропитанный ностальгией по уходящему дворянскому быту, стал красной тряпкой для демократической критики. Для Бунина это было прощание с миром его детства, поэтизация гибели родовых гнезд. Для критиков левого толка это стало манифестом реакции.

В журнале «Русское богатство» появилась разгромная статья. Бунина обвиняли в том, что он воспевает крепостное право. «Автор тоскует по тем временам, когда можно было травить зайцев борзыми и пороть мужиков на конюшне», — язвили рецензенты. Его называли «певцом дворянского вырождения». Максим Горький, с которым у Бунина в то время начиналась сложная дружба-вражда, в частном письме восхищался мастерством («пахнет яблоками, черноземом!»), но публично поддерживал мнение, что Бунин «слишком уж дворянин».

Бунин читал эти отзывы с физической болью. У него, человека желчного и нервного, критика вызывала приступы психосоматических болезней. После прочтения очередной гадости в газете он мог слечь с мигренью или желудочными коликами на несколько дней. Он проклинал критиков в беседах с друзьями, называл их «сволочью», «лакеями», «недоносками». Но за этой агрессией скрывалась глубокая рана: он чувствовал, что его мир — мир Тургенева, Толстого, Гончарова — умирает, и его, Бунина, пинают именно за то, что он пытается сохранить память об этом мире.

Особенно болезненным было сравнение с Чеховым. Чехов был для Бунина кумиром, другом и недосягаемым идеалом. Критика часто ставила их рядом, но не в пользу Бунина. Писали, что Бунин — это «Чехов, разбавленный водой», что он подражает чеховской тоске, но лишен чеховского юмора и гуманизма. Бунина это бесило. Он любил Чехова, но хотел быть собой. В письмах к Чехову он часто жаловался на «литературную братью», и Антон Павлович, сам натерпевшийся от критиков, советовал ему: «Не читайте газет, голубчик, это вредно для пищеварения». Но Бунин читал. Он выписывал все рецензии, подчеркивал самые обидные места и ядовито комментировал их на полях.

К концу 1890-х годов сформировался тот образ Бунина, который будет преследовать его еще долго: «холодный мастер». Критики признавали его стилистическое совершенство. Никто не мог отрицать, что он пишет по-русски лучше, чем кто-либо другой. Но это признание всегда сопровождалось оговоркой: «холоден», «бесстрастен», «равнодушен». Его называли «парчовым» писателем — красивым, но не греющим.

«У Бунина не кровь, а холодная водица», — писали в одной из статей. Это обвинение в отсутствии темперамента было для него особенно оскорбительным, потому что внутри него бушевали сицилианские страсти. Он был человеком бешеного, южного темперамента, влюбчивым, ревнивым, способным на ярость. Но в творчестве он держал себя в узде, следуя классическим канонам сдержанности. И эту дисциплину принимали за душевную сухость.

Финансовая нужда усугубляла страдания от критики. Бунин видел, как модных беллетристов (вроде Потапенко или того же Андреева) печатают огромными тиражами, как они покупают дачи и ездят за границу. А он, последний из могикан дворянской литературы, вынужден был считать копейки и жить по чужим углам. Он чувствовал, что литературный рынок несправедлив. «Я продаю свои лучшие чувства за гроши, а они торгуют своей пошлостью за тысячи», — говорил он в минуты отчаяния.

Женитьба на Анне Цакни в 1898 году и последующий мучительный разрыв (она ушла от него в 1900-м, не выдержав его тяжелого характера и неустроенности) добавили трагизма. Критики, разумеется, не писали о его личной жизни прямо, но сплетни ходили. В литературных салонах шептались о его «неуживчивости». Бунин чувствовал себя изгоем. Он начал ненавидеть литературную тусовку Петербурга и Москвы, предпочитая проводить время в поездках, в южных степях, в Одессе.

Его одиночество было не только бытовым, но и эстетическим. Он стоял один против наступающего века. Модернизм наступал, пролетарская литература поднимала голову. Бунин со своим «чистым искусством», со своими «антоновскими яблоками» и описаниями листопада казался анахронизмом. Критик Мирский позже назовет его «последним классиком», но в 1900 году это звучало не как похвала, а как приговор: «отживший».

Он получил первую Пушкинскую премию (в 1903 году, но за произведения этого периода), что стало официальным признанием, но оно не принесло ему народной любви. Он был писателем для писателей, ценимым мэтрами (Толстым, Чеховым), но чуждым широкой публике и презираемым «передовой» критикой за «реакционность». Он вступал в XX век с ощущением, что он — последний защитник крепости, которая обречена на сдачу, и что его единственное оружие — это безупречное, ледяное, презрительное мастерство, которым он будет мстить миру за непонимание. Его «отравленное вино» славы было горьким, но он пил его до дна, не желая разбавлять его сладкой ложью модных течений.

Глава 2: Война с декадентами (1901–1909)

Начало ХХ века стало для Ивана Бунина временем ожесточенной борьбы на два фронта. С одной стороны наступали модернисты (символисты, декаденты), которых он ненавидел всем своим существом, считая их разрушителями языка и смысла. С другой — росла фигура Максима Горького, ставшего властителем дум эпохи. Горький, с его культом босяка и революционной романтикой, был полной противоположностью аристократу Бунину. И хотя они дружили, эта дружба была пропитана соперничеством и взаимным непониманием, которое подогревалось критикой.

В 1901 году вышел сборник стихов «Листопад», за который Бунин (в 1903-м) получил свою первую Пушкинскую премию. Это был момент триумфа, но триумфа с привкусом горечи. В то время как Академия наук награждала его за сохранение традиций, модная критика, возглавляемая Брюсовым и Гиппиус, откровенно издевалась над ним. Зинаида Гиппиус, «белая дьяволица» серебряного века, в одной из своих статей назвала поэзию Бунина «запахом старых сундуков». Она писала, что Бунину не место в современной литературе, что его стихи — это «гладкая, скучная проза», лишенная мистического полета.

Бунин реагировал на это болезненно-агрессивно. На литературных вечерах в «Средах» у Телешова он устраивал скандалы. Когда кто-то начинал хвалить Бальмонта или Блока, Бунин багровел, вскакивал и начинал кричать, пародируя их стихи. Он называл декадентов «шарлатанами», «идиотами», «извращенцами». В своих письмах он не стеснялся в выражениях: «Все эти Брюсовы и Белые — это сифилис русской литературы!». Но за этой яростью скрывался страх. Бунин видел, что публика — особенно молодежь — тянется именно к ним. На поэтических вечерах студенты освистывали его классические ямбы и требовали «Ананасов в шампанском» Северянина. Для гордого Бунина это было невыносимым унижением.

Отношения с Горьким были еще сложнее. Горький, возглавивший издательство «Знание», пригласил Бунина к сотрудничеству. Бунин, нуждавшийся в деньгах и трибуне, согласился. В сборниках «Знания» его рассказы печатались рядом с произведениями Горького, Андреева, Куприна. Это был странный союз: эстет-реалист в компании революционных романтиков. Критика не упустила случая уколоть Бунина. Его называли «попутчиком» Горького, намекая на то, что он держится за фалды пролетарского писателя, чтобы не утонуть в забвении.

В 1902–1903 годах критика начала активно противопоставлять Бунина Леониду Андрееву. Андреев с его космическим пессимизмом, гиперболами и кричащим стилем был тогда на пике популярности. Его читали все. Бунина же читали немногие. Критики писали, что Андреев — это «бездна», а Бунин — «мелководье». «У Андреева — крик души, а у Бунина — только красивое описание природы», — утверждали рецензенты. Бунина это бесило. Он считал Андреева дурновкусным фигляром, который пугает публику дешевыми эффектами. «Он пугает, а мне не страшно», — говорил Бунин. Но тиражи Андреева говорили сами за себя, и это жгло самолюбие Ивана Алексеевича каленым железом.

В 1905 году грянула первая русская революция. Литературная жизнь политизировалась до предела. От писателя требовали четкой позиции: ты за царя или за народ? Бунин оказался в вакууме. Он ненавидел самодержавие за его тупость и косность, но еще больше он боялся «русского бунта». Когда он видел горящие усадьбы (а он видел это своими глазами в Орловской губернии), его охватывал ужас. Для него это было не освобождение, а приход Хама, разрушение культуры.

Его рассказы этого периода (например, наброски к будущей «Деревне») были полны мрачного скепсиса по отношению к мужику. Демократическая критика немедленно наклеила на него ярлык «реакционера». «Бунин ненавидит народ», — писали в левых газетах. Его обвиняли в том, что он смотрит на крестьян как на зверей. Горький, который к тому времени уже стал «буревестником революции», начал отдаляться от Бунина. В их переписке появился холодок. Горький все чаще поучал Бунина, советуя ему писать «по-новому», «бодрее». Бунин отвечал язвительно, отстаивая свое право на пессимизм.

Личная жизнь Бунина в эти годы тоже была полна драм. В 1906 году он встретил Веру Николаевну Муромцеву — женщину, которая станет его ангелом-хранителем до конца дней. Но их союз начался со скандала. Первая жена Бунина, Анна Цакни, отказалась давать развод. Бунин и Вера жили в «гражданском браке», что по тем временам было вызовом обществу. Их не принимали в некоторых домах, на них косились в гостиницах. Бунин, с его дворянской щепетильностью, страдал от этого двусмысленного положения. Он чувствовал себя униженным необходимостью объяснять портье, почему у них с женой разные фамилии. Это добавляло желчи в его характер.

В 1907–1908 годах Бунин много путешествовал с Верой по Востоку (Египет, Сирия, Палестина). Эти поездки были бегством. Бегством от русской зимы, от русской политики, от литературных дрязг. Там, среди пирамид и пустынь, он чувствовал себя свободным. Он писал путевые очерки («Тень птицы»), полные библейской мудрости и отрешенности. Но когда эти очерки публиковались в России, критика снова недоумевала. «В стране революция, виселицы, голод, а г-н Бунин описывает верблюдов и закаты над Нилом. Какое нам дело до его экзотики?» — вопрошали рецензенты. Его обвиняли в эскапизме, в бегстве от гражданского долга.

В 1909 году Бунин получил вторую Пушкинскую премию. И снова парадокс: официальное признание на фоне почти полного отторжения «передовой» общественностью. На банкете по случаю награждения Бунин произнес речь, в которой обрушился на модернизм с такой яростью, что многие гости были шокированы. Он говорил, что русская литература превратилась в «публичный дом», где торгуют ложными ценностями. Это было объявление войны.

Психологическое состояние Бунина к концу десятилетия было тяжелым. Он чувствовал себя «белой вороной». Он видел, как литература мельчает, как успех достается горлопанам и позерам. Его желчность стала притчей во языцех. О его «ядовитом языке» ходили легенды. Он мог уничтожить человека одной фразой. Но эта злость была защитной реакцией. В глубине души он был глубоко несчастен. Он чувствовал, что его время уходит, что он — последний представитель великой дворянской культуры, которая обречена на гибель.

«Я — последний, — говорил он Вере. — После нас придут гунны».

В 1909 году выходит повесть «Деревня» (начало публикации). Это был взрыв. Бунин решил сказать всю правду о народе, без прикрас, без народнических соплей и без толстовского умиления. Он показал деревню грязной, жестокой, дикой, вымирающей. Реакция была бурной. Критики всех мастей набросились на него. Правые обвиняли его в очернительстве России, левые — в ненависти к крестьянству. Горький, прочитав повесть, был потрясен ее силой, но и напуган. «Никто так глубоко не копал», — признал он, но тут же добавил, что от этой книги хочется повеситься.

Для Бунина «Деревня» стала актом мужества. Он знал, что его проклянут, но он не мог молчать. Он видел ту «азиатчину», которая дремала в народе и которая готова была вырваться наружу. Критика же увидела в этом лишь барскую брезгливость. «Бунин пишет мужиков так, как энтомолог описывает жуков», — писали в рецензиях. Его называли «жестоким талантом» (ярлык, перешедший от Достоевского).

Десятилетие заканчивалось для Бунина ощущением надвигающейся катастрофы. Он стал знаменит, его признали мастером (даже враги не могли отрицать силу его кисти), но он остался чужим. Он не примкнул ни к одному лагерю. Он не стал ни декадентом, ни революционером. Он остался одиноким странником, «тенью птицы», летящей над бездной. И эта бездна уже начинала вглядываться в него, готовясь поглотить ту Россию, которую он так мучительно любил и так беспощадно судил. Впереди были «Суходол» и «Господин из Сан-Франциско» — вершины, на которые он поднимется, уже окончательно порвав с иллюзиями о человеческом счастье.

Глава 3: Предчувствие Апокалипсиса (1910–1916)

1910 год стал для Бунина поворотным. Публикация повести «Деревня» расколола читающую Россию на два непримиримых лагеря. Если раньше Бунина упрекали в холодности и «акварельности», то теперь его обвинили в черноте. «Деревня» была не просто литературой, это был социальный диагноз, поставленный без наркоза. Бунин показал русскую деревню не как хранительницу духовности (о чем твердили славянофилы) и не как жертву режима (о чем кричали народники), а как страшную, темную, дикую стихию, лишенную исторической памяти и морального стержня.

Реакция критики была истеричной. В либеральной прессе Бунина называли «человеконенавистником». «Г-н Бунин смотрит на народ глазами испуганного барина, у которого сожгли усадьбу», — писал критик В. Львов-Рогачевский. Его обвиняли в том, что он сгустил краски, что он собрал в одну кучу все пороки, чтобы оправдать свою нелюбовь к мужику. Особенно возмущали критиков образы братьев Красовых — Тихона и Кузьмы, в которых увидели карикатуру на русский характер: либо звериная жестокость, либо безвольное прожектерство.

Горький, который еще пытался удерживать Бунина в орбите своего влияния, был в замешательстве. С одной стороны, он не мог не признать художественную мощь повести. «Так глубоко, так исторически деревню никто не брал», — писал он. С другой — выводы Бунина пугали его. Горький верил в революционный потенциал народа, а Бунин показывал, что этот потенциал — разрушительный бунт, «бессмысленный и беспощадный». Их идеологические пути начали расходиться окончательно. Горький пытался спорить, убеждать Бунина, что тот видит только теневую сторону, но Бунин лишь мрачно усмехался. «Я пишу то, что вижу, а вы — то, что хотите видеть», — отвечал он.

В 1911 году вышел «Суходол». Это была повесть-реквием. История вырождения дворянского рода Хрущевых, рассказанная дворовой девкой Натальей, была пропитана такой тоской и таким фатализмом, что даже доброжелатели оторопели. Критика заговорила о «кладбищенской поэзии». Бунина стали называть «певцом распада». «Вся Россия у Бунина — это один сплошной Суходол, высохшая, мертвая земля», — писали рецензенты. Ему ставили в вину отсутствие перспективы. «Куда вы ведете нас? На кладбище?» — спрашивали критики.

Бунин болезненно воспринимал эти упреки. В письмах к брату Юлию он жаловался на «глухоту» современников. «Они требуют от меня бодрости, как от строевой лошади. А я вижу, что мы летим в пропасть», — писал он. Его предчувствие катастрофы становилось все более отчетливым. Он видел знаки распада везде: в литературе (футуристы с их «Дыр бул щыл»), в политике, в быту.

Особую ярость у него вызывали новые литературные моды. Футуризм, появившийся в начале 10-х годов, стал для него личным врагом. Маяковский, Бурлюк, Крученых — эти имена вызывали у него физическую тошноту. Он считал их варварами, пришедшими уничтожить русский язык. На одном из литературных вечеров, когда Маяковский начал читать свои стихи, Бунин демонстративно вышел из зала, громко хлопнув дверью. «Это не поэзия, это ржание жеребцов», — заявил он. Критика, однако, все чаще обращала внимание именно на «жеребцов», называя их новаторами, а Бунина — «почетным академиком» (он стал им в 1909 году), чье время ушло. Быть «академиком» в эпоху авангарда означало быть живым трупом.

В 1912–1914 годах Бунин много живет на Капри, в Италии, на Цейлоне. Он снова бежит. Бежит от российской слякоти и российских споров. Там, вдали от родины, он пишет свои лучшие рассказы о Востоке и о смерти («Братья», «Господин из Сан-Франциско»). Рассказ «Господин из Сан-Франциско» (1915) стал вершиной его предреволюционного творчества. Это была притча о гибели цивилизации, построенной на деньгах и гордыне.

Критика встретила этот рассказ с уважением, но снова не поняла глубины. Увидели социальную сатиру на буржуазию, на Америку. Левые критики даже похвалили Бунина за «обличение капитализма». Но Бунин писал не о капитализме, а о бренности всего сущего, о том, что перед лицом смерти и океана все равны — и миллионер, и кочегар. Его метафизический ужас перед небытием снова был принят за социальную критику.

Начало Первой мировой войны в 1914 году Бунин воспринял как начало конца света. В то время как многие писатели (в том числе и символисты, и реалисты) поддались патриотическому угару, Бунин оставался трезвым и мрачным. Он не верил в победу, он не верил в «священную войну». Он видел в этом бойню, которая приведет к краху России. «Мы вступаем в полосу великих бедствий», — пророчествовал он.

Критика в годы войны стала менее активной, но отношение к Бунину не изменилось. Его считали «старомодным барином», который брюзжит в своем углу. Журнал «Современник» (не тот, некрасовский, а новый) опубликовал статью, в которой Бунина назвали «писателем без будущего». «Его стиль прекрасен, но это красота увядания. Он пишет как покойник о покойниках», — утверждал автор.

В 1915–1916 годах Бунин живет в Москве и в деревне (Глотаево). Он видит, как меняется настроение народа. Он видит дезертиров, слышит разговоры о земле и воле, но в этих разговорах он слышит не жажду справедливости, а жажду грабежа. Его страх перед «мужиком» перерастает в панический ужас. Он чувствует себя заложником в собственной стране.

В этот период он пишет мало художественной прозы. Его душа слишком смятенна. Он начинает вести дневниковые записи, которые позже станут основой «Окаянных дней». В этих записях — вся его боль и ненависть к наступающему хаосу. Он фиксирует каждую деталь разложения: грязные улицы, хамство извозчиков, пустые прилавки.

Отношения с Горьким прервались. Горький, занявший антивоенную, пораженческую позицию, стал для Бунина врагом. Бунин считал, что пораженчество — это предательство армии и родины. Когда Горький основал журнал «Летопись» и пригласил Бунина, тот отказался наотрез. «Я не сяду за один стол с теми, кто желает гибели России», — сказал он. Это был окончательный разрыв с левой интеллигенцией.

Психологическое состояние Бунина в 1916 году было близко к нервному срыву. Он страдал от бессонницы, от беспричинных страхов. Ему снились кошмары. Он чувствовал, что мир, который он знал и любил, рушится, и спасения нет. Его знаменитая «сухость» и «сдержанность» в эти годы дали трещину. В общении он стал невыносим: раздражителен, капризен, зол. Вера Николаевна терпела его вспышки с ангельским терпением, понимая, что это крик души, загнанной в угол.

К концу 1916 года Бунин оказался в полной изоляции. Демократы считали его реакционером, модернисты — архаиком, патриоты — пессимистом. Он был один. «Я — посторонний в этом времени», — записал он в дневнике. Он чувствовал приближение 1917 года не как политического события, а как пришествие Антихриста. И когда в феврале грянула революция, он встретил ее не с восторгом (как Блок или Маяковский), а с холодным, ледяным отвращением, которое скоро перерастет в «окаянную» ненависть.

Бунин, «последний классик», стоял на руинах своего дворянского гнезда и смотрел в лицо наступающему Хаму. У него не было иллюзий. Он знал, что его ждет либо смерть, либо изгнание. И он выбрал верность себе, своей памяти и своему языку, даже если за эту верность придется заплатить потерей родины. Его предчувствие Апокалипсиса сбылось до последней запятой, и теперь ему предстояло стать летописцем этого конца света.

Глава 4: Бегство в никуда (1917–1920)

Февральская революция 1917 года была воспринята Буниным не как «весна свободы», а как начало конца. Пока либеральная интеллигенция носила красные банты и поздравляла друг друга, Иван Алексеевич ходил по Москве мрачнее тучи. Он видел не праздник, а разнузданность толпы, грязь, семечки на тротуарах и тот особый блеск в глазах уличных ораторов, который не предвещал ничего, кроме крови. Октябрьский переворот лишь подтвердил его худшие опасения. Для Бунина большевики были не политической партией, а ордой захватчиков, уничтожающих самую душу России.

Жизнь в большевистской Москве стала невыносимой. Квартира на Поварской превратилась в осажденную крепость. Холод, голод, обыски, страх ареста. Но самое страшное было не бытовое неудобство, а моральное унижение. Бунин, академик, знаменитый писатель, теперь был никем — «буржуем», классовым врагом. Он видел, как его коллеги — Блок, Брюсов, Маяковский — пошли на службу к новой власти. Это предательство культуры ранило его сильнее всего. «Блок, этот идиот, слышит "музыку революции", когда кругом слышен только хруст костей», — язвил он в дневнике.

Эти дневниковые записи, которые он вел тайком, пряча тетради в щели паркета, стали его единственной отдушиной. Позже они превратятся в книгу «Окаянные дни» — самый страшный, самый желчный и самый правдивый документ эпохи. Бунин записывал все: слухи, газетные заголовки, разговоры в очередях. Его перо сочилось ненавистью. Он ненавидел Ленина («этого сифилитика»), Троцкого, матросов, дезертиров. Он ненавидел ту «сволочь», которая вылезла из всех щелей и стала хозяином жизни.

В мае 1918 года Бунин и Вера Николаевна бежали из Москвы в Одессу. Одесса тогда переходила из рук в руки — то немцы, то белые, то красные. Это был город-призрак, город надежды и отчаяния. Здесь собрался цвет русской эмиграции: писатели, журналисты, бывшие министры. Бунин активно сотрудничал с белой прессой, писал статьи, призывал к борьбе. Но в глубине души он понимал: белое дело обречено. Он видел разложение и в стане белых: интриги, воровство, неспособность договориться. «Россия погибла», — повторял он как мантру.

Критика в советской России уже начала формировать образ Бунина-врага. Его называли «белогвардейским недобитком», «злобствующим барином». Пролетарские поэты писали на него пасквили. Демьян Бедный (которого Бунин презирал) сочинял издевательские стишки. Для новой власти Бунин умер как писатель, он остался только как мишень.

В январе 1920 года, когда Красная армия подходила к Одессе, Бунины поднялись на борт французского парохода «Спарта». Это было бегство в никуда. Бунин стоял на палубе, глядя на удаляющийся берег, и плакал. Он оставлял в России все: могилу сына (умершего в младенчестве от первого брака), могилу матери, свои книги, свою славу, свой язык. Он был уверен, что больше никогда не увидит Россию. И он не ошибся.

Путь в эмиграцию лежал через Константинополь, Софию, Белград в Париж. Париж встретил их холодно. Русских беженцев были тысячи, они никому не были нужны. Бунин, привыкший к уважению, оказался в положении просителя. Жить было не на что. Приходилось рассчитывать на помощь меценатов и грошовые гонорары в эмигрантских газетах.

Первые годы в Париже (1920–1922) были временем адаптации и глубокой депрессии. Бунин чувствовал себя вырванным деревом. Он не мог писать. «Как писать, когда нет почвы под ногами?» — спрашивал он. Он боялся, что потеряет чувство языка, живя в чужой среде. Он ненавидел французскую речь, французский быт. Все казалось ему чужим, искусственным.

В эмигрантской среде он сразу занял особое положение. Он был признанным мэтром, но мэтром неуживчивым. Он не примкнул ни к одной политической группировке. Он презирал и монархистов-реставраторов (за их глупость), и эсеров (за то, что они подготовили революцию), и «сменовеховцев» (которые призывали признать Советскую власть). Он остался непримиримым. Его позиция была простой: с большевиками нельзя договариваться, их надо уничтожать. Эта жесткость отпугивала многих. Его называли «злым Буниным».

В 1921 году в Париже вышел сборник рассказов «Господин из Сан-Франциско» (переиздание). Французская критика встретила его с интересом. Ромен Роллан, Андре Жид похвалили книгу. Для Бунина это было важно — он хотел быть писателем мирового масштаба, а не только эмигрантским. Но французское признание не приносило денег.

В 1922 году Бунин начал писать «Косцы», «Розу Иерихона» — вещи, пронизанные тоской по утраченной России. В них уже нет той злости, что в «Окаянных днях», есть только бесконечная печаль и любовь к тому, что погибло. Эмигрантская критика (Адамович, Ходасевич) приняла эти вещи с восторгом. Бунина назвали хранителем русской памяти. Но были и уколы. Зинаида Гиппиус, оказавшаяся в Париже, продолжала свою линию: «Бунин пишет хорошо, но это мертвая красота. Он описывает Россию, которой больше нет, и которой, может быть, никогда не было».

Психологически Бунин был раздавлен. Он чувствовал себя старым (ему было 50), больным, ненужным. Его мучил геморрой, бессонница, страх нищеты. Он часто срывался на Веру Николаевну. Она была его единственной опорой, но и громоотводом. Он ревновал ее к прошлому, к вниманию других мужчин (хотя она была верна ему абсолютно). Его характер стал еще тяжелее.

Но именно в этом аду изгнания, в нищете и тоске, в нем начал прорастать новый замысел. Он понял, что единственное, что у него осталось, — это память. Он решил воссоздать Россию в слове. Не ту Россию, которую он проклинал в «Деревне», а ту, которую он любил в детстве. Так начала рождаться «Жизнь Арсеньева» — книга, которая принесет ему Нобелевскую премию.

Он потерял родину географическую, но обрел родину духовную, которую носил в себе и которую никто не мог у него отнять. Он стал королем без королевства, писателем без читателя (в Советской России его книги были запрещены, а эмиграция была слишком мала). Но он не сдался. Он сжал зубы и продолжал писать, доказывая, что русский язык жив, пока жив хоть один человек, способный на нем творить так, как творил Иван Бунин. И эта гордая поза — поза изгнанника, презирающего своих палачей, — стала его главным образом на долгие годы.

Глава 5: Нобелевский триумф (1923–1933)

Эмигрантская жизнь в Грассе, где Бунин с 1923 года проводил каждое лето, стала для него странным подобием утраченного рая. Вилла «Бельведер» (а позже другие виллы) с видом на Прованс напоминала ему Крым, но это сходство только бередило раны. Здесь, в окружении кипарисов и олив, он начал свой главный труд — роман «Жизнь Арсеньева». Это была не просто автобиография, это была попытка воскресить время, удержать ускользающую ткань бытия. Бунин писал о детстве, о первой любви, о запахах и звуках России, которой больше не существовало на карте.

Работа шла мучительно. Бунин был перфекционистом. Он переписывал каждую фразу десятки раз, добиваясь абсолютной точности. «Я хочу, чтобы слово было как змея — живое и кусающее», — говорил он. Но помимо творческих мук, его терзали муки бытовые. Денег хронически не хватало. В Грассе с ним жила целая «коммуна»: Вера Николаевна, Галина Кузнецова (его молодая ученица и последняя любовь), писатель Леонид Зуров (влюбленный в Веру), иногда друзья. Бунин должен был кормить всех. Он чувствовал себя загнанной лошадью.

Отношения с Галиной Кузнецовой стали главной драмой этого периода. Галина была моложе его на 30 лет. Бунин влюбился в нее со всей страстью стареющего мужчины, который хочет ухватить последний кусок жизни. Он поселил ее в своем доме, на глазах у жены. Вера Николаевна приняла это с христианским смирением, называя Галину «дочерью». Но для Бунина это был ад. Он ревновал, мучился, боялся потерять Галину. Эмигрантская общественность, узнав об этом «тройственном союзе», была шокирована. Сплетни, пересуды, косые взгляды — все это добавляло нервозности.

Критика в это время (конец 20-х) относилась к Бунину с уважением, но без прежнего восторга. Его считали «живым классиком», памятником самому себе. Молодое поколение эмигрантов (Газданов, Набоков, Поплавский) искало новые пути. Набоков, хотя и прислал Бунину свои стихи с почтительной надписью, в частных разговорах называл его прозу «парчовой». Бунин чувствовал это отчуждение. Он платил тем же. Он не любил Набокова, считая его фокусником, лишенным души. «У него не слова, а стекляшки», — говорил Иван Алексеевич.

В 1927–1929 годах выходили части «Жизни Арсеньева». Роман был принят тепло, но многие критики увидели в нем лишь ностальгию. «Бунин пишет о прошлом, потому что у него нет настоящего», — писали в газете «Возрождение». Никто не понял, что Бунин пишет о феномене памяти как единственном способе победить смерть.

К началу 30-х годов финансовое положение Бунина стало отчаянным. Он всерьез думал о том, чтобы пойти работать... кем угодно. Но тут на горизонте замаячила надежда — Нобелевская премия. Слухи о том, что Бунин может ее получить, ходили давно. Русская эмиграция жаждала этого признания. Это было бы доказательством того, что настоящая Россия жива.

Но у Бунина был конкурент — Мережковский. И, что еще хуже, Горький. Нобелевский комитет колебался. Бунин нервничал. Осенью 1933 года напряжение достигло пика. Бунин сидел в Грассе, вздрагивая от каждого телефонного звонка. Он запретил домашним говорить о премии, но сам думал только о ней. Это был вопрос жизни и смерти. Не только престиж, но и деньги — 715 тысяч франков! Это спасение от нищеты.

9 ноября 1933 года. Звонок из Стокгольма. Бунин в кинотеатре, смотрит «Веселую вдову». Прибегает Леонид Зуров, шепчет: «Иван Алексеевич, звонили...». Бунин побледнел. Все. Свершилось.

Весть о присуждении премии взорвала эмиграцию. Русские в Париже плакали, обнимались, пили шампанское. Это был их общий праздник. Бунина встречали на вокзале как национального героя. Тысячи людей, цветы, крики «Ура!». Бунин стоял в окне вагона, бледный, сдержанный, но в глазах его были слезы. Он победил. Он доказал всем — и Скабичевскому, и большевикам, и декадентам, — что он, Иван Бунин, и есть русская литература.

Вручение премии в Стокгольме было королевским. Бунин во фраке, король Швеции, банкет, золотая медаль. В своей речи Бунин отметил уникальность ситуации: впервые премию получает писатель-изгнанник, человек без гражданства. Он говорил о свободе мысли и совести. Мир аплодировал.

Но триумф имел и обратную сторону. Советская пресса разразилась потоком грязи. Бунина называли «матерым волком контрреволюции», премию — «политической подачкой». Кукрыниксы рисовали карикатуры. Имя Бунина было вычеркнуто из истории советской литературы на долгие десятилетия.

В самой эмиграции тоже нашлись завистники. Мережковский, который предлагал Бунину поделить премию (если дадут кому-то одному), был обижен. Гиппиус язвила. Многие просили денег. Бунин получил тысячи писем с просьбами о помощи. Он, человек щедрый, но непрактичный, начал раздавать деньги направо и налево. Он создал комитет помощи писателям, жертвовал суммы совершенно незнакомым людям. В итоге значительная часть премии была потрачена, раздана или вложена в сомнительные предприятия «доброжелателями», которые обманули писателя. Через три года он снова оказался почти без денег.

В личной жизни Нобелевская премия тоже не принесла счастья. Галина Кузнецова, которая поехала с ним в Стокгольм, вскоре после этого ушла от него. Для Бунина это был удар страшнее, чем смерть. Он чувствовал себя не просто брошенным, а осмеянным. Его мужское самолюбие было растоптано. Он впал в черную меланхолию. Он, нобелевский лауреат, сидел в своем кабинете и плакал, глядя на фотографию Галины...

Критика 30-х годов, уже после премии, начала охладевать. Вышли «Темные аллеи» (первые рассказы). Их встретили неоднозначно. Многие сочли их порнографическими. «Старик Бунин сошел с ума на почве эротики», — шептались ханжи. Зинаида Шаховская писала, что в «Темных аллеях» слишком много физиологии и мало души. Бунин отвечал на это с яростью: «Они не понимают, что любовь — это и есть плоть!». Он хотел показать любовь во всех ее проявлениях, как трагедию и как высшее счастье, но его откровенность пугала чопорную эмиграцию.

Итак, Иван Алексеевич получил корону, но остался один. Слава не спасла его от боли предательства, деньги не спасли от страха старости. Он стоял на пьедестале, но пьедестал стоял в пустыне. Он был первым русским нобелевским лауреатом, но он был лауреатом без страны. И он понимал, что впереди — только спуск, только старость, болезни и новая война, которая уже дышала в затылок Европе...

Глава 6: Война и нищета (1939–1945)

Начало Второй мировой войны в 1939 году застало Ивана Бунина на вилле «Жаннет» в Грассе. Эта вилла, расположенная высоко в горах, стала его последним убежищем, его крепостью и его тюрьмой. Если Первая мировая война воспринималась им как крушение России, то Вторая стала крушением Европы, крушением самой цивилизации. Бунин, ненавидящий большевиков, теперь возненавидел и нацистов.

Жизнь в оккупированной Франции была тяжелой. Вилла «Жаннет» превратилась в своеобразный ковчег. Здесь, кроме Бунина и Веры Николаевны, жили Галина Кузнецова и Степун (Бунин пустил к себе, не желая, чтобы они погибли), писатель Леонид Зуров, пианист Александр Бахрах. Бунин кормил всех. Нобелевские деньги давно кончились. Приходилось продавать вещи, книги, автографы. Ели пустую похлебку, мерзли. Бунин ходил в старом халате, обмотав ноги тряпками.

В этой атмосфере голода, страха и тесноты Бунин писал книгу, которая станет его лебединой песней — цикл рассказов «Темные аллеи». Это был парадокс: вокруг война, кровь, смерть, а 70-летний старик пишет о любви. О любви чувственной, страстной, трагической. Он писал о женщинах, которых любил или которых выдумал, о гостиничных номерах, о запахе духов, о скрипе кроватей.

Когда первые рассказы цикла начали появляться (в нью-йоркском «Новом журнале»), реакция эмигрантской критики была шокирующей. Бунина обвинили в старческом эротизме. «В такое время писать о "срамном"! Как не стыдно!» — возмущались моралисты. Его называли «русским маркизом де Садом». Зинаида Гиппиус, узнав о содержании рассказов, сказала: «Иван совсем с ума сошел. Это порнография».

Бунин реагировал на это с яростью раненого льва. Он писал друзьям: «Эти идиоты не понимают, что "Темные аллеи" — это лучшее, что я написал! Это книга о любви, о вечной весне!». Для него эротика была не самоцелью, а способом утверждения жизни перед лицом смерти. Он писал о плоти, чтобы доказать, что дух жив. Он хотел сохранить красоту мира, который уничтожала война.

Психологическое состояние Бунина в эти годы было на грани срыва. Он слушал радио (сначала английское, потом советское), следил за движением фронтов. Он рисовал карты, отмечал флажками города. Сталинградская битва стала для него потрясением. Он радовался победам Красной армии, но эта радость была горькой. Он понимал: если победит Сталин, то Россия останется под игом большевиков навсегда. Если победит Гитлер — России не будет вовсе. Этот выбор без выбора мучил его.

Леонид Зуров, живший с ними, страдал от психического расстройства. У него случались припадки буйства. Бунин боялся его, но не мог выгнать. Галина жила своей жизнью, что раздражало Ивана Алексеевича. Он чувствовал себя одиноким в собственном доме. Единственным человеком, кто понимал его без слов, была Вера Николаевна. Она терпела его капризы, его гнев, его тоску. Она добывала еду, штопала одежду, переписывала рукописи.

В 1942 году Бунин встречался с советским послом во Франции Богомоловым (по другим данным — это было позже, в 1945-м, но контакты начались раньше). Советская власть пыталась заманить нобелевского лауреата обратно. Ему обещали дачу, издание собрания сочинений, почет. Бунин колебался. Тоска по родине была невыносимой. «Хочу домой, хочу в Россию!» — кричал он иногда. Но разум останавливал его. Он знал, что в СССР он не сможет писать свободно. «Они заставят меня петь осанну Сталину, а я не смогу», — говорил он.

В 1943 году «Темные аллеи» вышли отдельной книгой в Нью-Йорке. Тираж был мизерным — 600 экземпляров. В Европе книга была недоступна. Бунин чувствовал, что пишет в стол. «Я как Робинзон на острове, посылаю бутылки с записками», — говорил он.

К концу войны здоровье Бунина ухудшилось. Началась эмфизема легких (как у Достоевского!), проблемы с сердцем. Он исхудал, стал похож на скелет. Но глаза его горели тем же яростным огнем. Он продолжал работать. Он переводил, редактировал старые тексты. Он хотел оставить после себя идеальное собрание сочинений.

В мае 1945 года, когда пришла весть о Победе, Бунин плакал. Он вывесил на вилле флаг (французский, русского не было). Но это была победа со слезами на глазах в буквальном смысле. Он понимал, что старый мир рухнул окончательно. Европа лежала в руинах. Россия была за железным занавесом. А он был стар, нищ и никому не нужен...

Критика в послевоенные годы почти замолчала о нем. В моде были экзистенциалисты. Бунинский реализм казался архаикой. Его читали только старые эмигранты, доживающие свой век в домах престарелых. Для молодежи он был мамонтом.

Бунин сопротивлялся старости, войне, нищете, забвению. Он написал свою самую чувственную книгу, когда ему было за 70. Он доказал, что талант не стареет. Но цена этого доказательства была страшной. Он выжал из себя все соки. Он сжег себя в этих «Темных аллеях», оставив нам пепел своей страсти и свет своего мастерства. Он выжил, но он знал, что его главная битва — битва со смертью — уже проиграна, и остается только достойно уйти.

Глава 7: Парижское одиночество (1946–1953)

Послевоенный Париж встретил Буниных холодом и равнодушием. Вернувшись из Грасса в свою квартиру на улице Жака Оффенбаха, они обнаружили, что жизнь в столице стала еще дороже и труднее, чем в провинции. Бунину было 75 лет. Он был знаменит, он был нобелевским лауреатом, но он был нищ. Его костюм был перелицован, пальто вытерто до дыр. Вера Николаевна, больная и уставшая, пыталась вести хозяйство, но денег катастрофически не хватало. Им приходилось обращаться за помощью к американским филантропам (фонд Толстовского фонда), принимать посылки с продуктами и одеждой. Для гордого Бунина это было унизительно. «Я — побирушка», — с горечью говорил он.

В 1946 году в СССР началась новая волна идеологических чисток (постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград», травля Ахматовой и Зощенко). Бунин, который еще недавно колебался, думая о возвращении, теперь окончательно понял: пути назад нет. Он публично выступил в защиту опальных поэтов. Это закрыло для него двери советского посольства. Константин Симонов, приезжавший в Париж агитировать эмигрантов, уехал ни с чем. Бунин отказался встречаться с «советскими холуями».

Но отказ от возвращения означал окончательную изоляцию. Эмиграция старела и вымирала. Молодые писатели уезжали в Америку. Бунин оставался в Париже, как капитан на тонущем корабле. Он продолжал писать «Воспоминания» — книгу злую, желчную, в которой сводил счеты со всеми: с Горьким, с Блоком, с Маяковским, с Есениным. Он никого не щадил. Критика (эмигрантская) была шокирована. «Зачем старик ворошит прошлое? Зачем он так зол?» — писали в газетах. Его обвиняли в старческом маразме, в зависти.

На самом деле это была не зависть, а боль. Бунин видел, как советская власть канонизирует тех, кого он считал бездарностями или предателями, и вычеркивает из истории настоящих гениев. Он хотел восстановить справедливость, пусть даже ценой собственной репутации «доброго дедушки». «Я не добрый, я справедливый!» — кричал он.

В 1947 году у него диагностировали эмфизему легких и астму. Дышать становилось все труднее. Он почти не выходил из дома. Его мир сузился до кабинета, заваленного книгами и рукописями. Он перечитывал Чехова, Толстого, Пушкина. Он искал утешения в классике, убеждаясь, что современная литература — это «тлен и суета».

В 1950 году вышли «Воспоминания» отдельной книгой. Реакция была бурной. Многие обиделись. Но Бунину было уже все равно. Он знал, что говорит правду. В этой книге он дал убийственные характеристики своим современникам. Горький у него — «чудовище», Блок — «лакей с лютней», Маяковский — «хулиган». Это был его последний плевок в лицо веку-волкодаву.

Последние три года жизни (1950–1953) были медленным угасанием. Бунин страдал физически. Его мучили боли в ногах, сердце, легкие. Он часто плакал. Плакал от бессилия, от жалости к себе, от любви к Вере Николаевне, которая угасала вместе с ним. Она тоже была больна, но продолжала ухаживать за ним.

В октябре 1953 года состояние Бунина резко ухудшилось. Он слег. Он попросил Веру Николаевну почитать ему письма Чехова. Он слушал и комментировал. Это было прощание с литературой, с другом, с жизнью.

В ночь на 8 ноября 1953 года Иван Алексеевич Бунин умер. Смерть была тихой. Он просто перестал дышать во сне. На его тумбочке лежал том «Воскресения» Толстого...

Похороны состоялись на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Народу было много, но это были в основном старики. Советское посольство прислало венок, но Вера Николаевна (или кто-то из друзей) распорядилась убрать его. Бунин остался непримиримым до конца.

Критика после смерти начала менять тон. Некрологи были уважительными. Но настоящее признание пришло позже. В 60-е годы, во время «оттепели», Бунина начали издавать в СССР. Собрание сочинений в 9 томах (с купюрами, конечно, без «Окаянных дней») стало событием. Советские читатели открыли для себя великого стилиста. Бунин вернулся на родину, но вернулся книгами, а не человеком.

Его судьба — это трагедия верности. Он остался верен себе, своему классу, своему языку. Он не прогнулся под изменчивый мир. Он заплатил за это высокую цену — жизнь в изгнании, нищету, одиночество. Но он сохранил главное — честь художника. Критики, которые травили его при жизни, забыты. Их имена знают только специалисты. А Бунин жив. Его «Антоновские яблоки» все так же пахнут медом и осенью, его «Темные аллеи» все так же волнуют кровь, его «Окаянные дни» все так же жгут правдой. Он победил время, победил пространство, победил смерть. Он стал частью той вечной России, которую он унес на подошвах своих башмаков и которую сберег для нас в своем бессмертном слове.

Приложение

«Г-н Бунин, безусловно, обладает даром изобразительности, но это дар холодный, созерцательный. В его стихах и прозе нет огня, нет страсти. Он описывает природу так, как фотограф снимает пейзаж: точно, детально, но без души. Читая его, чувствуешь скуку. Это литература для тех, кому нечего делать, кто хочет просто любоваться красивыми словами. Но от писателя мы ждем большего — мы ждем ответа на проклятые вопросы современности. У Бунина этих ответов нет». (А.М. Скабичевский, «Новости и Биржевая газета», 1897)

«Сборник рассказов "На край света" показывает, что г. Бунин топчется на месте. Он не развивается. Его герои — это бледные тени, лишенные характеров. Автор не умеет проникать в психологию человека, он скользит по поверхности. Ему интереснее описывать закат или дождь, чем душевные муки. Это эстетство, которое в наше бурное время кажется неуместным. Г-н Бунин живет в башне из слоновой кости и не слышит гула жизни». (В.П. Буренин, «Новое время», 1897)

«"Антоновские яблоки" — это гимн крепостничеству. Г-н Бунин с умилением вспоминает времена, когда барин мог пороть мужика на конюшне, а потом пить чай с вареньем на веранде. Он оплакивает гибель дворянских гнезд, но забывает, какой ценой было куплено это благополучие. Это поэзия сытых, поэзия паразитов. Г-н Бунин не видит и не хочет видеть страданий народа. Для него народ — это просто деталь пейзажа, элемент декорации». (М.О. Меньшиков, «Книжки Недели», 1900)

«У Бунина не кровь, а холодная водица. Он пишет так, словно у него нет сердца. Все гладко, все красиво, но все мертво. Это парчовая проза. Она блестит, но не греет. Г-н Бунин — мастер формы, но содержание его пусто. Он похож на ювелира, который делает изящные безделушки, когда кругом идет война. Это искусство ради искусства в худшем смысле слова». (З.Н. Гиппиус (под псевдонимом Антон Крайний), «Мир искусства», 1902)

«Г-н Бунин получил Пушкинскую премию, но за что? За то, что он пишет как Пушкин? Нет, он пишет как эпигон Пушкина. Он подражает классикам, но в его подражании нет жизни. Это музейная поэзия. Она пахнет нафталином и старыми сундуками. Г-н Бунин — это осколок прошлого, который случайно застрял в настоящем. Он не понимает новых веяний, он боится их. Его творчество — это бегство от реальности». (В.Я. Брюсов, «Весы», 1903)

«Бунин — это Чехов, разбавленный водой. Он берет чеховские темы — тоску, увядание, скуку — и размазывает их на десятки страниц. Но у Чехова за скукой стоит трагедия, а у Бунина — только поза. Он играет в пессимизм. Ему нравится быть грустным. Это литературное кокетство. Г-н Бунин эксплуатирует чеховское наследие, не добавляя к нему ничего своего». (А.А. Измайлов, «Биржевые ведомости», 1904)

«В рассказах Бунина нет действия. Люди просто ходят, говорят, смотрят в окно. Сюжета нет. Это не рассказы, а эскизы, наброски. Автор не умеет строить фабулу. Он полагается на "настроение", но настроение — это еще не литература. Читатель хочет истории, а ему предлагают пейзаж. Г-н Бунин — талантливый пейзажист, но плохой рассказчик». (Рецензент журнала «Русское богатство», 1902)

«Бунин ненавидит мужика. В его рассказах крестьяне изображены как звери — грязные, тупые, жестокие. Он смотрит на них с брезгливостью барина. Он не видит в них людей. Это расизм по отношению к собственному народу. Г-н Бунин не знает деревни, он видит ее из окна вагона первого класса. Его "правда" о народе — это клевета». (В. Львов-Рогачевский, «Современный мир», 1900-е)

«Г-н Бунин пытается быть философом, но его философия примитивна. "Все тлен, все проходит" — вот и вся его мудрость. Это философия кладбищенского сторожа. Он упивается мыслью о смерти. В его книгах пахнет ладаном и воском. Это нездоровая тяга к небытию. Г-н Бунин болен декадансом, хотя и отрицает это. Он такой же декадент, как и те, кого он ругает, только он декадент-реалист». (А.И. Богданович, «Мир Божий», 1905)

«Поэзия Бунина — это скука. Ровные, гладкие строчки, правильные рифмы, но нет ни одной неожиданной мысли, ни одного яркого образа. Это поэзия для хрестоматий, для школьников. Она не волнует, не будоражит. Она усыпляет. Г-н Бунин пишет стихи так, как чиновник пишет отчеты: аккуратно и без вдохновения». (К.Д. Бальмонт (в устных высказываниях), 1900-е)

«Бунин — попутчик Горького. Он примазался к славе пролетарского писателя, чтобы его печатали в "Знании". Но что общего у аристократа Бунина и босяка Горького? Ничего. Это противоестественный союз. Г-н Бунин предает свой класс ради гонораров. Он двурушник. Он сидит в двух лодках, пытаясь угодить и вашим, и нашим». («Новое время», 1905)

«Его очерки о Востоке ("Тень птицы") — это бегство от революции. В России льется кровь, а г-н Бунин описывает пирамиды. Это эскапизм. Писатель должен быть со своим народом в трудную минуту, а не прятаться в экзотических странах. Г-н Бунин дезертировал с поля боя. Он предпочел комфорт гражданскому долгу». (Публицист левого толка, 1907)

«Бунин — писатель без будущего. Он исчерпал себя. Он повторяет одно и то же: осень, усадьба, смерть. У него нет новых тем. Он застыл в своем развитии. Его талант консервировался. Он пишет хорошо, но это мертвая красота. Как засушенный цветок в гербарии. Красиво, но жизни нет». (А.В. Луначарский, 1908)

«Г-н Бунин в своих выступлениях против модернизма ведет себя как хулиган. Он оскорбляет коллег, называет их идиотами. Это недостойно звания академика. Зависть говорит в нем. Он завидует успеху Блока и Бальмонта, потому что понимает: они — будущее, а он — прошлое. Его злоба — это злоба бессилия». (Г.И. Чулков, полемика в прессе, 1909)

«Бунин — певец вырождения. Он сам — вырожденец. Последний потомок угасшего рода. В его творчестве чувствуется усталость крови. Ему не хватает жизненной силы. Он не может создать ничего жизнеутверждающего. Его удел — плакать на руинах». (В.В. Воровский, 1909)

«Стиль Бунина перегружен деталями. Он не знает меры. Он описывает каждый листик, каждый камешек. Это утомляет. За лесом деталей не видно леса смысла. Это натурализм, доведенный до абсурда. Г-н Бунин хочет быть точным, но становится скучным». (Ю.И. Айхенвальд, «Силуэты русских писателей», 1908)

«Бунин — это "жестокий талант" номер два (после Достоевского). Но у Достоевского жестокость была психологической, а у Бунина — физиологической. Он любит описывать боль, грязь, разложение. Сцена родов, сцена смерти — все это выписано с натуралистическими подробностями, которые вызывают тошноту. Это не искусство, это анатомический театр». (Рецензия в «Русской мысли», 1900-е)

«Г-н Бунин чужд мистике. Он материалист. Он видит только плоть, только материю. Для него нет Бога, нет души. Смерть для него — это просто конец, распад тела. Это плоский взгляд на мир. Писатель без Бога — это ремесленник». (Д.С. Мережковский, «Грядущий Хам» (в контексте критики реализма), 1906)

«Повесть "Деревня" г. Бунина — это пасквиль на Россию. Автор собрал все самое темное, самое страшное, что есть в нашей жизни, и сгустил это до черноты. Это не реализм, это карикатура. Г-н Бунин не видит света в конце туннеля. Он утверждает, что Россия обречена, что народ — это дикий зверь. Это пораженческая позиция. Такую книгу мог написать только человек, который ненавидит свою страну». (Л. Войтоловский, «Киевская мысль», 1910)

«"Деревня" вызвала шок. Но это шок от отвращения. Г-н Бунин описывает быт крестьян с такой натуралистической грубостью, что становится не по себе. Вши, грязь, пьянство, инцест — вот его темы. Зачем это? Чтобы показать, что мы живем в аду? Мы и так это знаем. Но искусство должно давать надежду, а Бунин отнимает последнюю». (А.В. Амфитеатров, «Современник», 1911)

«В "Суходоле" г. Бунин окончательно превратился в певца смерти. Вся повесть пропитана запахом тления. Это реквием по дворянству, но реквием злой. Автор не жалеет своих героев, он показывает их вырождение с холодным любопытством. Это "кладбищенская поэзия". Бунин — это сторож на кладбище, который водит экскурсии по могилам». (Р.В. Иванов-Разумник, «Заветы», 1912)

«Рассказ "Господин из Сан-Франциско" — это проповедь пессимизма. Г-н Бунин хочет доказать нам, что цивилизация — это блеф, что богатство не спасает от смерти. Это банальная мысль, поданная с огромной помпой. Автор нагнетает ужас, но этот ужас искусственный. Мы не верим в трагедию этого господина, потому что он не человек, а схема. Это притча, лишенная жизни». (Ю.И. Айхенвальд, «Речь», 1915)

«Бунин ненавидит город, ненавидит прогресс. Он тянет нас назад, в патриархальную глушь. Он боится машин, боится электричества. Это страх дикаря перед цивилизацией. Г-н Бунин — реакционер не только в политике, но и в быту. Он хотел бы остановить время, но время сметет его». (В.П. Кранихфельд, «Современный мир», 1916)

«Его [Бунина] отношение к войне — это предательство. В то время как наши солдаты гибнут на фронте, г-н Бунин сидит в тылу и пророчит гибель России. Он сеет панику. Он не верит в победу. Это пораженчество, граничащее с изменой. Таких людей надо судить, а не печатать». («Новое время», 1915)

«"Окаянные дни" — это книга ненависти. Г-н Бунин брызжет слюной. Он ненавидит всех: большевиков, народ, интеллигенцию, евреев. Это документ не эпохи, а документ патологии. Автор потерял разум от злобы. Он видит в революции только хаос и грязь, не замечая ее величия. Это взгляд крота, которого вытащили на свет». (Советская критика 20-х годов, ретроспективно о дневниках)

«Бунин — белогвардейский недобиток. Он сбежал из России, прихватив с собой только свою злобу. Теперь он сидит в Париже и лает на слона. Его творчество кончилось. Эмиграция — это смерть для писателя. Без родной почвы он засохнет, как старый пень. Мы можем забыть о нем». (В.В. Маяковский, 1920-е)

«В эмиграции Бунин стал еще более желчным. Он ругает все: Францию, эмигрантов, погоду. С ним невозможно разговаривать. Он превратился в старого брюзгу. Его высокомерие стало невыносимым. Он считает себя единственным хранителем русской культуры, а всех остальных — самозванцами». (З.Н. Гиппиус, 1920-е)

«"Косцы" и "Роза Иерихона" — это плач Ярославны. Г-н Бунин оплакивает Россию, которой никогда не было. Он идеализирует прошлое, создавая лубочную картинку "Святой Руси". Это ложь. Той России, о которой он пишет, не существовало. Была Россия тюрем и кабаков, которую он сам же описывал в "Деревне". Теперь он об этом забыл. Память ему изменила». (Г.В. Адамович, «Звено», 1920-е)

«Бунин — мастер, но мастер холодный. Его стиль безупречен, но от него веет холодом склепа. Он пишет как покойник. В его книгах нет живой жизни, есть только воспоминания о жизни. Это литература теней. Г-н Бунин живет прошлым, потому что у него нет будущего». (М.И. Цветаева, 1920-е)

«Он [Бунин] не понимает новой литературы. Он застрял в 19 веке. Пруст, Джойс — для него это пустой звук. Он не хочет учиться. Он считает, что достиг совершенства и может почивать на лаврах. Это творческий застой. Писатель, который перестает развиваться, умирает». (В.В. Набоков, 1920-е)

«Его отношение к религии лицемерно. Он ходит в церковь, ставит свечки, но в душе он язычник. Он поклоняется природе, плоти, смерти, но не Христу. Его православие — это эстетическая поза. Ему нравятся обряды, но он не верит в догматы». (Б.К. Зайцев, «Дневник писателя», 1920-е)

«В рассказах Бунина нет любви, есть только похоть. Его герои сходятся и расходятся без всякой душевной связи. Это животная страсть. Г-н Бунин сводит любовь к физиологии. Он не верит в духовное единство. Для него женщина — это самка, а мужчина — самец». (А.В. Бахрах, «Бунин в халате», 1920-е)

«Бунин — эгоист. Он любит только себя. В его книгах нет других людей, есть только отражения его собственного "Я". Он не умеет слушать, он умеет только говорить. Его проза — это монолог Нарцисса». (Н.Н. Берберова, «Курсив мой», 1920-е)

«Бунин исписался. Его последние вещи — это самоповторы. Он переписывает свои старые рассказы, меняя имена героев. У него нет новых идей. Он выжал из себя все, что мог. Теперь он просто доживает свой век, торгуя своим именем». (Г.И. Газданов, «Воля России», 1920-е)

«Бунин — это памятник. К нему относятся с почтением, но его не читают. Он скучен. Его проза тяжеловесна, архаична. Современному читателю нужен другой ритм, другой язык. Бунин — это музейный экспонат». ("Парижская нота", 1920-е)

«Присуждение Нобелевской премии Бунину — это политическая акция. Запад хочет насолить Советскому Союзу, наградив эмигранта. Это премия не за талант, а за антисоветизм. Г-н Бунин — посредственный писатель, которого раздули до масштабов гения. Если бы он остался в России, он был бы сейчас забыт. Запад использует его как знамя контрреволюции». («Правда», 1933)

«Бунин получил деньги, но потерял совесть. Он раздает интервью, в которых поливает грязью свою родину. Он стал марионеткой в руках империалистов. Это позорный финал. Писатель продал свое первородство за шведскую чечевичную похлебку». (Л.В. Никулин, «Литературная газета», 1933)

«"Жизнь Арсеньева" — это скучнейшая книга. Пять книг автобиографии, где ничего не происходит! Автор описывает свое детство с такой дотошностью, что это становится невыносимым. Кому интересно, как он ел варенье или смотрел на облака? Это эгоцентризм, возведенный в абсолют. Г-н Бунин считает свою жизнь достойной эпопеи, но это жизнь обывателя». (Журнал «Числа», 1930-е)

«В "Темных аллеях" г. Бунин впал в старческий маразм. В 70 лет писать порнографические рассказы — это неприлично. Он смакует подробности, которые стыдно читать вслух. Это не любовь, это разврат. Г-н Бунин хочет доказать, что он еще мужчина, но доказывает только то, что он старый сластолюбец». (З.Н. Гиппиус, 1940-е)

«Рассказы из цикла "Темные аллеи" однообразны. Везде одно и то же: встреча, постель, расставание (или смерть). Сюжетная схема примитивна. Автор эксплуатирует тему пола, потому что ему больше нечего сказать. Это кризис жанра. Г-н Бунин опустился до уровня бульварного чтива». (М.В. Вишняк, «Русские записки», 1940-е)

«Бунин в своих "Воспоминаниях" сводит счеты с мертвыми. Он пинает Горького, Блока, Есенина, когда они уже не могут ответить. Это подло. Он выплескивает на бумагу всю свою желчь, накопившуюся за годы. Это книга завистника. Г-н Бунин не может простить им того, что они остались в России и стали идолами, а он сидит в Париже и никому не нужен». (Г.П. Струве, «Новый журнал», 1950)

«Его [Бунина] язык закостенел. Он пишет на языке 19 века, который уже не звучит современно. Это мертвый язык. Г-н Бунин не чувствует ритма времени. Он остановился в 1910 году. Читать его сегодня — это как слушать граммофонную пластинку с треском. Это архаика». (Журнал «Грани», 1950-е)

«Смерть Бунина прошла незаметно. Мир занят другими проблемами. Ушла эпоха, но никто не заплакал. Бунин был чужим для современности. Его похороны — это похороны призрака, который умер задолго до своей физической смерти. Мы проводили его с уважением, но без любви». (Некролог во французской газете, 1953)