Пустота

Глава первая: Исчезающий свет

Было в этом угасании дня что-то от медленного, неумолимого выцветания. Солнце, уже скрывшееся за зубчатой стеной дальнего леса, еще цеплялось за горизонт багровыми лучами, превращая окна домов на противоположной стороне улицы в расплавленные золотые слитки. Атмосфера наливалась покоем, той особенной, вечерней тишиной, которая, кажется, слышна как едва уловимая, высокая нота.

Афанасий Пергам сидел в кресле, обитом выцветшим зеленым плюшем, и наблюдал за этой игрой света и тени на своем письменном столе. Стол был огромен, из темного дуба, и казался живым существом, чья темная гладь отражала неверный свет заката. На этой глади, словно на сцене, разворачивалось главное действо его жизни: медленное, но неуклонное превращение гор чистых, девственных листов бумаги в исписанные стопки рукописей. Процесс этот длился уже много лет, и Афанасий давно привык думать, что его мозг — это некий таинственный перегонный куб, где сырой, неоформленный жизненный опыт возгоняется в чистый спирт философской мысли. Каждая написанная фраза была каплей этого дистиллята.

Сегодня, однако, процесс давал сбой. Мысли текли вязко, как застывающий мед, а стоило ему ухватить одну, как она тотчас же распадалась, оставляя после себя лишь смутное ощущение утраты. Он отложил перо и потер виски. В последнее время это чувство — будто кто-то невидимый, но настойчивый вытягивает из-под черепной крышки нечто составляющее самую суть его «я», — становилось все более отчетливым.

Афанасий попытался отмахнуться от этого наваждения и вновь уставился на лист бумаги. На нем было написано всего несколько строк, и они показались ему сейчас написанными чужим, неуверенным почерком: «...ибо субстанция духа не терпит пустоты. Но что есть пустота? Есть ли она лишь отсутствие или некое активное начало, всасывающее, втягивающее в себя реальность, подобно тому, как пасть змеи заглатывает мышь, делая ее своим продолжением, своей плотью?..»

Он перечитал написанное, и ему стало не по себе. Откуда взялся этот образ — пасть змеи? Он не думал о змеях. Или думал?.. Афанасий вдруг осознал, что с некоторых пор перестал быть полновластным хозяином в собственной голове. Там, в глубине сознания, словно завелась какая-то своя, автономная жизнь. Мысли роились, сталкивались, исчезали, и многие из них были ему, Афанасию Пергаму, глубоко чужды. Они были пугающе-чужими, словно пришли из другого, параллельного мира.

Он отхлебнул чаю. Чай оказался холодным. Афанасий с недоумением посмотрел на чашку. Он мог поклясться, что взял ее с подноса всего минуту назад — горячей, обжигающе-горячей. А теперь она была ледяной. На поверхности настоя даже образовалась тонкая, матовая пленка льда.

Афанасий посмотрел на окно. Закат все еще пылал, багровые лучи по-прежнему золотили стекла, но что-то было не так. Он присмотрелся. Стрелки часов на каминной полке, тяжелых, напольных, с маятником в виде диска луны, стояли неподвижно. Время остановилось...

Внезапно он услышал звук. Слабый, едва различимый, похожий на шелест сухих листьев или на то, как, если верить легендам, шуршат крылья пролетающих ангелов. Звук исходил не извне, а изнутри его собственной головы. Или, быть может, из того самого письменного стола. Афанасий медленно перевел взгляд на стопку чистой бумаги. И ему показалось, или на самом верху, на девственно-белом листе, одна за другой начали проступать буквы? Они были бледные, водянистые, словно написанные невидимыми чернилами, которые проявились на свету.

Он наклонился ближе. Буквы складывались в слова, слова — во фразы. Это был его почерк, но строки эти он не писал никогда. Это были не его мысли. «Тот, кто слишком долго вглядывается в бездну, рискует однажды увидеть, что бездна вглядывается в него. Но что, если бездна эта находится не снаружи, а внутри, и однажды она просто перестанет отражать твое лицо, явив свое собственное?..»

Афанасий отшатнулся. Сердце его бешено заколотилось, грозя разорвать грудную клетку. Он снова посмотрел на часы. Маятник качнулся. Раздался тяжелый, гулкий удар, от которого, казалось, завибрировал самый воздух. Бой часов возвестил о том, что прошла всего лишь секунда. Одна-единственная секунда с того момента, как он взял в руки чашку с чаем.

Афанасий перевел дыхание. Наваждение рассеялось. Он снова посмотрел на лист бумаги, где только что видел чужие слова. Лист был чист. Абсолютно, девственно чист. Но он-то знал, что видел их. Они отпечатались в его памяти, как клеймо. И вместе с этим знанием пришло другое, леденящее душу: его мозг, его драгоценный перегонный куб, не просто испарял мысли. Он всасывал в себя что-то иное. Что-то, что жило в тишине, в вечернем свете, в сквозняках из времени.

Он вновь поднес чашку к губам. Чай был горячим, почти обжигающим. Афанасий Пергам поставил чашку на стол, встал с кресла и, стараясь не смотреть на темную гладь письменного стола, подошел к окну, чтобы закрыть его. Окно было заперто на шпингалет...

Глава вторая: Шепот пустоты

Ночь после того вечера стала для Афанасия Пергама временем беспокойного бодрствования, которое лишь по недоразумению можно было назвать сном. Он лежал в своей спальне, залитой голубоватым светом луны, просачивающимся сквозь неплотно задернутые шторы, и чувствовал, как тишина обретает плоть. Она не была просто отсутствием звуков — она давила на барабанные перепонки, наполняла уши тягучим, ватным гулом, в котором, как ему начинало казаться, угадывался ритмичный, едва уловимый шепот.

Слова, увиденные на чистом листе, врезались в память, и теперь, в темноте, они всплывали перед внутренним взором, светясь фосфорическим светом. «Бездна находится внутри...». Что это было? Игра утомленного рассудка? Или же послание из той самой пустоты, которую он так долго и старательно изучал в своих философских изысканиях? Всю свою жизнь Афанасий полагал, что мыслит он, что именно его воля направляет поток образов и идей. Но теперь с неумолимой ясностью приходило осознание обратного: мысль — это паразит, а человек — лишь гостеприимный хозяин, предоставляющий ей кров и пищу. И, как любой паразит, мысль, размножившись, начинает пожирать своего носителя.

Под утро он задремал, но сон этот был тревожен и прозрачен, как болотная вода. Ему снился его письменный стол. Огромная дубовая плита превратилась в гладь черного, неподвижного озера. Афанасий стоял на берегу и видел, как из глубины, медленно вращаясь, поднимаются к поверхности исписанные листы бумаги. Они всплывали один за другим, намокали, тяжелели и вновь уходили в темную воду, увлекаемые неведомым течением. Он пытался схватить их, но руки хватали лишь пустоту, и с каждым безрезультатным движением озеро становилось все больше, раздвигая берега, пока не поглотило весь мир, оставив лишь его одного — тонущего в собственных, так и не написанных мыслях.

Пробуждение было резким, словно удар хлыста. Афанасий сел на кровати, хватая ртом воздух. Солнце уже заливало комнату, но свет его казался каким-то плоским, лишенным тепла и жизни. Он оделся и, миновав гостиную, вошел в кабинет. Все было на своих местах. Письменный стол, кресло, кипы бумаг. Но воздух... воздух был другим. Он казался спертым, хотя окно было по-прежнему закрыто. В нем чувствовалась какая-то электрическая напряженность, какая бывает перед грозой, но гроза не собиралась. Это было напряжение ожидания.

Афанасий подошел к столу. Среди стопок чистой бумаги лежала та самая, с которой он работал вчера. Он взял ее в руки. В верхней части листа по-прежнему красовались его собственные, неоконченные размышления о пустоте. Но ниже, аккуратным, каллиграфическим почерком, который он никогда не имел, было продолжено: «...и когда хозяин устает, слуги начинают править бал. Они переставляют мебель в комнатах его души, вешают свои картины на стены памяти и, в конце концов, запирают его в чулане, откуда он слышит лишь отголоски пира, который уже идет без него. И пир этот — пожирание его собственной сути».

Пергам выронил лист, и тот, кружась, упал на пол. Ноги его подкосились, и он опустился в кресло, которое приняло его в свои продавленные объятия с тихим, сочувственным вздохом пружин. Мысли метались в панике. Если это не галлюцинация, если слова на бумаге появляются сами собой, то чей же разум их порождает? Его собственный, расколовшийся на две половинки? Или же нечто, обитающее в доме, нашло способ говорить с ним, используя его мозг как медиума, как листок бумаги для записок?

Взгляд его упал на этажерку с книгами. Тома, которые он сам написал за долгие годы, стояли ровными рядами, кожаные корешки поблескивали золотым тиснением. «Субстанция и иллюзия», «О природе внутреннего времени», «Дистилляция духа» — названия его трудов глядели на него с полок, как чужие, надгробные надписи. Он вдруг с ужасающей ясностью понял, что все эти годы он только и делал, что вычерпывал себя. Каждая написанная книга, каждая статья была горстью песка, вынутой из собственных недр. И песок этот уходил в мир, становился достоянием чужих глаз и чужих умов, а внутри, в черепной коробке, образовывалась пустота. Сначала маленькая, незаметная трещинка, потом — пещера, а теперь — целая бездна, готовая принять в себя все, что угодно.

Афанасий встал и подошел к высокому трюмо в тяжелой дубовой раме. Он редко смотрелся в зеркала — не из суеверия, а из равнодушия к собственной внешности. Теперь он вгляделся в свое отражение. Из полумрака на него глядело бледное, осунувшееся лицо с глубоко запавшими глазами. Но было в этом лице что-то еще, что-то, чего он раньше не замечал. Черты его словно бы размывались, теряли четкость, будто кто-то невидимой, влажной губкой стирал их с холста реальности. Контуры головы казались нерезкими, словно он стоял за матовым стеклом. Или, быть может, это стекло стояло между ним и миром?

Он протянул руку к зеркалу, ожидая встретить холодную гладкую поверхность. Но пальцы его прошли сквозь стекло, как сквозь водяную пленку, оставляя за собой расходящиеся круги ряби. Отражение исказилось, расплылось и на миг явило ему не его лицо, а нечто совершенно иное: темный, бездонный провал, в глубине которого, словно далекие звезды, мерцали обрывки фраз, страницы книг, лица давно умерших людей...

Афанасий отдернул руку. Рябь исчезла. Зеркало вновь стало зеркалом, отражающим его собственное, испуганное лицо. Но испуг этот был странного свойства: он боялся не того, что увидел, а того, что понял. Там, по ту сторону зеркала, была та самая пустота, которую он так усердно создавал внутри себя. И она стала больше его самого. Она имела собственный объем, собственную геометрию, и зеркало было лишь дверью, порогом, который он переступить еще не решался, но который уже начал исчезать.

Он отошел от трюмо, пятясь, и наткнулся спиной на книжный шкаф. Книги дрогнули. Одна из них, самая старая, с выцветшим корешком, упала к его ногам. Он машинально поднял ее. Это был томик мистических трактатов семнадцатого века, доставшийся ему от отца. Книга раскрылась сама собой на странице, заложенной пожелтевшей лентой. Афанасий прочел: «И сказано было мудрецами: не ищи знания в книгах, ибо книга — лишь гробница для мысли, которая некогда была жива. Истинное знание струится в пустоте между словами, в тишине между ударами сердца. И горе тому, кто наполнит пустоту словами своими, ибо пустота, став полной, изрыгнет его самого, и будет он скитаться в мире, никем не узнанный, ибо лик его станет ликом всех и каждого, и никто не отличит его от пустоты».

Слова эти обожгли его, как пощечина. Он захлопнул книгу и швырнул ее в угол. Глупые, средневековые аллегории! Но рука, швырнувшая книгу, дрожала. Он знал, что это не аллегории. Это было точнейшее, математически выверенное описание того, что происходило с ним сейчас.

Он хотел закричать, разбить это проклятое зеркало, сжечь все бумаги, но голос его пропал. Он открывал рот, но из горла не вырывалось ни звука. Тишина, царившая в доме, стала абсолютной, вакуумной. И в этой тишине он вновь услышал шепот. Теперь он шел не из углов, не из стола, а из него самого. Шепот был многоголосым, как гул толпы, и в этом гуле он различал собственные мысли, произносимые чужими голосами. Это был пир, о котором говорила утренняя запись. Пир, на котором его «я» подавали как главное блюдо.

Афанасий зажал уши руками и бросился вон из кабинета, в прихожую, к входной двери. Ему нужно было на улицу, к людям, к шуму города, который заглушит этот внутренний хор. Он рванул дверь на себя и замер на пороге. Там, за дверью, не было привычной лестничной площадки с обшарпанными стенами и медной табличкой соседа. Там была только темнота. Абсолютная, непроницаемая чернота... 

Глава третья: Тот, кто смотрит изнутри

Афанасий Пергам стоял на пороге собственной квартиры, вглядываясь в абсолютную черноту, разверзшуюся там, где должна была быть лестница. Прошло, быть может, мгновение, а быть может, вечность — время утратило над ним власть еще там, в кабинете, когда маятник часов замер, а чай в чашке покрылся льдом. Чернота эта не была просто отсутствием света; она была субстанцией, плотной и осязаемой, как вода в глубине океана. И в этой субстанции угадывалось движение.

Он сделал шаг назад, и дверь с глухим, ватным стуком захлопнулась сама собой. Звук этот прозвучал не снаружи, а внутри его черепа, отдавшись болезненной вибрацией в самых корнях зубов. Афанасий прислонился спиной к двери и сполз на холодный пол прихожей. Сердце его колотилось где-то в горле, мешая дышать. Единственным источником света оставалась приоткрытая дверь в кабинет, откуда лилось тусклое, больничное сияние пасмурного утра. Но и этот свет казался ненастоящим, нарисованным на стене.

Он заставил себя подняться. Ноги не слушались, став чужими, ватными, словно налитыми свинцом. Афанасий, цепляясь за стены, добрался до кабинета и рухнул в свое кресло. Письменный стол стоял на месте, горы бумаг — на месте. Но комната неуловимо изменилась. Она стала глубже, просторнее, чем была на самом деле. Углы ее терялись в полумраке, уходя в бесконечность, а высокий потолок, казалось, поднялся на немыслимую высоту, превратившись в сумрачное небо. Книжные шкафы выстроились в бесконечные ряды, уходящие в перспективу, словно он оказался в библиотеке Вавилона, затерянной во времени и пространстве.

Зеркало трюмо больше не отражало комнату. Теперь это был просто прямоугольник мутного стекла, за которым угадывалось какое-то серое, однообразное пространство. Афанасий отвел взгляд — смотреть туда было невыносимо.

Взгляд его упал на письменный стол. На самом верху стопки чистой бумаги лежал новенький, девственно белый лист. И пока Афанасий смотрел на него, по поверхности листа, словно по коже живого существа, пробежала едва заметная дрожь. Затем, в самом центре, проступила крошечная, бледно-серая точка. Точка росла, расползалась, впитывая в себя белизну бумаги, как промокашка впитывает чернила. Через мгновение на листе уже зияло отверстие, идеально круглое, с ровными, будто вырезанными лазером, краями. Отверстие вело в никуда, в ту же самую абсолютную черноту, что ждала его за входной дверью.

И из этой черноты на него смотрели. Афанасий физически ощутил этот взгляд — тяжелый, древний, бесконечно усталый и одновременно голодный. Он парализовал волю, высасывал остатки тепла из тела, превращая кровь в ледяную жижу. Это был взгляд самой Пустоты, той самой, которую он так долго и усердно изучал, описывал, препарировал в своих трудах. Он думал о ней как об абстракции, как о философской категории. Он ошибался. Пустота была живым существом, и все эти годы он не исследовал ее — он приманивал ее, кормил собой, делал все, чтобы она обратила на него внимание.

— Ты думал, что мысли — твои, — раздался голос прямо у него в голове. Это не был шепот, как раньше. Это был спокойный, ровный, абсолютно безэмоциональный голос, звучащий так, словно диктор находился внутри самого черепа. — Ты ошибался. Мысли — это мои щупальца. Я простираю их в мир, и те, кто открывается мне, позволяют мне питаться. Вы называете это вдохновением, озарением, гениальностью. Вы гордитесь этим. А я просто расту за ваш счет.

Афанасий хотел закричать, возразить, но голос не слушался. Он мог лишь беззвучно шевелить губами, как рыба, выброшенная на берег.

— Твои книги, — продолжал голос, — это не твои мысли. Это мои следы, оставленные на песке твоего сознания. Ты был удобным вместилищем. Тихим, глубоким, не замутненным суетой внешнего мира. Идеальный колодец, чтобы утолить мою вечную жажду. Но колодцы имеют свойство иссякать.

Внезапно видение изменилось. Афанасий более не сидел в кресле. Он парил в бесконечном, сером пространстве, напоминающем мозг, увиденный в микроскоп. Миллиарды светящихся нитей — нейронов — переплетались, образуя причудливый, пульсирующий узор. Вспышки синапсов озаривали тьму, как далекие зарницы. И в самом центре этого гигантского, живого лабиринта он увидел себя. Маленькая, сгорбленная фигурка в зеленом кресле, окруженная горами исписанной бумаги, сидела в прозрачном пузыре, который медленно, но неуклонно сжимался. Стены пузыря были тонкими, как мыльная плена, и на них, словно тени в театре, непрерывно возникали и исчезали лица: его матери, отца, давно умерших друзей, персонажей его книг. Они кривились в немых гримасах, шевелили губами, но звука не было. А снаружи, прильнув к этой мыльной пленке, находилось Оно.

У Него не было формы, которую мог бы охватить человеческий взгляд. Это был сгусток тьмы более глубокой, чем сама чернота, пульсирующий, переливающийся мириадами ненавистных глаз. Глаза эти открывались и закрывались на его поверхности, и каждый из них смотрел прямо на Афанасия, на ту крошечную точку сознания, что еще теплилась внутри сжимающегося пузыря.

— Ты называл меня пустотой, — вновь зазвучал голос, но теперь он шел отовсюду, от каждой светящейся нити, от каждой вспышки. — Но пустота — это лишь имя, которое вы даете тому, чего не можете вместить. Для муравья, ползущего по куполу собора, собор — это бесконечность и пустота. Он не видит сводов, не слышит органа. Так и ты для меня — муравей. А я для тебя — собор, в который ты забрел и не можешь найти выхода.

Пузырь сжался еще сильнее. Афанасий почувствовал, как стены его существа начинают прогибаться внутрь. Воспоминания таяли, как кусочки льда, брошенные в кипяток. Знания, накопленные за десятилетия, утекали, как вода сквозь пальцы. Он пытался удержать их, вцепиться в них, но они были эфемерны, как сон...

Он более не видел гигантского мозга. Он снова сидел в кресле, в своем кабинете, но комната теперь была залита ровным, серым, безжизненным светом, не дающим теней. Все предметы стали плоскими, словно нарисованными на холсте. И только одно было по-прежнему объемным и реальным — отверстие в листе бумаги на столе. Оно выросло до размеров большой тарелки, и из него, медленно, дюйм за дюймом, выползало Нечто.

Сначала показалась бесформенная масса, похожая на расплавленный воск, но воск этот был соткан из полупрозрачных, шевелящихся нитей. Затем масса обрела очертания, и Афанасий с ужасом узнал в них очертания человеческой фигуры. Фигура поднималась из отверстия, и по мере того как она росла, Афанасий чувствовал, как силы покидают его. Она всасывала их, впитывала, как губка.

Когда фигура выпрямилась в полный рост, Афанасий увидел, что это он сам. Идеальная копия, до последней морщинки, до последней седой волосинки. Двойник стоял по ту сторону стола и смотрел на него с выражением спокойного, удовлетворенного любопытства. Только глаза были другими. В них не было той искры усталой мудрости, что теплилась в глазах настоящего Афанасия. Они были пустыми, как два кусочка обсидиана, и в этой пустоте отражалась вся комната, но отражение было мертвым, неподвижным.

Двойник протянул руку, взял со стола перо, обмакнул его в чернильницу и начал писать что-то. Перо скрипело по бумаге, и звук этот был единственным в абсолютной тишине. Закончив, двойник отложил перо, повернулся и направился к выходу из кабинета. Он шел бесшумно, не касаясь пола, проходя сквозь предметы, как тень. У двери он остановился, обернулся и посмотрел своими жуткими глазами.

Затем двойник исчез, растворившись в сером свете.

Афанасий остался один. Он попытался встать, но тело не слушалось. Оно стало легким, почти невесомым, и контуры его снова начали расплываться, как тогда, перед зеркалом. Он посмотрел на свои руки — они были полупрозрачны, сквозь них просвечивала обивка кресла. Страх, который терзал его все эти дни, исчез, уступив место странному, леденящему спокойствию. Бороться было бесполезно. Процесс завершился.

Взгляд его упал на лист бумаги, на котором только что писал его двойник. Там, четким, уверенным почерком, тем самым, каким была написана большая часть его книг, значилось всего одно предложение: «Афанасий Пергам вышел прогуляться и, надо полагать, скоро вернется; просьба беспокоить его только в самом крайнем случае».

Афанасий перечитал эти строки, и они показались ему верхом глумливой издевки. Двойник ушел в мир, чтобы занять его место. А он, настоящий, остался здесь, привязанный к креслу не физическими путами, а самой своей сущностью, которая теперь истончилась до предела.

Он перевел взгляд на зеркало. Из мутной глубины на него смотрело не его лицо, а лишь смутный, размытый силуэт, который таял прямо на глазах. И в этом таянии не было боли, не было сожаления. Была лишь тихая, засыпающая грусть. Мысли его, те, что еще оставались, текли медленно и вязко, как смола.

В прихожей послышался звук открываемой двери. Затем шаги. Спокойные, уверенные шаги человека, вернувшегося домой. Афанасий хотел крикнуть, предупредить, но понял, что голоса у него больше нет. Шаги приблизились к кабинету. Дверь отворилась, и на пороге стоял ОН. Двойник. Тот, кто теперь носил его имя. На плече его висело легкое пальто, в руке была шляпа. Он окинул комнату рассеянным взглядом, скользнул им по фигуре в кресле, не задерживаясь, прошел к письменному столу, положил шляпу и небрежно бросил взгляд на лист бумаги с запиской.

— Ах, да, — пробормотал он вслух голосом Афанасия Пергама, и голос этот прозвучал в комнате так естественно, будто всегда здесь и звучал. — Я же просил не беспокоить.

Он развернулся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Афанасий остался один. Тьма в углах кабинета сгустилась и начала медленно, неумолимо наползать на кресло. Он смотрел, как она поглощает сначала ножки стола, потом нижние полки шкафов, и не чувствовал ничего. Ни страха, ни боли, ни удивления. Только легкое, едва уловимое любопытство: что там, дальше?

Последнее, что он увидел перед тем, как тьма сомкнулась над его глазами, был чистый лист бумаги на столе. На нем, одна за другой, без всякого видимого усилия, проступали буквы, складываясь в новые, неведомые ему строки. Чья-то мысль, свободная от своего хозяина, искала себе новое пристанище.