Часовой

Глава I

Солнце, подобно налитому кровью и гноем огромному глазу, безжалостно взирало сквозь густые, переплетенные кроны виргинских дубов на землю, которая уже давно перестала принадлежать живым. Стояла та особенная, тяжелая и липкая южная жара, которая не просто утомляет тело, но словно растворяет саму волю, превращая мысли в тягучую, мутную патоку. Воздух над зарослями ежевики и пожухлой травой дрожал маревом, искажая очертания предметов и придавая им зыбкую, призрачную нестабильность. В этом лесу, расположенном где-то на безымянной границе между жизнью и смертью, между позициями федеральных войск и армией конфедератов, царила тишина, но это была не тишина умиротворения. Это была тишина натянутой струны, тишина затаившего дыхание хищника, тишина, предвещающая неминуемое и страшное разрушение. Природа, казалось, застыла в равнодушном оцепенении, совершенно не заботясь о том, что по ее зеленому ковру вот-вот прольются галлоны горячей, соленой человеческой крови.

Фредерик Кэмпбелл, рядовой Тридцать второго пехотного полка, сидел на корточках за исполинским стволом поваленного дерева, чья кора уже начала покрываться бледной, болезненной на вид плесенью. Его мундир, когда-то гордо синевший свежим сукном, теперь представлял собой жалкое зрелище: выцветший под безжалостным солнцем, пропитанный засохшим потом, въевшейся грязью и пятнами неясного происхождения, он висел на исхудавшем теле солдата, словно мешок на огородном пугале. Фредерик держал свой капсюльный спрингфилдский мушкет так крепко, что костяшки его пальцев побелели, проступая сквозь загрубевшую, покрытую царапинами и ссадинами кожу. Оружие стало для него не просто инструментом убийства или средством защиты; оно превратилось в единственный якорь, удерживающий его рассудок в стремительно несущемся потоке безумия, в который превратилась его жизнь за последние восемь месяцев.

Его взгляд, воспаленный от недосыпания и постоянного напряжения, скользил по зарослям папоротника впереди. Он пытался уловить малейшее движение, малейший неестественный оттенок серого среди зеленого и коричневого. Ему казалось, что стволы деревьев издевательски меняют свои очертания, стоит лишь на секунду отвести взгляд, а тени удлиняются и тянутся к нему, словно костлявые пальцы самой смерти. В тишине, нарушаемой лишь монотонным, сводящим с ума жужжанием мясных мух — вечных и неизменных спутников любой кампании, — его слух обострился до болезненности. Он слышал, как бьется его собственное сердце: не ровно и мерно, а глухо, тяжело и рвано, словно удары молотка по сырому дереву.

Фредерик размышлял о природе того странного состояния, в котором он находился. Страх давно покинул его, уступив место холодному, отстраненному фатализму. Он понимал, что смерть в этом лесу не будет иметь ничего общего с героическими картинами из иллюстрированных журналов. Она не придет под звуки горна и развевающиеся знамена. Она прилетит в виде куска неаккуратно отлитого свинца, который с омерзительным чавкающим звуком разорвет плоть, раздробит кости и оставит его корчиться в грязи, моля о глотке воды, которую никто не подаст. Он был готов, но не имел ни малейшего представления о том, сколько времени ему осталось. Секунды растягивались в часы, а часы сжимались в мгновения, искажая реальность до неузнаваемости.

Позади него, метрах в двадцати, в неглубоком овраге, заросшем куманикой, располагались остальные солдаты его пикета. Они лежали вповалку, прижавшись к влажной земле, пытаясь найти хоть каплю прохлады. Их позы были неестественными, изломанными, до жути напоминая позы тех мертвецов, которых Фредерику навидался после бойни при Энтитеме. Грань между сном и смертью в этих краях была настолько тонкой, что порой было невозможно отличить спящего товарища от трупа. Фредерик чувствовал себя безмерно одиноким среди этих спящих, словно он был единственным живым существом на всей планете, оставленным нести бесконечную вахту на краю бездны. Он был замкнут в скорлупе своих мыслей, не находя утешения в грубых шутках и пустых разговорах сослуживцев. Его внутренний мир был слишком сложен, слишком хрупок, чтобы делить его с людьми, чьи мысли не простирались дальше следующего пайка или глотка скверного виски.

Внезапно, сквозь густую пелену зноя и жужжание насекомых, пробился звук. Он был едва уловимым, почти эфемерным — сухой треск ломающейся ветки где-то в глубине леса, на противоположном берегу пересохшего ручья, который солдаты между собой уже успели прозвать ручьем Мертвеца из-за найденного там на прошлой неделе обезображенного тела разведчика. Фредерик мгновенно замер, превратившись в статую из плоти и костей. Его дыхание остановилось, а зрачки расширились, пытаясь проникнуть сквозь густую листву. Был ли это олень, неосторожно ступивший на валежник? Или же это был враг — серый призрак, крадущийся сквозь подлесок с зажатым в руках карабином?

В философии войны, которую Фредерик невольно выработал за эти месяцы, ожидание было самым мучительным из всех испытаний. Само столкновение, штыковая атака или артиллерийский обстрел, каким бы ужасающим он ни был, приносил своеобразное облегчение, разряжая невыносимое напряжение неизвестности. В момент боя человек становился животным, руководимым лишь инстинктом самосохранения и слепой яростью. Но здесь, в томительной тишине, сидя в засаде, человек оставался человеком — мыслящим, анализирующим и сомневающимся существом, которое методично пожирало само себя изнутри. Воображение, этот жестокий предатель, рисовало картины одна страшнее другой: вот серый силуэт поднимает винтовку, вот вспышка выстрела, вот пуля летит, вращаясь в воздухе, прямо ему в лоб...

Он медленно, стараясь не производить ни малейшего шороха, взвел курок своего мушкета. Щелчок механизма показался ему оглушительным, подобно раскату грома в ясную погоду. Капля едкого пота скатилась со лба, щипля глаза, но Фредерик не смел даже моргнуть. Он превратился в одно сплошное оголенное ожидание. Время остановилось полностью. Часовой механизм вселенной дал сбой, и стрелки замерли на циферблате его судьбы. Он вглядывался в зеленый полумрак, где тени переплетались с солнечными бликами, создавая оптические иллюзии. Ему начало казаться, что сами деревья перешептываются между собой, осуждая его, чужака, принесшего в их древний покой железо и смерть.

Минуты складывались в вечность. Тишина стала настолько плотной, что, казалось, ее можно было резать штыком. Ничего не происходило. Лес хранил свою мрачную тайну. Возможно, это была лишь иллюзия, игра натянутых до предела нервов. А может быть, враг, поняв, что выдал себя, замер так же, как и Фредерик, и теперь двое мужчин, разделенные сотней ярдов лесной чащи, невидимые друг для друга, вели безмолвную, изматывающую дуэль терпения и воли. В этой парадоксальной ситуации было что-то глубоко философское и одновременно бесконечно абсурдное: два человека, которые в мирной жизни могли бы стать соседями или друзьями, теперь сидели в грязи, готовые в любую секунду разорвать друг друга на куски по приказу людей, которых они никогда не видели.

Фредерик почувствовал, как мышцы ног начинает сводить болезненная судорога от долгого пребывания в неудобной позе. Он позволил себе чуть-чуть, на долю дюйма, сместить центр тяжести, чтобы облегчить боль. И в это самое мгновение, когда его внимание на крошечную долю секунды переключилось на физическое неудобство, из-за огромного куста рододендрона, росшего на противоположном склоне оврага, выскользнула серая, бесформенная тень, двигаясь бесшумно, низко пригибаясь к земле, с неестественной, пугающей грацией опытного охотника.

Сердце екнуло и пропустило удар, прежде чем забиться с удвоенной силой. Иллюзия покоя рассыпалась в прах, обнажив неприглядную и жестокую реальность. Враг был здесь. Смерть перестала быть абстрактной философской концепцией; она обрела плоть, цвет и форму. Фредерик плавно поднял мушкет, упирая приклад во впадину плеча. Механизм войны, этот чудовищный, непостижимый агрегат, снова пришел в движение, и Фредерику Кэмпбеллу ничего не оставалось, кроме как стать его послушной и безмолвной шестеренкой.

Глава II

Серый силуэт, отделившийся от зелено-бурого месива зарослей, теперь приобрел пугающе четкие очертания. Это был не дух мщения и не абстрактная концепция вражды, о которой вещали с трибун красноречивые политики в Вашингтоне и Ричмонде. Это был человек. Молодой, судя по угловатой, еще не заматеревшей пластике движений, до крайности истощенный юноша в изорванной, покрытой въевшейся глиной куртке цвета ореха пекан, которая когда-то, возможно, претендовала на благородный серый оттенок. В его руках, судорожно прижатый к груди, покоился длинный ствол «Энфилда», тускло блеснувший потертым воронением в случайном луче солнца, пробившемся сквозь кроны. Фредерик Кэмпбелл, глядя на него сквозь прицел своего мушкета, не видел нем врага, а только живое уникальное существо с его неведомой жизнью.

В этот краткий миг, предшествующий непоправимому, время для Фредерика вновь совершило свой излюбленный издевательский трюк. Оно перестало течь ровным потоком, разбившись на тысячи застывших фрагментов, каждый из которых можно было рассматривать в микроскоп его воспаленного сознания. Он видел, как капля пота медленно, нарушая все законы гравитации, ползет по грязной щеке конфедерата. Он замечал, как расширяются ноздри юноши, втягивая густой, напоенный испарениями гниющих листьев воздух. Он чувствовал биение собственного пульса в указательном пальце, ласково, но непреклонно оглаживающем холодный, отполированный металл спускового крючка. Вся его прошлая жизнь, наполненная тихим тиканьем мастерской, запахом часового масла и латунной стружки, казалась теперь нелепой иллюзией, сном, приснившимся безумцу. Реальностью была лишь эта мушка, совмещенная с прорезью прицела и наведенная точно в центр впалой груди незнакомца.

Фредерик задавался вопросом, который в данных обстоятельствах был абсолютно неуместен и губителен для солдата: почему именно он должен стать тем самым инструментом фатума, который оборвет нить этой конкретной жизни? Что, если этот мальчишка из Виргинии или Джорджии тоже любил подолгу смотреть на звезды, пытаясь разгадать механику небесных сфер? Что, если в кармане его замызганных штанов лежит письмо от отца или брата, видящего в нем кумира и героя? Рассудок Кэмпбелла бунтовал против абсурдности происходящего. В этом душном виргинском лесу, единственной целью было разрушение — мгновенное, необратимое и предельно жестокое уничтожение самого совершенного из творений.

Конфедерат замер, словно дикое животное, почуявшее неладное. Он не видел Фредерика, скрытого за массивным стволом поваленного дуба и густой завесой папоротников, но какой-то первобытный инстинкт, обостренный месяцами постоянной опасности, заставил его остановиться. Юноша медленно повернул голову, вглядываясь в зеленый полумрак, и на мгновение их взгляды, пусть и разделенные пространством и односторонней невидимостью, казалось, пересеклись. В глазах южанина Фредерик не увидел ни фанатичной ненависти, ни презрения — лишь тупой, всепоглощающий, липкий животный страх, точно такой же страх, который по ночам холодными пальцами сжимал горло и его самого. Они были зеркальными отражениями друг друга, двумя безымянными песчинками, брошенными в безжалостные жернова истории, чтобы смазать их своей кровью...

Но механизм войны уже был запущен, и его пружина раскручивалась с неотвратимостью спускающейся гильотины. Фредерик знал, что если он не выстрелит сейчас, конфедерат может заметить его товарищей в овраге. Он может метнуть гранату, может поднять тревогу, может выстрелить первым. Сочувствие и философские изыскания были непозволительной роскошью на передовой, ядом, парализующим волю. Долг, вбитый в подкорку сержантами, требовал действия. И Фредерик, закрыв глаза своей душе, подчинился этому механическому императиву.

Указательный палец сократился. Это было микродвижение, требующее усилия всего в несколько фунтов, но оно высвободило энергию, способную разрушить вселенную одного отдельно взятого человека. Тяга сдвинула шептало, курок, ведомый тугой боевой пружиной, сорвался с боевого взвода и с сухим, безжалостным щелчком обрушился на медный капсюль. Искры гремучей ртути брызнули в брандтрубку, воспламеняя заряд черного пороха.

В следующую долю секунды тишина леса была разорвана на куски оглушительным, яростным ревом. Спрингфилдский мушкет дернулся в руках Фредерика, как живое, разозленное существо, больно ударив прикладом в плечо. Из ствола вырвалось облако густого, едкого сизо-белого дыма, пахнущего серой, смертью и гнилыми яйцами, мгновенно скрывая от глаз стрелка результаты его работы. Звук выстрела прокатился по лесу, многократно отражаясь от стволов деревьев, возвращаясь гулким эхом и пугая стайку ворон, с истошным карканьем взмывших в раскаленное небо.

Фредерик, оглушенный собственным выстрелом, с колотящимся в горле сердцем, инстинктивно пригнулся ниже за ствол дуба, лихорадочно шаря в патронной сумке трясущимися руками, чтобы достать следующий бумажный патрон. Он откусил край патрона, чувствуя на языке горький, солоноватый вкус пороха, высыпал заряд в ствол и загнал пулю Минье шомполом. Все это он проделывал на чистом автоматизме, пока его мозг тщетно пытался осмыслить то, что он только что совершил. 

Когда густой пороховой дым, неохотно подгоняемый ленивым движением раскаленного воздуха, начал рассеиваться, Фредерик заставил себя выглянуть из-за укрытия. Он ожидал увидеть все что угодно — исчезнувшего врага, ответный огонь, толпу конфедератов, бегущих на него с примкнутыми штыками. Но реальность, как это часто бывает, оказалась прозаичнее и от того страшнее.

Мальчишка-южанин никуда не исчез. Свинец, отлитый на заводах Севера, безошибочно нашел свою цель. Пуля калибра .58, тяжелая и тупая, ударила конфедерата прямо в центр груди, раздробив грудину с влажным, тошнотворным хрустом, который Фредерик, казалось, услышал даже сквозь звон в ушах. Удар был такой силы, что юношу отбросило назад, словно тряпичную куклу, с размаху ударив спиной о ствол ближайшего ясеня. Его «Энфилд» отлетел в сторону, затерявшись в зарослях куманики.

Теперь враг сидел, нелепо привалившись к дереву, раскинув ноги в стоптанных, дырявых башмаках. На груди его жалкой куртки стремительно расползалось темное, почти черное в полумраке леса пятно, влажно поблескивающее на солнце. Его руки бессильно скребли по опавшей листве, словно пытаясь уцепиться за ускользающую жизнь, а изо рта, вместе с хриплым, булькающим дыханием, вырывалась розовая пена. Лицо юноши, еще мгновение назад выражавшее настороженность и страх, теперь превратилось в маску невыразимого удивления. Он смотрел на свою простреленную грудь так, словно не мог поверить, что это его собственное тело...

Фредерик смотрел на умирающего, не в силах отвести взгляд. В его душе не было ни торжества победителя, ни чувства выполненного долга. Там была лишь зияющая, холодная пустота. Вся сложность человеческой натуры, все надежды, воспоминания, мечты и мысли этого безымянного мальчика в сером вытекали сейчас на сухую землю Виргинии, впитываясь в ее ненасытную утробу.

Позади Фредерика, в овраге, где еще минуту назад царило сонное оцепенение, началось бешеное движение. Выстрел сработал как мощный гальванический заряд, пущенный в мертвые тела. Раздались хриплые крики, проклятия, лязг затворов и шомполов.

— Кэмпбелл! Какого дьявола?! Где они?! — донесся до него сорванный голос капрала Миллера, человека грубого и прямолинейного, для которого война была просто тяжелой и грязной работой.

Фредерик не ответил. Он не мог заставить себя произнести ни слова. Он продолжал завороженно смотреть, как грудь южанина вздымается все реже и реже, пока, наконец, после долгого, судорожного вздоха, не замерла окончательно. Голова конфедерата безвольно свесилась набок, а глаза, оставшиеся открытыми, уставились в равнодушное виргинское небо остекленевшим, невидящим взглядом.

Лес, на мгновение оглушенный выстрелом, начал возвращаться к своей зловещей жизни. Жужжание мух, ненадолго прерванное грохотом, возобновилось с удвоенной энергией. Теперь у них появилась новая, притягательная цель. Фредерик медленно опустил мушкет на влажную землю. Идеальный механизм природы, равнодушный к человеческим трагедиям, продолжал свою работу, поглощая смерть так же естественно, как поглощал солнечный свет. Кэмпбелл закрыл лицо перемазанными пороховой гарью руками, чувствуя, как невидимая, но бесконечно тяжелая шестеренка провернулась в его собственной душе, навсегда изменяя ход его внутреннего времени. Он понял, что часть его самого только что умерла там, под ясенем, вместе с этим безымянным мальчишкой.

Глава III

Одинокий выстрел, разорвавший тягучую тишину виргинского полдня, оказался не просто финальным аккордом в короткой и бессмысленной жизни безымянного южанина, но и тем самым роковым щелчком тумблера, который привел в движение гигантский, дремлющий доселе механизм полномасштабной бойни. Фредерик Кэмпбелл, все еще пребывая в состоянии шока от содеянного, не сразу осознал, что лес вокруг него стремительно и бесповоротно меняет свою природу, превращаясь из душного, но по-своему безмятежного чистилища в филиал самого настоящего, осязаемого ада. Смерть одного человека, казавшаяся ему еще секунду назад трагедией вселенского масштаба, разрушением уникального шедевра творения, мгновенно обесценилась, растворившись в надвигающемся шквале массового, методичного и абсолютно слепого уничтожения. Иллюзия того, что он, рядовой пехотного полка, способен контролировать хоть что-то в этом хаосе, пусть даже момент нажатия на спусковой крючок, разлетелась вдребезги, подобно хрупкому стеклу карманного хронометра под ударом кузнечного молота.

Вместо ожидаемой тишины, которая должна была последовать за падением убитого врага, из густых, переплетенных зарослей на противоположном склоне оврага исторгся звук, от которого кровь стыла в жилах даже у самых бывалых ветеранов. Это был знаменитый крик мятежников — пронзительный, дикий, многоголосый вой, напоминающий клич индейцев, смешанный с воем голодных волков и скрежетом рвущегося металла. Этот леденящий душу звук, казалось, исходил не из глоток живых людей, а поднимался из самых недр раскаленной виргинской земли, пропитывая собой каждый лист, каждую травинку и каждую каплю застоявшегося воздуха. Для Фредерика этот вой стал звуком лопающейся главной пружины мироздания, возвещающим о том, что время сошло с ума и пространство сейчас обрушится на них всей своей безжалостной тяжестью.

Вслед за криком лес взорвался сплошным, оглушительным треском ружейных залпов. Густой подлесок, до этого скрывавший свои тайны, внезапно расцвел десятками, сотнями ярких, желто-оранжевых вспышек, пробивающихся сквозь зелень подобно злокачественным язвам на теле природы. Воздух мгновенно наполнился зловещим шипением, свистом и жужжанием свинцовых шершней, невидимыми косами срезающих листья, расщепляющих кору деревьев и с тошнотворным, влажным чавканьем впивающихся в человеческую плоть. Серые силуэты, больше не скрываясь, хлынули из-за деревьев сплошным, неотвратимым потоком, напоминая Фредерику грязевой сель, сметающий все на своем пути. Их были сотни, этих изможденных, одетых в лохмотья людей с почерневшими от пороховой гари лицами, движимых сейчас лишь одним первобытным инстинктом — инстинктом убийства, который на время затмил и голод, и усталость, и страх собственной смерти.

В неглубоком овраге позади Фредерика воцарилась паника, та самая слепая, животная паника, которая превращает организованное воинское подразделение в стадо обезумевших от ужаса существ. Федеральные солдаты, вырванные из сонного оцепенения внезапным шквалом огня, вскакивали на ноги, пытаясь спросонья нащупать оружие, но многие из них падали обратно, так и не успев сделать ни единого выстрела. Пули Минье, тяжелые и беспощадные, находили свои цели с математической точностью, дробя ключицы, пробивая легкие и разворачивая черепа. Воздух наполнился криками боли, хрипами умирающих и отчаянными приказами сержантов, которые тонули в невообразимом грохоте перестрелки. Фредерик, вжавшись всем телом во влажную землю за своим поваленным дубом, который теперь казался единственным островком безопасности в этом океане безумия, чувствовал, как над его головой с визгом проносятся куски свинца, осыпая его спину трухой и щепками, вырванными из древесного ствола.

Его руки, привыкшие к филигранной точности и осторожности, теперь тряслись мелкой, неудержимой дрожью, когда он, подчиняясь вбитому на тренировках рефлексу, пытался перезарядить свой раскалившийся Спрингфилд. Процесс, который в мирной обстановке лагеря занимал не более двадцати секунд, сейчас казался невыполнимой задачей. Бумажный патрон рвался в непослушных пальцах, порох просыпался мимо дула на грязный мундир, а шомпол упрямо не желал входить в ствол, скользя по влажным от пота рукам. Кэмпбелл чувствовал себя шестеренкой, которая отчаянно пытается вращаться в правильном направлении, в то время как весь остальной механизм уже давно сорвался с осей и с оглушительным скрежетом перемалывает сам себя. В этом хаосе не было места ни философии, ни состраданию, ни размышлениям о ценности человеческой жизни; здесь правил бал примитивный, физиологический ужас, заставляющий желудок сжиматься в болезненный комок, а сердце биться где-то в районе пересохшего горла.

Когда ему наконец удалось загнать пулю на пороховой заряд и надеть капсюль, он рискнул приподнять голову над спасительным бревном. Зрелище, представшее его глазам, навсегда отпечаталось на сетчатке, выжженное огнем и кровью. Серая волна конфедератов уже пересекла высохшее русло ручья и неумолимо приближалась к их позициям, спотыкаясь о корни, падая под ответными выстрелами, но не сбавляя своего страшного, фатального темпа. Они бежали молча, так как их дикий вой уже иссяк, сменившись тяжелым, хриплым дыханием, и в этом целеустремленном молчании было нечто еще более пугающее. Фредерик видел их лица, искаженные гримасами ярости и напряжения, видел их безумные, расширенные глаза, в которых не отражалось ничего, кроме желания вонзить штык во вражескую плоть. Он выстрелил в эту надвигающуюся стену тел не целясь, просто направив ствол в гущу серых мундиров, и даже не стал смотреть, достигла ли его пуля цели, потому что в следующее мгновение линия федеральной обороны окончательно рухнула.

Справа от него, где находилась основная часть пикета, раздался истошный вопль капрала Миллера, который оборвался так же внезапно, как и начался, сменившись влажным, булькающим звуком. Фредерик скосил глаза и увидел, как огромный бородатый южанин с нечеловеческой силой вгоняет штык в живот капрала, пригвождая его к земле, в то время как остальные конфедераты, подобно стае стервятников, перепрыгивают через бруствер оврага, орудуя прикладами и тесаками. Сопротивление было сломлено в считанные секунды. Те из северян, кто еще мог стоять на ногах, бросали оружие и в слепой панике бежали прочь, продираясь сквозь заросли куманики и папоротника, гонимые животным страхом, который полностью отключил их разум. В этот момент армия перестала существовать; остались лишь разрозненные, обезумевшие индивидуумы, пытающиеся спасти свои жалкие жизни в зеленом лабиринте, ставшем внезапно смертельно опасным.

Поняв, что оставаться на месте означает верную смерть от штыка или приклада, Фредерик Кэмпбелл, человек строгих правил и выверенных действий, поддался всеобщему психозу. Он бросил свой тяжелый, ставший совершенно бесполезным мушкет, вскочил на ноги и побежал. Он бежал не оглядываясь, не выбирая дороги, просто прочь от страшных серых людей, от грохота выстрелов и от запаха свежей крови, который теперь перебивал даже удушливую вонь порохового дыма. Ветки хлестали его по лицу, оставляя кровоточащие царапины, шипы ежевики впивались в сукно мундира, разрывая его в клочья, а корни деревьев, словно костлявые пальцы подземных чудовищ, пытались схватить его за ноги. Лес, казалось, ополчился против него, мстя за то, что он и ему подобные принесли разрушение в его древние чертоги.

Вокруг него в зеленом мареве мелькали синие спины таких же беглецов, слышались их загнанное дыхание и отчаянные проклятия. Временами кто-то из них спотыкался или, настигнутый шальной пулей, с глухим стуком падал в грязь, но никто не останавливался, чтобы помочь товарищу. Закон выживания в этом первобытном хаосе диктовал свои безжалостные правила: каждый сам за себя, и каждый шаг, отделяющий тебя от преследователей, стоил дороже любых золотых часов на свете. Фредерик видел, как бегущий впереди него молодой солдат, почти мальчик, внезапно остановился, словно натолкнувшись на невидимую стену; его голова неестественно дернулась назад, а из затылка, разрывая синюю кепи, вырвался фонтан алой крови и серых мозгов. Тело солдата еще продолжало по инерции делать нелепые, дергающиеся шаги, пока окончательно не рухнуло в кусты ядовитого плюща. Фредерик перепрыгнул через него, даже не сбив дыхания, его мозг просто зафиксировал эту смерть как еще одну устрашенную помеху на пути к спасению.

Он бежал до тех пор, пока легкие не начали гореть огнем, словно он вдыхал не воздух, а раскаленный песок, а сердце не стало колотиться о ребра с такой силой, что, казалось, вот-вот проломит грудную клетку. Звуки преследования постепенно стихли вдали, сменившись глухим, равномерным гулом канонады где-то на правом фланге, свидетельствующим о том, что локальная стычка переросла в масштабное сражение. Кэмпбелл, окончательно выбившись из сил, рухнул на колени в густых зарослях дикого винограда, обвивавшего остов давно сгоревшего амбара. Он задыхался, его лицо было покрыто слоем грязи, пота и пороховой копоти, а одежда висела лохмотьями.

Сквозь прорехи в листве он видел все то же равнодушное, налитое зноем солнце, которое продолжало отмерять время этого страшного дня, совершенно не интересуясь тем, сколько человеческих механизмов было безвозвратно сломано за последние полчаса. Фредерик привалился спиной к обгорелому бревну, пытаясь унять дрожь в руках, и вдруг осознал с пугающей ясностью, что он больше не знает, кто он такой. Он умер там, у поваленного дуба, вместе с юношей в серой куртке; на его месте появилось нечто иное — загнанное, испуганное существо, для которого прошлое потеряло всякий смысл, а будущее сузилось до размера следующего вдоха. Война, этот слепой и жестокий мастер, разобрала его душу на мельчайшие винтики, и Фредерик сомневался, что когда-нибудь сможет собрать их воедино. Он сидел в тени руин, слушая отдаленный гром артиллерии, и ждал, когда неумолимый маятник судьбы качнется в его сторону в следующий раз...

Глава IV

Долгое, тягучее оцепенение, в которое погрузился Фредерик Кэмпбелл под спасительной, как ему казалось, сенью обугленных балок разрушенного амбара, было сродни тому странному, пограничному состоянию между глубоким обмороком и тяжелым, лихорадочным сном, когда сознание уже отказывается воспринимать чудовищную реальность, но инстинкт самосохранения еще не позволяет окончательно провалиться в спасительное небытие. Время, этот неизменный и строгий диктатор, которому он поклонялся всю свою сознательную жизнь до призыва в армию, здесь, на периферии грандиозной бойни, утратило всякую линейность и смысл, растягиваясь в бесконечные, наполненные пульсирующей болью часы и одновременно сжимаясь в неуловимые, призрачные мгновения. Когда он наконец нашел в себе силы разлепить воспаленные, засыпанные едкой пороховой гарью и сухой земляной пылью веки, солнце уже миновало зенит, превратившись из слепящего, налитого яростью ока в тусклый, медно-красный диск, с трудом пробивающийся сквозь плотную, удушливую пелену дыма, заволокшую виргинское небо от горизонта до горизонта. Этот дым, густой, маслянистый и имеющий отчетливый, тошнотворный привкус жженой серы, паленой шерсти и пролитой крови, оседал на листьях дикого винограда грязной, липкой росой, превращая некогда живописный пейзаж в декорации к мрачной, безысходной трагедии, написанной сумасшедшим драматургом.

Артиллерийская канонада, которая ранее слышалась как глухой, отдаленный рокот на правом фланге, теперь приобрела совершенно иное, пугающе отчетливое и всеобъемлющее звучание, превратившись в непрерывный, сотрясающий саму земную твердь гул, в котором отдельные разрывы сливались в единую симфонию абсолютного разрушения. Для него эта какофония представлялась грохотом исполинских, безжалостных шестеренок некоего колоссального механизма, который с методичной, механической неотвратимостью перемалывал человеческую плоть, кости и души, превращая их в однородный, кровавый субстрат истории. Фредерик понимал, что его трусливое, инстинктивное бегство с передовой линии пикета не спасло его от этого чудовища, а лишь переместило из одних, стремительно вращающихся жерновов в другие, возможно, еще более смертоносные и неотвратимые, поскольку дезертирство в рядах федеральной армии каралось с той же безликой и холодной эффективностью, с какой действовала вражеская картечь...

Медленно, преодолевая мучительную, сковывающую суставы боль и дрожь в обессиленных мышцах, он заставил себя подняться на ноги, цепляясь непослушными, покрытыми засохшей грязью и ссадинами пальцами за шершавую, пачкающую сажей поверхность обгоревшего бревна. Его униформа, некогда бывшая предметом скромной солдатской гордости, теперь представляла собой жалкое, изорванное в клочья тряпье, не способное защитить ни от утренней прохлады, ни от жалящих насекомых, а отсутствие тяжелого, оттягивающего плечо мушкета создавало иллюзорное, почти издевательское ощущение легкости, которое на самом деле было лишь пугающим осознанием собственной абсолютной беззащитности перед лицом окружающего хаоса. Он сделал первый, неуверенный шаг из своего временного убежища, чувствуя себя так, словно его собственное тело стало чужим, плохо отлаженным механизмом, чьи детали скрипят, трутся друг о друга и грозят развалиться при малейшем усилии, и направился в ту сторону, где, по его смутным, дезориентированным представлениям, должен был находиться тыл их дивизии.

Ландшафт, открывшийся его воспаленному взору по мере продвижения сквозь поредевший подлесок, представлял собой сюрреалистичную, гротескную картину, наглядно демонстрирующую всю глубину падения человеческой цивилизации, решившей разрешить свои противоречия с помощью индустриальных объемов свинца и чугуна. Раскинувшееся перед ним фермерское поле, которое еще утром, вероятно, колосилось высокой, сочной кукурузой, теперь было безжалостно растоптано тысячами сапог, изрыто глубокими, зияющими воронками от артиллерийских снарядов и щедро усеяно чудовищным, разлагающимся на жаре урожаем смерти. Повсюду, насколько хватало глаз, в самых неестественных, изломанных позах, напоминающих сломанных марионеток, лежали тела убитых солдат — как в синих, так и в серых мундирах, — объединенных теперь лишь величественным, беспристрастным равенством небытия и назойливым, роящимся над ними гудением миллиардов зеленых мясных мух, справляющих свой омерзительный пир.

Фредерик брел сквозь этот инфернальный пейзаж, стараясь не смотреть под ноги, чтобы не встретиться взглядом с остекленевшими, устремленными в равнодушное небо глазами мертвецов, но его мозг, воспаленный пережитым ужасом и лихорадкой истощения, помимо воли фиксировал каждую ужасающую деталь, каждую сломанную шестеренку этого гигантского поля брани. Он видел разорванные в клочья, превратившиеся в кровавое месиво лошадиные туши, чьи раздутые животы лопались под лучами палящего солнца, источая невыносимое, удушливое зловоние гниения; он переступал через искореженные, разбитые в щепки лафеты полевых орудий, чьи бронзовые стволы, еще недавно изрыгавшие смерть, теперь беспомощно уткнулись в грязь, словно признавая свое поражение перед всепоглощающей силой энтропии. Среди всего этого хаоса валялись тысячи выброшенных за ненадобностью или потерянных в пылу сражения предметов: помятые фляги, пробитые пулями барабаны, разорванные ранцы, из которых сиротливо вываливались на пропитанную кровью землю скудные солдатские пожитки. 

Внезапно его слух, научившийся вычленять малейшие отклонения в фоновом гуле сражения, уловил звук, разительно отличавшийся от стонов раненых и грохота артиллерии — это был сухой, методичный, леденящий душу скрежет пилы по живой кости, доносившийся из-под раскидистого, чудом уцелевшего дуба на краю перелеска, где, судя по скоплению грязных, пропитанных сукровицей брезентовых палаток, располагался полевой госпиталь или то, что от него осталось после прорыва линии фронта. Движимый каким-то болезненным, мазохистским любопытством, которое часто овладевает людьми, находящимися на грани потери рассудка, Кэмпбелл направил свои неверные шаги к этому островку медицинского милосердия, оказавшегося на поверку куда более страшным местом, чем сама линия огня. То, что он там увидел, заставило его желудок судорожно сжаться, извергнув на траву жалкие остатки утреннего пайка, смешанные с желчью: прямо на земле, рядом с грубо сколоченным операционным столом, залитым темной, уже начавшей сворачиваться кровью, возвышалась небрежно сваленная в кучу пирамида из ампутированных человеческих конечностей — рук и ног, бледных, перепачканных грязью, с торчащими из культей белыми осколками костей и лоскутами синюшной кожи.

Эта гора человеческих фрагментов, лишенных своих владельцев и превратившихся в обыкновенный, требующий утилизации биологический мусор, стала для Фредерика абсолютным, неопровержимым доказательством торжества механистического безумия над божественным замыслом. Хирург, человек с безумным, отрешенным взглядом и лицом, залитым чужой кровью по самые брови, работал с методичностью мясника на чикагской бойне, отсекая поврежденные детали от сломанных человеческих механизмов в тщетной попытке продлить их агонию, не обращая ни малейшего внимания на душераздирающие крики своих пациентов, которых санитары едва могли удержать на столе. Кэмпбелл стоял на краю этой поляны скорби, парализованный ужасом и отвращением, понимая, что в этой войне нет места ни героизму, ни благородству, ни философскому осмыслению происходящего; есть только слепая, безжалостная физиология, разрушение тканей и циничный, поточный ремонт того, что еще подлежит ремонту ради того, чтобы снова отправить это пушечное мясо в перемалывающие жернова фронта...

Оторвав наконец взгляд от кошмарной пирамиды, Фредерик заметил у подножия дерева тело офицера в разорванном синем мундире, чья грудь была разворочена прямым попаданием картечи, оставившей на месте сердца зияющую, пульсирующую темной жидкостью дыру. Рядом с безжизненной, покрытой трупными пятнами рукой офицера лежал массивный, золотой карманный хронометр — вещь невероятной красоты и точности, крышка которого была сорвана взрывом, обнажив сложнейший, беззащитный механизм, состоящий из сотен крошечных, филигранно выточенных шестеренок, балансиров и пружин. Хронометр был безнадежно испорчен: зубчатые колеса были смяты, тончайшая волосковая пружина вырвана с корнем, а на белом, потрескавшемся эмалевом циферблате застыла густая, липкая капля крови, навсегда остановившая золотые стрелки на отметке четырнадцать минут третьего.

В этот момент, глядя на разрушенное творение рук человеческих, лежащее рядом с разрушенным творением природы, Фредерик Кэмпбелл осознал всю тщетность своих попыток постичь смысл происходящего через призму логики и порядка. Время для этого офицера остановилось навсегда, точно так же, как оно остановилось для молодого конфедерата, убитого им самим несколько часов или вечностей назад, и точно так же, как оно неминуемо остановится для него самого, превратив его из мыслящего, страдающего существа в еще одну сломанную шестеренку, ржавеющую в грязи под равнодушным взглядом виргинского солнца. Поняв, что бежать больше некуда, что молох войны поглотил его целиком и полностью, не оставив ни единого шанса на возвращение к прежней, осмысленной жизни, Фредерик отвернулся от госпиталя, перешагнул через мертвого офицера и, повинуясь какому-то мрачному, фаталистическому импульсу, медленно побрел обратно — туда, откуда доносился непрекращающийся, оглушительный рокот артиллерии, навстречу своей неизбежной, механической судьбе.

Глава V

Обратный путь Фредерика Кэмпбелла к эпицентру того колоссального, всепожирающего механизма, который люди в своей гордыне и слепоте именовали сражением, представлял собой шествие призрака сквозь декорации чужого, непостижимого кошмара. Он двигался с неестественной, пугающей размеренностью автоматона, чья заводная пружина была закручена до предела чьей-то жестокой, невидимой рукой; его шаги, некогда торопливые и сбивчивые от панического ужаса, теперь обрели тяжелую, фаталистическую ритмичность, словно отмеряя последние такты симфонии разрушения. Дым, плотной, удушливой пеленой окутавший поля и перелески, стирал границы между небом и землей, превращая окружающее пространство в серую, безликую пустоту, в которой лишь изредка вспыхивали багровые сполохи артиллерийских разрывов, подобные зловещим пульсациям гигантского, больного сердца. В этом царстве теней и пепла Фредерик чувствовал себя абсолютно отчужденным от своей телесной оболочки; он наблюдал за движением собственных ног, переступающих через изуродованные трупы и искореженный металл, с холодным, отстраненным любопытством мастера, оценивающего работу чужого, безнадежно испорченного хронометра.

Его разум, истощенный запредельным эмоциональным напряжением и парализованный осознанием собственной ничтожности перед лицом разверзшейся бездны, погрузился в состояние странной, леденящей душу кристальной ясности. Страх, этот липкий, унизительный спутник каждого солдата, покинул его окончательно, уступив место абсолютному, философскому спокойствию — спокойствию человека, который заглянул за край мироздания и увидел там лишь слепую, равнодушную пустоту, не терпящую ни мольбы, ни надежды. Канонада, грохочущая со всех сторон и сотрясающая землю так, что вибрация передавалась через подошвы стопников прямо в кости, больше не казалась ему хаотичным нагромождением звуков; в этом первобытном реве он теперь отчетливо слышал железную, неотвратимую логику колоссального часового механизма, чьи зубчатые колеса величиной с континенты неумолимо сближались, чтобы раздавить в кровавую пыль все живое, что имело неосторожность оказаться между ними. Фредерик понимал, что его решение вернуться в самое пекло бойни не было продиктовано ни внезапно проснувшимся патриотизмом, ни ложным чувством солдатского долга, ни даже желанием искупить свою вину за убийство того безымянного мальчика; это было инстинктивное, непреодолимое стремление сломанной детали вернуться на свое законное место в адской машине, чтобы погибнуть в акте окончательного, абсолютного уничтожения...

Пробираясь сквозь густые, переплетенные заросли ежевики, которые теперь казались ему не препятствием, а лишь незначительной шероховатостью на пути к неизбежному финалу, он вновь вышел к тому самому сухому руслу ручья, которое стало рубежом его личного падения. Пейзаж здесь изменился до неузнаваемости, изуродованный шквальным огнем и тысячами топчущих сапог: деревья стояли расщепленные, с ободранной корой, напоминая обломанные, почерневшие кости гигантских доисторических чудовищ, а земля была густо усеяна телами павших, чьи синие и серые мундиры теперь сливались в единый, неразличимый цвет грязи и запекшейся крови. Воздух был настолько плотным от пороховой гари, что его приходилось вдыхать мелкими, обжигающими глотками, а глаза слезились от едкого дыма, искажая очертания предметов и придавая им зыбкую, призрачную нестабильность. Кэмпбелл, не обращая внимания на свист пуль, проносящихся мимо с монотонным, гипнотическим жужжанием, медленно, словно во сне, перебрался через овраг и направился к тому самому огромному, поваленному дубу, за которым он еще утром, в другой, бесконечно далекой жизни, прятался от невидимого врага.

То, что он увидел, приблизившись к месту своего недавнего пикета, заставило его замереть на месте, пораженного внезапной, парализующей догадкой, которая пронзила его сознание ослепительной вспышкой абсолютной, невыносимой истины. У подножия массивного, покрытого бледной плесенью ствола, в той самой неглубокой впадине, где он провел несколько мучительных часов в ожидании смерти, лежало тело солдата в разорванном, пропитанном кровью синем мундире Тридцать второго пехотного полка. Лицо убитого было наполовину скрыто в грязи, а правая рука, неестественно вывернутая в плечевом суставе, все еще сжимала шейку приклада расколотого надвое капсюльного спрингфилдского мушкета. Но не эта обыденная, рутинная картина смерти приковала к себе взгляд Фредерика; его внимание было поглощено крошечной, но бесконечно важной деталью, которая перевернула все его представления о реальности, времени и собственном существовании. На безымянном пальце левой руки мертвеца тускло поблескивало гладкое медное кольцо с грубо выгравированными инициалами «Ф.К.» — кольцо, которое Фредерик Кэмпбелл выточил собственными руками из обрезка латунной трубки в долгие, тоскливые вечера зимних квартир.

Медленно, преодолевая сопротивление внезапно отяжелевшего, ставшего чужим пространства, Фредерик опустился на колени рядом с телом и, дрожащей рукой, не смея поверить собственным глазам, перевернул мертвеца на спину. На него смотрело его собственное лицо — бледное, искаженное гримасой невыразимого удивления и ужаса, с остекленевшими, устремленными в равнодушное виргинское небо глазами, в которых застыло отражение последнего, смертоносного мгновения. Во лбу, точно между бровей, зияла аккуратная, темная дыра с обугленными краями — след от пули калибра .58, выпущенной с близкого расстояния меткой рукой конфедератского снайпера. В этот момент время, которое Фредерик Кэмпбелл на протяжении всей своей жизни считал непреложной, объективной величиной, окончательно и бесповоротно разрушилось, разлетевшись на мириады бессмысленных, сверкающих осколков, ранящих его истерзанный разум.

Все, что произошло с ним за последние несколько часов: мучительное ожидание в засаде, убийство юноши в сером мундире, дикий вой атакующих мятежников, паническое бегство сквозь лес, ужасающие картины полевого госпиталя и сломанный золотой хронометр мертвеца, — все это было не более чем иллюзией. Это была грандиозная, макабрическая фантасмагория, разыгравшаяся в его угасающем мозгу за ту ничтожную, не поддающуюся измерению долю секунды, пока свинцовая пуля, выпущенная тем самым серым силуэтом, которого он так боялся, пробивала его черепную коробку и разрушала нежные, пульсирующие ткани его разума. Его жизнь не была длинной, последовательной цепью событий; она оказалась лишь туго скрученной пружиной, которая, лопнув от невыносимого напряжения, заставила стрелки его внутреннего циферблата бешено вращаться в пустоте, создавая иллюзию движения, страдания и выбора там, где на самом деле уже царил абсолютный, неподвижный покой.

Он никогда не стрелял в того мальчика. Он никогда не бежал с поля боя, спасая свою жалкую жизнь. Он был мертв еще до того, как услышал первый звук вражеского горна. Весь этот тщательно выстроенный, наполненный философскими размышлениями и невыносимыми страданиями мир, по которому он блуждал в поисках смысла и искупления, оказался лишь последней, судорожной попыткой его сознания цепляться за ускользающую реальность, попыткой рационализировать абсурдность и несправедливость собственной внезапной гибели. Он стал жертвой самой жестокой и изощренной шутки безжалостного хроноса — он был заперт в ловушке собственного умирающего воображения...

Осознание этой чудовищной истины не принесло ему ни облегчения, ни отчаяния; оно лишь окончательно растворило остатки его призрачного «я» в окружающем хаосе. Глядя на свое собственное безжизненное тело, Фредерик Кэмпбелл почувствовал, как грань между его бесплотным духом и материальным миром истончается, становясь прозрачной и хрупкой, как слюдяная пластинка. Грохот канонады начал стремительно отдаляться, превращаясь в глухой, неразборчивый шум, а густой, маслянистый дым, застилающий небо, стал медленно рассеиваться, уступая место холодной, пронзительной, абсолютной тьме, не знающей ни времени, ни пространства, ни боли.

В последнее, неуловимое мгновение своего эфемерного существования, прежде чем окончательно погрузиться в великое ничто, Фредерик услышал звук, который был ему знаком лучше всего на свете. Это был не грохот пушек и не крики умирающих; это было тихое, размеренное, безупречно точное тиканье гигантского, невидимого механизма, чьи шестеренки, смазанные кровью миллионов безумцев, продолжали свое вечное, равнодушное вращение. Маятник вселенной, не заметивший исчезновения одной крошечной, незначительной детали, качнулся в очередную, бездонную пропасть вечности, и часы Фредерика Кэмпбелла остановились навсегда, оставив после себя лишь тишину, которая была гораздо страшнее любого, самого оглушительного взрыва на земле.