Краткая история русского языка от древности до наших дней

Глава 1. От праиндоевропейского единства к праславянскому языку

Начало истории русского языка, как и всех славянских языков, уходит в глубокую доисторическую эпоху, в мир реконструируемых праязыков, где сравнительно-историческое языкознание заменяет собой письменные свидетельства. У самых истоков этой истории находится праиндоевропейский язык (ПИЕ) — гипотетический общий предок обширной языковой семьи, раскинувшейся от Исландии до Индии. Процесс его постепенной диалектной дифференциации привел к формированию множества ветвей, и одной из них была балто-славянская.

Вопрос о том, как именно складывались отношения между балтийскими и славянскими языками, породил одну из самых продолжительных дискуссий в индоевропеистике — балто-славянскую проблему. Суть ее сводится к следующему: существовал ли после распада праиндоевропейского языка период, когда предки балтов и славян составляли единую языковую общность и говорили на одном прабалтославянском языке, или же наблюдаемая близость двух групп есть результат длительного параллельного развития и интенсивных контактов уже после их разделения?

Родоначальником гипотезы о существовании балто-славянского праязыка считается немецкий лингвист Август Шлейхер, выдвинувший эту идею в середине XIX века. В дальнейшем ее активно разрабатывали и отстаивали многие выдающиеся ученые, среди которых необходимо назвать Карла Бругмана, Ф. Ф. Фортунатова, А. А. Шахматова, А. Брюкнера, Х. Педерсена, А. Вайана, В. Георгиева, Т. Лер-Сплавинского и Е. Куриловича. Как отмечает Томас Оландер, подкрепляя тезис о генетическом родстве своими исследованиями в области сравнительной балто-славянской акцентологии. Карл Бругман, в частности, в своем фундаментальном труде «Grundriss der vergleichenden Grammatik der indogermanischen Sprachen» перечислил восемь инноваций, которые, по его мнению, служат доказательством существования балто-славянской ветви.

Однако с самого начала у этой теории были и серьезные оппоненты. Такие корифеи языкознания, как И. А. Бодуэн де Куртене, Я. М. Эндзелин и, в особенности, Антуан Мейе, категорически отрицали существование балто-славянского праязыка. Мейе, в ряде работ с 1905 по 1934 год, последовательно доказывал, что все схождения между балтийскими и славянскими языками возникли случайно, в результате независимого параллельного развития. Другие ученые, как, например, польский лингвист Розвадовский, придерживались компромиссной точки зрения, считая, что сходства объясняются как генетическим родством, так и последующими языковыми контактами.

Несмотря на десятилетия споров, к настоящему времени в науке сформировался определенный консенсус. Хотя отдельные лингвисты все еще отвергают идею генетического родства, большинство ученых признает, что балтийские и славянские языки пережили период совместного развития. Современные методы, такие как лексикостатистика, позволяют подкрепить эту позицию конкретными данными. Исследователь М. Н. Саенко, сопоставив праславянский и прабалтийский списки Сводеша со списком праиндоевропейским, выявил от 10 до 14 общих для балтов и славян лексических инноваций, что, по его мнению, служит весомым доводом в пользу существования периода балтославянского единства.

Время существования этой гипотетической общности и ее распада определяется лишь приблизительно. По оценкам лингвистов, прото-балто-славянский язык отделился от других индоевропейских диалектов в интервале от 7000 до 4500 лет назад, и произошло это, вероятнее всего, в Центральной Европе. Сам же прабалтославянский язык как относительно единый организм реконструируется для эпохи примерно около 2000—1500 гг. до н. э.. Именно в этот период в языке-предке балтов и славян протекали процессы, определившие их общее фонетическое и грамматическое своеобразие на фоне других индоевропейских диалектов.

Распад прабалтославянской общности привел к формированию двух самостоятельных праязыков: прабалтийского, давшего начало балтийским языкам, и праславянского, ставшего предком всех современных славянских языков. Этот процесс не был одномоментным; скорее, можно говорить о постепенном расхождении диалектов некогда единого континуума. Как пишет В. В. Мартынов, «праславянский язык и его место в западнобалтийском диалектном континууме» требует особого рассмотрения, указывая на то, что праславянский выделился из определенной части балтославянского ареала. Эта точка зрения перекликается с гипотезой о том, что праславянский изначально мог быть одним из диалектов прабалтийского, который затем, в силу исторических причин, развился в самостоятельный язык.

Праславянский (или общеславянский) язык — это реконструируемый праязык, от которого произошли все славянские языки. Важнейшей его особенностью является то, что от него не сохранилось никаких письменных памятников. Все наши знания о нем — результат кропотливой работы многих поколений лингвистов, применявших сравнительно-исторический метод. Как точно отмечено, «хотя праславянский язык существовал очень давно и от него не осталось никаких письменных текстов, тем не менее мы имеем о нем достаточно полное представление. Мы знаем, как развивался его звуковой строй, знаем его морфологию и основной фонд словарного состава». Реальность восстановленных праформ, особенно часто, проверяется и уточняется показаниями балтийских языков, прежде всего литовского, сохранившего многие архаичные черты. Необходимо особо подчеркнуть, что между русским и литовским взаимно отсутствует акцент, что говорит о глубочайшем, для лингвистики феноменальном родстве. Не исключено, что даже знаменитый русский боевой клич «ура!» генетически происходит от литовского боевого клича «virai!». Не исключается также, что и имя Москвы может быть искажением от первоначального балтского Москава (тот же порядок, что и в Полтава, Варшава и др.). По некоторой ирони название столицы Литвы Вильнюс происходит от славянского Вильна (или, точнее, в самой ранней форме Вильно).

Праславянский язык — это не статичная система, а динамический феномен с долгой историей. Согласно распространенным оценкам, он выделился из прабалтославянского в 1-м тысячелетии до н. э. и существовал вплоть до VI—VII веков н. э., когда начался его распад на отдельные славянские языки. Однако важно понимать, что на самом начальном этапе своего существования праславянский представлял собой не более чем один из диалектов индоевропейского праязыка, и его обособление было длительным процессом. В рамках этого периода выделяют несколько этапов (раннепраславянский, позднепраславянский), каждый из которых характеризуется специфическими фонетическими и грамматическими процессами, определившими облик будущих славянских языков.

Фонетический строй и ключевые законы

Фонетическая система праславянского языка претерпела радикальную перестройку по сравнению с индоевропейским состоянием. Одним из главных процессов стала тенденция к слоговому сингармонизму и действию закона открытого слога. Суть этого закона заключалась в том, что в позднем праславянском языке все слоги должны были заканчиваться гласным звуком. Это привело к исчезновению закрытых слогов, унаследованных из индоевропейского, и стало причиной множества изменений: дифтонги превращались в монофтонги (например, ou > u), а конечные согласные просто отпадали.

Другой фундаментальной особенностью, отличающей праславянский от многих других индоевропейских языков, является палатализация (смягчение) согласных. В результате нескольких волн палатализации (первой, второй, третьей) заднеязычные согласные k, g, x в определенных позициях переходили в шипящие (č, ž, š) и свистящие (c, dz, s). Так, индоевропейский корень k^m̥tóm («сто») дал в праславянском sъto (рус. «сто»), а g^el- («желтый») — zel- (рус. «зеленый», «золото»).

Особое место в позднепраславянской фонетике занимали сверхкраткие (редуцированные) гласные ь и ъ, которые развились из индоевропейских кратких гласных высокого подъема. Их дальнейшая судьба — падение редуцированных в сильных позициях и исчезновение в слабых — стала одним из ключевых процессов, ознаменовавших конец праславянского единства и начало формирования отдельных славянских языков. О важности этих исследований свидетельствует и переиздание классических трудов, таких как «Древнецерковнославянский язык: Фонетика», которая является образцовым примером применения сравнительно-исторического метода в реконструкции звуковой системы языка в ее развитии.

Грамматический строй и лексика

Праславянский язык был языком флективного строя с развитой системой словоизменения. Типологически его возникновение рассматривается как результат перехода от активного агглютинативного к флективному номинативному языковому типу.

Морфология имени характеризовалась наличием семи падежей (именительный, родительный, дательный, винительный, творительный, местный, звательный), трех чисел (единственное, двойственное, множественное) и распределением существительных по нескольким типам склонения в зависимости от древней индоевропейской основы (на -o-, -a-, -i-, -u- и на согласный). В области глагола существовали категории вида (совершенный/несовершенный), времени (настоящее, будущее, несколько прошедших — аорист, имперфект, перфект), наклонения (изъявительное, повелительное, сослагательное) и залога.

Масштабная задача по реконструкции праславянского языкового наследия продолжает решаться и в наши дни. Как отмечается в научной периодике, академик О. Н. Трубачёв создал одну из наиболее авторитетных в мировой славистике школ, перед которой поставлена грандиозная цель — полная реконструкция словарного состава праславянского языка. Эта работа реализуется в виде многотомного «Этимологического словаря славянских языков. Праславянский лексический фонд», основанного Трубачёвым, и продолжает оставаться одним из главных проектов современной славистики. Среди других фундаментальных трудов, посвященных праславянскому языку, можно назвать «Праславянское слово во времени и пространстве Славии» Т. И. Вендиной, «Очерки по морфологии праславянского языка» С. Б. Бернштейна и работы В. К. Поржезинского по сравнительной грамматике славянских языков, где он, как ученик Ф. Ф. Фортунатова, добился выдающихся успехов в области реконструкции праславянского языка и его морфологии.

Несмотря на то, что праславянский язык реконструируется как относительно единая система, он никогда не был абсолютно монолитным. В нем всегда существовали диалектные различия, которые со временем углублялись, подготавливая почву для будущего разделения на восточно-, западно- и южнославянскую группы.

Глава 2. Древнерусский язык: язык словен и общий предок восточного славянства

Древнерусский язык занимает особое место в истории славянской языковой семьи. Он представляет собой ту самую переходную ступень, на которой некогда единый праславянский массив, разделившись на несколько групп, обрел свои восточные очертания, чтобы впоследствии дать жизнь трем современным братским языкам — русскому, украинскому и белорусскому. Однако его история начинается не с абстрактного древа, а с живых племен, говоривших на своих наречиях, и первым среди них в русской летописной традиции стоят ильменские словене — «словѣне», как они сами себя называли. Именно их самоназвание стало для всех восточных славян, а затем и для их потомков — русских, общим именем, постепенно вытеснив исконное древнее имя «русь» из повседневного обихода.

Термин «словене» (ильменские словене) неразрывно связан с историей заселения северо-запада будущей Руси. Как указывают исторические источники, это было «восточнославянское племя, проживавшее во второй половине 1-го тысячелетия н. э. в бассейне озера Ильмень и в верхнем течении реки Мологи». Уже здесь кроется важное разграничение: современное понятие «древнерусский язык» охватывает всю совокупность восточнославянских диалектов, но живым, звучащим языком словен был особый, архаичный древненовгородский диалект. Этот диалект не был просто вариантом общерусского языка; он сам и был тем самым древнерусским языком в его северо-западном изводе, на котором говорили, писали и торговали в одном из древнейших центров Руси — Новгороде.

Как отмечает исследователь Сергей Георгиевич Дмитренко, «русские говорят на языке, произошедшем от языка приильменских новгородских словен». Это утверждение верно отражает роль новгородского региона в формировании восточнославянской языковой общности. Язык словен не был единичным явлением; он существовал в сложном переплетении с наречиями других восточнославянских племен, таких как кривичи и меря, чьи поселки, наряду с поселком словен, еще в IX–X веках существовали на месте будущего единого города, не слившись в одно целое. Тем не менее, именно «словенское племя – зародыш и начало всех славянских племен; во главе его стоит словенская русь, словене ильменские», как пишет один из авторов, цитируя летописный сюжет о происхождении славян.

Таким образом, древнерусский язык, или, точнее, язык словен, предстает перед нами не как монолит, а как сложная диалектная система. Период с IX по XIV век в науке принято называть древнерусским, и именно в это время «исчезают старые племенные диалекты и формируются новые: новгородско-псковский, рязанский, смоленский, ростово-суздальский». Из этого котла местных говоров впоследствии выплавится язык великорусской народности, а затем и современный русский язык.

Древнерусский язык как восточнославянский праязык: хронология и общая характеристика

Древнерусский язык, как и другие славянские языки, ведет свое происхождение от праславянского. Его возникновение датируется примерно VI–VII веками н. э., когда начался активный распад праславянской общности и расселение славян на обширных территориях Восточной Европы. Как пишет исследователь Ф. Филин, «отношения между старославянским и древнерусским языками характеризовались как близкородственные, но различия между ними были не междиалектные, как нередко считают лингвисты, обычно не занимающиеся проблемами исторической лексикологии». Это указывает на то, что уже в самый ранний период, когда южные славяне создавали письменный старославянский язык на основе солунского диалекта, восточные славяне говорили на своем собственном, живом языке, который не был простым ответвлением южнославянского древа.

Ключевым для понимания древнерусского языка является его бесписьменный характер в дохристианский период. Как и праславянский, он долгое время существовал лишь в устной форме. Письменная традиция на Руси начинается только после принятия христианства в 988 году, и она приходит не на родном, а на старославянском языке, который был создан Кириллом и Мефодием для перевода богослужебных книг. Это породило уникальную языковую ситуацию, которую лингвисты называют диглоссией (двуязычием). Как поясняет современный исследователь, в Древней Руси «книжно-письменную сферу обслуживал церковнославянский, а разговорным был древнерусский». Эти два языка существовали параллельно, влияя друг на друга, но не смешиваясь: один обслуживал сферу религии, высокой книжности и закона, другой — сферу повседневного общения, торговли и быта.

Именно эта диглоссия и стала причиной того, что современные люди часто путают древнерусский и старославянский языки. Однако разница между ними очевидна и прослеживается на многих уровнях, особенно в фонетике. Например, для древнерусского языка было характерно полногласие, а в старославянском его не было. Древнерусским слогам -оро-, -ере-, -оло-, -еле- соответствовали старославянские -ра-, -ре-, -ла-, -ле-. Отсюда такие пары, как древнерусское «город» и старославянское «град», «золото» и «злато», «берег» и «брег». Эти дублеты до сих пор живут в русском языке, образуя стилистические и смысловые различия.

Древненовгородский диалект: язык берестяных грамот

Истинным прорывом в изучении живого древнерусского языка стало открытие в 1951 году в Новгороде берестяных грамот. В отличие от летописей и церковных книг, написанных на книжном, часто архаизированном церковнославянском языке, берестяные грамоты представляют собой памятники бытовой, частной переписки, фиксирующие живой разговорный язык горожан. С этого момента древнерусский язык перестал быть исключительно реконструируемой величиной — он зазвучал голосами живых людей.

Фундаментальный вклад в изучение этого феномена внес выдающийся лингвист Андрей Анатольевич Зализняк (1935–2017). Его монография «Древненовгородский диалект» (издания 1995 и 2004 гг.) является настольной книгой каждого исследователя. Как указано в аннотации к изданию, «первая часть содержит общее описание диалекта древнего Новгорода XI–XV вв., построенное в основном на материале новгородских берестяных грамот. Вторая часть — заново выверенные тексты всех известных к концу 2003 г. берестяных грамот... Все удовлетворительно сохранившиеся грамоты снабжены переводом и комментариями».

Исследования А. А. Зализняка показали, что древненовгородский диалект обладал рядом уникальных архаичных черт, которые выделяли его не только на фоне других восточнославянских диалектов, но и на фоне всех остальных славянских языков. Это заставило пересмотреть многие устоявшиеся представления о генеалогии славянских наречий. Работа по изучению этого диалекта не прекращается и после смерти ученого. Как сообщается в докладе А. А. Гиппиуса (2021 г.), после смерти Зализняка была подготовлена к изданию книга «Древненовгородский диалект. Дополнения», в которой были учтены новейшие находки берестяных грамот, вплоть до раскопок 2018–2021 годов. Это свидетельствует о том, что исследование живого языка Древней Руси продолжает оставаться одной из самых динамично развивающихся областей современной русистики.

Фонетическая система древнерусского языка

Звуковой строй языка восточных славян X–XI веков, каким он предстает по данным рукописей и берестяных грамот, существенно отличался от современного.

Система гласных и редуцированные

Одной из важнейших особенностей раннего древнерусского языка было наличие носовых гласных (из-за чего по звучанию он схож скорее с польским, чем с русским; расхожее мнение гласит, что словенский (или ильмено-новгородский, чтобы не путать со словенцами и другими Новгородами) язык звучит как «польский без шипящих»). Они были унаследованы из праславянского, но очень рано, еще в дописьменный период, утратились в восточнославянском ареале. Как указывается в лекционном курсе по исторической фонетике, «утрата носовых гласных в древнерусском языке и ее последствия» являются одной из тем, которой уделяется особое внимание при изучении истории языка. Эти гласные (ѧ — носовой «е» и ѫ — носовой «о») в древнерусском перешли в чистые звуки [‘a] и [у] соответственно, в то время как в польском языке (группа западнославянских языков), например, они сохранились до сих пор.

Другой архаичной чертой было наличие сверхкратких (редуцированных) гласных — ъ (ер) и ь (ерь). Эти звуки занимали промежуточное положение, и вся система слога подчинялась закону открытого слога: слог мог заканчиваться только гласным звуком. Однако примерно во второй половине XII века в древнерусском языке произошел глобальный фонетический сдвиг, полностью перестроивший его систему — падение редуцированных.

Суть этого процесса заключалась в том, что «в убыстренном потоке речи гласные стали произноситься короче: гласные полного образования сокращались до редуцированных, а редуцированные в слабых позициях совсем исчезали». Так, слова дьверь превратились в дверь, съна — в сна, кънига — в книга. В сильной же позиции (например, под ударением) редуцированные прояснялись в гласные полного образования: сънъ дало сон, дьнь — день. В некоторых других славянских языках, например в болгарском (южнославянская группа языков), сверхкраткие согласные сохранились.

Последствия этого процесса были поистине тектоническими: «падение редуцированных привело к изменению слоговой структуры языка; образованию беглых гласных о и е; количественному изменению звуковой системы языка, уменьшению количества гласных и увеличению количества согласных звуков; возникновению новых групп согласных; ассимиляции согласных по признаку твердости и мягкости». Закон открытого слога был разрушен, в языке появилось огромное количество закрытых слогов и нулевых окончаний, что кардинальным образом изменило и фонетику, и морфологию.

Полногласие и другие черты

Важнейшей чертой, отличавшей древнерусский от южнославянских языков, было уже упоминавшееся полногласие. Это явление, развившееся еще в праславянскую эпоху, заключалось в том, что на месте праславянских сочетаний or, ol, er, el между согласными в восточнославянских диалектах возникали полногласные сочетания -оро-, -оло-, -ере-, -еле-: городъ, золото, берегъ, молоко. В старославянском же им соответствовали неполногласные градъ, злато, брѣгъ, млѣко. Как отмечается в Лингвистическом энциклопедическом словаре, древнерусский язык «в области фонетики характеризовался полногласием», а также наличием шипящих [ч’] и [ж’] на месте праславянских сочетаний tj и dj, а также kt, gt перед гласными переднего образования (например, печи от пеку, хожу от ходити).

Грамматический строй: архаика и развитие

Морфологическая система древнерусского языка была значительно сложнее современной. Она сохраняла многие черты, унаследованные из праславянского и даже индоевропейского праязыков, но в то же время в ней уже зарождались новые тенденции.

Двойственное число и падежная система

Одной из самых ярких особенностей была категория двойственного числа, которая использовалась для обозначения парных предметов или двух лиц. Из индоевропейского языка были унаследованы три формы числа: единственное, множественное и двойственное. Двойственное число выступало только в трех падежных формах: одна — для именительного, винительного и звательного падежей, другая — для родительного и предложного, а третья — для дательного и творительного. Эта категория была живой и продуктивной на протяжении всего древнерусского периода, начиная исчезать лишь к XV веку, оставив после себя следы в современных формах типа «очи», «уши», «плечи» и в особых формах родительного падежа с числительными «два», «оба» (например, «два ряда», а не «два ряды»).

В падежной системе также существовал особый звательный падеж, использовавшийся для обращения. Как отмечает доктор филологических наук Андрей Григорьев, «исторически, кроме известных нам шести падежей, существовал еще звательный падеж, или звательная форма, то есть падеж, который имел значение и выполнял функцию обращения к лицам или предметам». В древнерусском языке он имел свои окончания: жен-о!, кон-ю!, от-че!, гост-и!. Его следы мы и по сей день видим в архаичных формах «Господи», «Боже», «Отче» и в знаменитом пушкинском «Чего тебе надобно, старче?».

Глагольная система

Не меньшим богатством отличалась и система глагола. В древнерусском языке было не три, как сейчас, а целых четыре прошедших времени: аорист (обозначавший однократное действие в прошлом, полностью завершенное), имперфект (длительное или повторяющееся действие в прошлом), перфект (прошедшее действие, результат которого важен в настоящем) и плюсквамперфект (действие, предшествовавшее другому действию в прошлом). Эта сложная временная система постепенно разрушалась, и к XVII веку все простые прошедшие времена были вытеснены единой формой на «-л», которая восходит к древнему перфекту.

Сложная система прошедших времен компенсировала отсутствие или слабую развитость категории вида, которая в современном языке является основной. Как указывается в материалах по морфологии, «в ДРЯ глагол наряду с именем сущ-ным выделился как самостоятельная ЧР тогда, когда возник человеческий язык... В индоевропейском Я-основе глагол был ЧР, обладающей самым большим кол-вом категорий и форм: лицо, число, залог (активный, пассивный, медиальный), 8 времен. Не было категории вида, но это компенсировалось сложной системой времен». В древнерусском языке этот процесс перестройки глагольной системы шел полным ходом.

Лексика и заимствования

Словарный состав древнерусского языка отражал все многообразие жизни восточных славян. Основу его составляла исконная лексика, унаследованная из праславянского и индоевропейского языков (термины родства, названия частей тела, явлений природы, основных действий и т. д.). Однако с принятием христианства в язык хлынул мощный поток заимствований, прежде всего из старославянского (церковнославянского) языка. Это были слова, связанные с религией, философией, книжностью. Многие из них стали неотъемлемой частью словаря, образовав с исконными дублетами стилистические пары: «город» — «град», «золото» — «злато», «сторож» — «страж».

Второй по значимости поток заимствований шел из греческого языка, напрямую или через посредство того же старославянского. Это была церковная и научная терминология: «ангел», «икона», «епископ», «философия», «грамматика». Живые торговые и политические контакты с тюркскими народами (печенегами, половцами, а затем с Золотой Ордой) привносили в язык тюркские лексемы, многие из которых остались в восточнославянских языках по сей день: «лошадь», «товар», «деньги», «казна». Наконец, связи с Западной Европой обогащали язык заимствованиями из германских и скандинавских наречий, среди которых исследователи находят такие слова, как «князь», «витязь», «якорь», «кнут».

Заключение

Таким образом, древнерусский язык предстает перед нами не как застывшая, монолитная система, а как живой, динамичный организм, унаследовавший богатство праславянской эпохи и одновременно прокладывающий путь к будущим языковым формам. Язык ильмено-новгородских словен, зафиксированный в новгородских берестяных грамотах, показывает нам тот субстрат, на котором выросла великорусская народность. Его история — это история великих фонетических потрясений, таких как падение редуцированных, история медленного, но неотвратимого упрощения грамматической системы, история постоянного взаимодействия с книжным церковнославянским языком. Именно в этом сложном и плодотворном синтезе, в этом непрерывном движении от устной стихии к письменной норме и кроются корни того языка, который столетия спустя станет языком Пушкина, Толстого и Достоевского.

Глава 3. Старорусский язык: язык Московского царства

На смену языковой ситуации Древней Руси с её сложным переплетением местных говоров пришла эпоха, ознаменованная возникновением принципиально новой общности — языка великорусской народности. Этот язык, известный в науке как старорусский (или великорусский, среднерусский, структурно — курско-московский диалект или южный, отделяя от северного — псковско-новгородского), охватывает период с XIV по XVII век — время рождения единого централизованного государства вокруг Москвы и его последующего превращения в мощное Московское царство. Этот этап стал мостом от диалектной раздробленности к национальной норме, и его история — это история консолидации, столкновения стихий и медленного, порой драматичного, вызревания общерусского языкового стандарта.

Исторический водораздел: рождение великорусского языка

Ключевой исторической точкой отсчета для старорусского периода является вторая половина XIV века. Феодальная раздробленность, столь характерная для предыдущих столетий, начинает сменяться объединительными процессами. Новая языковая ситуация, как отмечает ряд исследователей, возникает начиная со второй половины XIV века и напрямую связана с формированием централизованного государства вокруг Москвы. Это объединение послужило тиглем, в котором выплавлялась великорусская народность. В её состав постепенно вливаются все носители языка, находившиеся под властью Золотой Орды, на северо-востоке бывшей Киевской Руси.

Одновременно, в XIII–XIV веках, те части восточнославянского населения, которые избежали ордынского завоевания на западе, входят в состав Литовско-Русского княжества. Там формируется западнорусская народность, которая впоследствии разделится на белорусскую и украинскую. Общность судьбы и последующее независимое развитие трёх народностей привели к тому, что их языки, сохранив близкое родство, пошли каждый своим путём. Таким образом, XIV век стал не только политическим, но и лингвистическим водоразделом: единый некогда древнерусский язык окончательно распался, дав начало трём самостоятельным восточнославянским языкам.

Москва как языковой центр и «акающий» переворот

В процессе формирования великорусской народности и её языка исключительную роль играла Москва, чему способствовало её уникальное географическое положение на перекрёстке торговых путей. Московский говор, изначально принадлежавший к северо-восточной, владимиро-суздальской диалектной группе, постепенно стал основой для языка всей складывающейся народности. Он представлял собой переходный, среднерусский тип, в котором встретились и смешались черты северных и южных наречий. Так, его севернорусская основа проявлялась в наличии взрывного «г» и твёрдом окончании «-т» в глаголах 3-го лица, в то время как из южных говоров пришла важнейшая фонетическая черта — аканье. (Ср. с «аканьем» и «еканьем» в восточном и западном немецком («найн» — «нейн») и «аканьем» и «эканьем» («радио» — «рэйдио») в британском и американском английском).

Именно распространение аканья стало одним из центральных фонетических процессов этого периода. Первоначально, судя по таким ранним памятникам, как Духовная грамота Ивана Калиты (1327–1328 гг.), где встречаются написания «Офанасей» и «Остафьево», жители Москвы придерживались окающего произношения, характерного для северных говоров. Однако уже в записи на «Сийском евангелии» 1340 года встречается отражение аканья: «в земли апустиевшии». К XV веку, и особенно в XVI веке, аканье становится господствующей чертой московского произношения, проникая даже в написание слов севернорусского происхождения. Это укрепилось настолько, что к XVII веку акающий московский говор перестаёт быть лишь территориальным диалектом и начинает функционировать как общерусская норма, постепенно вытесняя оканье. Как отмечается в одном исследовании, «аканье — замена безударного „о“ на „а“ [«молоко» — «мАлАко»] — начало активно распространяться в XVII веке, хотя первые его признаки зафиксированы гораздо раньше».

Народные говоры объединённых земель теперь функционировали как диалекты складывающегося общего великорусского языка, а московский говор стал его диалектной базой. Московский деловой язык XV–XVI веков, обогащаясь за счёт элементов столичного говора и местных диалектов, начинает употребляться всё шире.

Второе южнославянское влияние: архаизация и «плетение словес»

В то время как в устной речи и деловой письменности побеждала живая народная стихия, сфера книжной культуры переживала процесс, обратный демократизации. Этот ключевой этап в истории русского литературного языка и культуры конца XIV–XVI веков получил название «второе южнославянское влияние».

Это явление представляло собой осознанное изменение письменной нормы русского литературного языка в сторону её сближения с балканскими (болгарскими, сербскими) образцами. Его экстралингвистической предпосылкой стал массовый приток южнославянских церковных деятелей и книжников в Москву после падения Византии и славянских государств под натиском Османской империи во второй половине XIV — начале XV века. Они принесли с собой новые принципы книжной культуры, которые были восприняты на Руси как более авторитетные.

Лингвистические аспекты этого влияния были многообразны. Происходила архаизация орфографии, когда написание слов возвращалось к древним, более «правильным» с точки зрения книжников образцам. Грамматика также подверглась воздействию, а в лексику активно проникали старославянизмы и грецизмы. Однако самым ярким следствием этого процесса стало формирование сложного, изысканного риторического стиля, получившего название «плетение словес». Этот стиль, с его нанизыванием синонимов, сложными метафорами и витиеватыми оборотами, создавал значительный разрыв между языком высокой книжности и живой разговорной речью.

Ключевым последствием «второго южнославянского влияния» стало углубление языкового дуализма, или диглоссии. Противопоставление книжного церковнославянского и разговорного русского языка стало ещё более резким. Б. А. Успенский, посвятивший фундаментальный труд истории русского литературного языка именно этого периода (XI–XVII вв.), и другие исследователи подчёркивают, что эта ситуация осознанного двуязычия стала определяющей для всей языковой культуры Московской Руси. Однако, как отмечает М. К. Цой, в то же время разговорный язык всё равно продолжал оказывать сильное влияние на литературный по ряду направлений, так что этот дуализм не был абсолютным.

Деловой язык и его победа: от приказов к «Уложению»

На противоположном от «плетения словес» полюсе развивался деловой (приказной) язык Московского государства, который базировался не на церковнославянской архаике, а на живой разговорной речи. Управление растущим государством требовало развитой системы делопроизводства, и центрами его выработки стали московские приказы — органы центрального управления, в которых трудились дьяки и подьячие.

Московский деловой письменный язык развивался и подвергался литературной обработке в деятельности государственных канцелярий. Он употреблялся в законодательных актах, правительственных распоряжениях, государственной переписке и различных частных актах (духовных завещаниях, купчих и т. п.). В это время появляется множество жанров письменности и большое количество грамот — правых, холопьих, приставных, полётных, отпускных и, в особенности, челобитных, составляются своды законов. Среди многочисленных памятников московского делового письменного языка особо выделяются законодательные своды: «Судебник» Ивана III (1497 г.), «Судебник» Ивана IV (1550–1551 гг.), «Судебник» Фёдора Ивановича (1589 г.).

Вершиной развития приказного языка и важнейшим этапом на пути к формированию национальной нормы стало «Соборное уложение» 1649 года царя Алексея Михайловича. Этот свод законов отличался сравнительно высокой литературной формой и, что принципиально важно, был издан печатным способом. В то время печатали книги почти исключительно на церковнославянском языке; «Уложение» стало одной из очень немногих книг, напечатанных по-русски. Благодаря печатному станку и авторитету свода законов, язык «Уложения» получил огромное значение как образец письменного изложения на русском языке. Судебники XV–XVI веков и «Соборное уложение» упрочили положение делового языка, притягивая к нему диалектные разновидности и заставляя их подчиняться московским нормам.

В практике московских приказов складывались и первые общие орфографические нормы. Так, для делового языка вырабатывается правило не отражать аканье на письме, поскольку написание типа «вада» было бы неприемлемым для жителей окающих регионов. Таким образом, деловой язык постепенно вырабатывал наддиалектные нормы, служившие мостом для объединения страны. Академик С. П. Обнорский, посвятивший этой теме свой труд «Русский литературный язык: Вехи истории», исследовал памятники русской письменной культуры, такие как договоры русских с греками и «Русская Правда», и выдвинул оригинальную теорию об исконно русской народной основе древнерусского литературного языка в противовес господствовавшему мнению о его церковнославянских истоках.

Грамматический строй: упрощение системы

В грамматическом строе старорусского языка в этот период происходят фундаментальные сдвиги в сторону упрощения и унификации, унаследованной от праславянской эпохи сложной морфологической системы. Эти процессы, заложенные ещё в древнерусском языке, в XIV–XVII веках достигают своей кульминации.

В системе имени существительного окончательно исчезает звательный падеж; его функции берёт на себя именительный. Архаичные формы обращения, некогда обязательные, теперь сохраняются лишь в сакральных или поэтизированных формулах. Перестаёт быть продуктивной и грамматической и категория двойственного числа, оставив после себя лишь рудиментарные формы (например, «очи», «уши», особые сочетания с числительными «два», «оба»). Происходит унификация типов склонения: исчезает различие между склонением существительных с основой на твёрдый и мягкий согласный.

Наиболее кардинальные изменения происходят в системе глагола. Богатая временная система древнерусского языка, включавшая аорист, имперфект, перфект и плюсквамперфект, разрушается. Все простые формы прошедшего времени вытесняются единой формой на «-л», восходящей к древнему перфекту. Тем самым система, основанная на противопоставлении разных временных форм, сменяется системой, где основную роль начинает играть категория глагольного вида. Эти процессы, как показывает исследование языка по свидетельствам старых текстов, активно изучались такими учёными, как С. И. Котков, который в своих работах подчёркивал необходимость привлечения лексико-фразеологических фактов восточнославянской письменности и живых современных говоров для реконструкции языковых изменений.

Грамматическая норма в этот донациональный период, как убедительно показано в работах М. Л. Ремнёвой, посвящённых истории русского литературного языка XI–XVII веков, носила совершенно иной характер, нежели в языке послепетровской эпохи. Она была менее кодифицированной и более вариативной, что отражало переходный характер самой эпохи.

Лексика: синтез церковного и мирского

Словарный состав старорусского языка формировался под воздействием нескольких мощных лексических пластов. Основой оставалась исконная восточнославянская лексика, обслуживавшая повседневные, бытовые и производственные потребности. Обширное исследование этого пласта, особенно в связи с сельскохозяйственным и ремесленным производством, а также материальной культурой быта, было проведено С. И. Котковым в его «Очерках по лексике южновеликорусской письменности XVI–XVIII веков». П. Я. Черных в своём «Очерке русской исторической лексикологии. Древнерусский период» (1956) также внёс фундаментальный вклад в систематизацию этих данных.

Церковнославянский язык, чья роль была усилена «вторым южнославянским влиянием», оставался неиссякаемым источником абстрактной, религиозной и философской лексики. Множество славянизмов вошло в литературный оборот и, в конечном счёте, в общий языковой узус. Одновременно с этим, в языке продолжали существовать и лексические дублеты, отражавшие разницу между книжным и народным языком («град» — «город»).

Продолжались и процессы заимствования. В эпоху контактов с Золотой Ордой язык обогатился значительным количеством тюркизмов, прочно вошедших в экономическую и бытовую сферы (например, «деньги», «таможня», «казна», «ямщик»). Развитие дипломатических и торговых связей с Западной Европой в XVI–XVII веках открыло путь для заимствований из польского, немецкого, голландского и других языков, часто витиевато (через польский из французского или немецкого, всосавших по-полной латынь; собственно французских и немецких слов мало, почти всегда это вульгарная латынь, на которой говорила вся средневековая Европа, как сейчас говорит на вульгарном английском; при этом и латынь это тоже всего лишь транзит этрусских («литера», «персона») или арабских («алгебра», «алгоритм») слов или какие-то дикие искусственные мутанты, вроде «атмосфера» (гибрид греческого и латыни) — это новояз, арго французских мозгов, такого слова никогда не было — и быть не могло — в нормальном греческом языке), однако их массовый приток придётся уже на следующую, петровскую эпоху. Исследования Ф. П. Филина, в частности его труд «Историческая лексикология русского языка», а также работа «Происхождение русского, украинского и белорусского языков», стали важным этапом в осмыслении этих процессов.

На пороге реформ

К концу XVII века старорусский язык представлял собой сложную и динамичную систему. В устной речи господствовали среднерусские говоры с их акающей основой. В сфере письменности накопился огромный массив деловой документации, язык которой, пройдя обработку в приказах, обрёл наддиалектные черты и был закреплён в печатном «Уложении». Рядом с ним продолжал существовать архаизированный и риторически усложнённый церковнославянский язык, всё дальше отходивший от живой речи. Как подчёркивает В. В. Виноградов, чьи труды по истории русского литературного языка дореформенной эпохи являются основополагающими, развитие и взаимодействие двух видов литературного языка — книжнославянского и народного — и стало главной интригой этого периода. Этот напряжённый, но чрезвычайно плодотворный синтез подготовил почву для тех радикальных преобразований, которые в следующем столетии превратят язык Московского царства в национальный русский литературный язык уже Госуларства Русского, когда эпоха царей закончилась и началась — с Петра Великого — эпоха Императоров, а Россия становилась мировой державой, возвысилась среди славян, как прежде Великий Болгарский Каганат на юге и Великое Польское Королевство на западе.

Глава 4. Формирование классического (дореволюционного) русского языка: от Петра Великого до 1917 года

XVIII столетие открывает принципиально новую страницу в истории русского языка — страницу сознательного государственного строительства, напряжённой нормализаторской работы и окончательного превращения языка великорусской народности в национальный литературный язык. Этот период, охватывающий время от петровских преобразований до 1917 года, стал эпохой, когда русский язык обрёл ту классическую форму, которую мы сегодня воспринимаем как «язык Золотого века», язык Пушкина, Гоголя и Достоевского (преемственность притом не формальная, а самая прямая, почти родственная, учитывая дворянское происхождение творцов). Однако путь к этой классичности был отнюдь не прямым: он пролегал через радикальную ломку старых устоев, ожесточённые споры о путях развития и кропотливую работу нескольких поколений филологов, писателей и просветителей.

Петровская языковая реформа

Император Пётр Великий, как всем известно, был крут. Истинно титаническая личность, вероятно только и возможная в таких эпохах и уж точно совершенно не случайная, однако это подразумевало и крайне категорические меры, порой кажущиеся радикальными. Рубеж XVII–XVIII веков стал временем тектонического сдвига во всех сферах русской жизни, и язык не мог остаться в стороне от этих преобразований. Реформы Петра I, направленные на создание новой армии и флота, государственного управления и промышленности, были бы немыслимы без параллельной культурной реформы, в которой языковой политике отводилась одна из центральных ролей. Как отмечает В. М. Живов в своей фундаментальной монографии «Язык и культура в России XVIII века» (1996), культурные инновации были не случайными атрибутами эпохи преобразований, а существеннейшим элементом государственной политики, призванным перевоспитать общество и внушить ему новую концепцию государственной власти. Именно в перестройке культуры Пётр видел определённую гарантию устойчивости нового порядка, и язык в полной мере воплощал новые отношения власти.

Наиболее наглядным и долговечным воплощением петровской языковой политики стала реформа азбуки, то есть создание русского гражданского шрифта. В 1708–1710 годах по инициативе и под непосредственным наблюдением Петра была проведена радикальная реформа кириллического письма: из алфавита были изъяты некоторые писавшиеся по традиции, но ненужные русскому письму буквы, начертание литер было упрощено и приближено к латинскому шрифту «антиква», отменены силы (сложная система диакритических знаков ударения) и титла — надстрочный знак, позволявший пропускать в слове буквы. Первой книгой, набранной новым гражданским шрифтом, стала «Геометриа славенски землемерие», вышедшая в марте 1708 года.

Сам Пётр на первом издании новой Азбуки 29 января 1710 года собственноручно начертал резолюцию, ставшую программным манифестом новой языковой политики: «Сими литеры печатать исторические и манифактурныя книги. А которыя подчернены, тех [в] вышеписанных книгах не употреблять». Эта краткая резолюция имела колоссальные последствия, выходившие далеко за пределы типографского дела. Разделение алфавита на церковный и гражданский накладывало противопоставление светского и духовного на все печатные тексты, создавая новую схему для противопоставления церковнославянского и русского языков. Церковнославянский язык и церковный шрифт отныне обслуживали старую, уходящую культуру, тогда как гражданский шрифт становился орудием новой, светской государственности.

Однако было бы ошибкой полагать, что петровская реформа создала стройную и упорядоченную языковую систему. Напротив, первая половина XVIII века характеризуется исследователями как период языкового хаоса и пёстрого смешения стилей. Как констатируется в учебных курсах по истории языка, петровская эпоха отличалась «отсутствием единых языковых норм». В русскую речь хлынул мощный, неконтролируемый поток иноязычных заимствований — прежде всего из голландского, немецкого, французского и английского языков, отражавших новые реалии в военном и морском деле, администрации, науке и быту. Этот процесс Ганиев Журат Валиевич характеризует так: «Петровская реформа замены книжного языка не была филологически (и фонологически) подготовлена, подвергалась критике со стороны „пользователей“ несовершенной письменностью». В результате возникла ситуация, которую академик В. В. Виноградов впоследствии назвал «социально-языковой анархией»: разные социальные слои и разные сферы письменности пользовались разными, не согласованными друг с другом языковыми регистрами.

Нормализация через теорию: Тредиаковский, Ломоносов и «три штиля»

Задача преодоления этого хаоса и создания упорядоченного литературного языка нового типа выпала на долю первого поколения русских академических филологов. Среди них необходимо назвать В. К. Тредиаковского, И. В. Пауса, В. Е. Адодурова и, в первую очередь, Михаила Васильевича Ломоносова (1711–1765), чья деятельность стала поворотным пунктом в истории русского литературного языка.

Ломоносов подошёл к языковому строительству с позиций учёного-естествоиспытателя и просветителя. В 1755 году он создал «Российскую грамматику» — первое подлинно научное описание грамматического строя русского языка, заложившее основы формирования его морфологической системы. Однако ещё более значительным вкладом Ломоносова в историю русского литературного языка стала его знаменитая теория «трёх штилей», изложенная в «Предисловии о пользе книг церьковных в российском языке» (1757 год).

Суть этой теории, подробно разработанной учёным, заключалась в установлении строгой иерархии литературных стилей в зависимости от употребления в них элементов церковнославянского и собственно русского языков. Ломоносов выделил три рода «речений»: общеупотребительные, церковнославянские и русские простонародные. Соответственно, он предложил три стилистических регистра. «Высокий штиль» составлялся из речений славенороссийских и славенских, «россиянам вразумительных и не весьма обветшалых», и предназначался для героических поэм, од, трагедий и ораторских речей. «Средний штиль» должен был состоять из речений, больше в российском языке употребительных, с допущением некоторых славенских; он обслуживал театральные сочинения, сатиру, эклогу, дружеские письма. «Низкий штиль» принимал речения, которых нет в церковнославянском, то есть собственно русские простонародные слова, и применялся в комедиях, песнях, баснях и эпиграммах.

Значение ломоносовской теории для нормализации русского литературного языка трудно переоценить. Она впервые внесла системный порядок в стихию языковых средств, прекратила бесконтрольное смешение церковнославянской и русской лексики и узаконила употребление русских народных элементов в определённых жанрах. Как подчёркивает исследовательница Н. В. Карева, «становление нового литературного языка происходило в непосредственной связи с утверждением новых гражданских и религиозных ценностей. Поэтому динамика языковых процессов в XVIII веке в значительной мере отразила культурные и политические изменения в русском обществе того времени».

Карамзинская революция: «новый слог» и спор архаистов с новаторами

Ломоносовская система, при всей её упорядочивающей роли, уже к концу XVIII века начала обнаруживать свою ограниченность. Теория трёх штилей закрепляла жёсткую сословную и жанровую иерархию языка, которая вступала в противоречие с потребностями развивающегося общества в единой, гибкой и демократичной литературной норме. Дальнейшее разрушение норм высокого стиля происходило уже в творчестве Г. Р. Державина и А. Н. Радищева, однако подлинная революция в этой сфере связана с именем Николая Михайловича Карамзина (1766–1826).

Карамзин и его последователи (кружок «карамзинистов») выступили с программой коренного преобразования литературного языка, получившей название «новый слог». Основные принципы этой реформы сводились к следующему: во-первых, ориентация не на церковнославянскую архаику, а на живую разговорную речь образованного дворянского общества; во-вторых, отказ от тяжеловесных, громоздких синтаксических конструкций в пользу лёгкой, изящной фразы; в-третьих, стремление выражать тонкие оттенки чувств и мыслей, для чего активно создавались новые слова, часто по образцу французских (кальки). Как отмечается в исследовательских материалах, «его слог лёгок на галльский манер, но вместо прямого заимствования Карамзин обогатил язык словами-кальками».

Карамзин ввёл в русский язык такие слова, как «промышленность», «будущность», «человечность», «общеполезный», «влюблённость», «трогательный», «занимательный», «усовершенствовать» и многие другие, без которых сегодня невозможно представить русскую речь. В основе его подхода лежало принципиально новое для того времени осознание «языка как исторической категории, возможностей его развития и совершенствования».

Однако далеко не все современники приняли карамзинские новшества. Против «нового слога» решительно выступили так называемые архаисты во главе с адмиралом и государственным секретарём Александром Семёновичем Шишковым (1754–1841). В 1803 году Шишков опубликовал трактат «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка», положивший начало знаменитой полемике «шишковистов» и «карамзинистов», или, как её обобщённо называют, спору архаистов и новаторов. Шишков, убеждённый в том, что истинный корень русского языка — церковнославянский, обрушился на карамзинистов с обвинениями в порче языка, в бездумном галломанстве и отрыве от национальных корней.

Эта полемика, длившаяся более двух десятилетий, имела огромное значение для истории языка. Как отмечает В. М. Живов, «взаимодействие светской и духовной культуры, его влияние на язык прослеживается вплоть до начала XIX в. (споры архаистов и новаторов, реформа духовного образования)». Борьба двух направлений заставила обе стороны глубже осмыслить природу национального языка, его отношения с церковнославянским наследием и западноевропейской культурой.

Пушкинский синтез: рождение современного литературного языка

Высшим итогом и гениальным синтезом всего предшествующего развития стал язык Александра Сергеевича Пушкина (1799–1837). Именно с именем Пушкина неразрывно связывается начало эпохи современного русского литературного языка, и эта оценка является общепризнанной в науке. Как пишет С. И. Даминев, «Пушкин органично объединил в своём творчестве всё лучшее, что было в национальной и мировой литературе на тот период, и сблизил литературный язык с самобытным народным языком, живой разговорной речью».

Суть пушкинского переворота заключалась в том, что поэт «навсегда стёр в русском литературном языке условные границы между классическими тремя стилями». Вместо жёсткой иерархии стилей, привязанных к жанрам, Пушкин создал и установил «многообразие стилей в пределах единого национального литературного языка». В его произведениях церковнославянизмы, русские литературные слова и разговорно-бытовые элементы перестали быть маркерами «высокого» или «низкого», а стали равноправными элементами единой художественной палитры, выбор которых диктовался не жанровым каноном, а художественной задачей. Сам Пушкин, отмечая «звучность и выразительность» собственно русского языкового материала, указывал на роль «просторечия» как на неотъемлемую часть общенационального языкового фонда.

Основополагающее значение для научного осмысления пушкинского периода в истории языка имели труды академика Виктора Владимировича Виноградова (1894/95–1969), который посвятил этой теме многочисленные исследования. Его «Очерки по истории русского литературного языка XVII–XIX веков» (1934, 3-е изд. — 1982) остаются непревзойдённым по глубине и охвату материала сводом знаний об этой эпохе. Виноградов детально проанализировал язык Гоголя, Державина, Карамзина, Крылова, Лермонтова, Пушкина, Радищева, Фонвизина и других писателей, проследив формирование литературных норм и стилей. Другим выдающимся исследователем этого периода был академик А. А. Шахматов (1864–1920), считающийся основоположником исторического изучения русского литературного языка. В его «Очерке современного русского литературного языка» (лекции 1911–1912 гг., изданы в 1925 г.) представлен краткий обзор происхождения современного русского литературного языка, рассмотрены церковнославянские элементы, диалектные влияния и заимствования в литературном языке.

Грамматическая стабилизация и кодификация

Послепушкинская эпоха (1840-е — начало XX века) стала временем дальнейшей стабилизации грамматической системы и всесторонней кодификации языковых норм. Язык развивался вширь, обслуживая всё новые сферы — науку, публицистику, литературную критику, — и одновременно закреплялся в словарях, грамматиках и нормативных руководствах.

Огромную роль в этом процессе сыграла «Русская грамматика» А. Х. Востокова (1831), которая на десятилетия стала основным нормативным руководством. В области лексикографии центральным событием стал выход «Толкового словаря живого великорусского языка» В. И. Даля (1863–1866), который зафиксировал колоссальное лексическое богатство общенародного языка, включая диалектную лексику. Деятельность Даля, как и многих других лексикографов XIX века, опиралась на программу, заложенную ещё в конце XVIII века «Словарём Академии Российской» (1789–1794), который был составлен при участии Д. И. Фонвизина, Г. Р. Державина и других литераторов и установил многие нормы словоупотребления.

Особого внимания заслуживает работа Якова Карловича Грота (1812–1893), которого современники называли «генералом от правописания». В 1873 году Грот опубликовал капитальный труд «Спорные вопросы русского правописания от Петра Великого доныне», а в 1885 году — «Русское правописание», которое «впервые систематизировало и теоретически осмыслило свод орфографических законов литературного языка». Эти руководства, при некоторой архаичности написания (Грот сохранил написание букв «ять», «фиты», «ижицы» и «i»), впервые придали русской орфографии статус официальной, узаконенной нормы и послужили отправной точкой для всей последующей орфографической деятельности.

Параллельно с официальной кодификацией шло формирование представлений о норме литературного языка в более широком смысле. В XIX столетии, как отмечают исследователи, «шёл процесс активного формирования представлений о норме литературного языка», выходили многочисленные справочники и руководства по стилистике и «правильности» речи, хотя у многих их составителей были «довольно туманные представления о норме». Трудами Н. И. Греча («Практическая русская грамматика», 1827; «Чтения о русском языке», 1840), Ф. И. Буслаева («Опыт исторической грамматики русского языка», 1858; «Историческая хрестоматия церковнославянского и русского языков», 1861), А. А. Потебни («Из записок по русской грамматике», 1874; «Мысль и язык») и многих других филологов постепенно выстраивалось научное описание русского языка в его истории и современном состоянии.

Лексический расцвет и стилистическая дифференциация

Вторая половина XIX века стала временем необычайного лексического и стилистического расцвета русского литературного языка. Развитие науки, промышленности, общественной мысли и журналистики требовало новых средств выражения, и язык стремительно обогащался. Продолжалось и развивалось пушкинское смешение стилей: в творчестве Н. В. Гоголя и писателей «натуральной школы» литературный язык активно вбирал в себя элементы городского просторечия, профессиональных диалектов, канцелярского и чиновничьего жаргона. И. С. Тургенев, И. А. Гончаров, Л. Н. Толстой, Ф. М. Достоевский, А. П. Чехов — каждый из этих мастеров вносил свой вклад в расширение выразительных возможностей языка, в освоение новых пластов лексики, в совершенствование синтаксиса и стиля.

К концу XIX века русский литературный язык предстаёт как сложившаяся, зрелая и богатейшая по своим возможностям система, способная обслуживать все коммуникативные сферы: от высочайшей поэзии и философской прозы до научного трактата и газетной передовицы. Как писал впоследствии академик С. П. Обнорский в своём труде «Русский литературный язык: Вехи истории», именно в эту эпоху окончательно оформилась та норма, которая стала основой для языка XX века.

Засим, процесс, начавшийся петровским указом о гражданском шрифте и прошедший через горнило ломоносовской систематизации, карамзинской стилистической реформы и пушкинского синтеза, завершился к началу XX столетия созданием того, что мы называем классическим русским литературным языком. Это был язык с установившимися, хотя и не лишёнными внутренней вариативности, орфографическими, грамматическими и стилистическими нормами, с богатейшим словарём и гибкой системой функциональных стилей. Именно этот язык, закреплённый в творениях великих писателей и трудах академических учёных, перешёл роковой рубеж 1917 года, чтобы уже в советскую эпоху подвергнуться новым, не менее радикальным испытаниям.

Глава 5. Русский язык на рубеже тысячелетий: от советской стандартизации к «полуанглийскому волапюку»

История русского языка в XX столетии — это повествование о двух грандиозных тектонических сдвигах, между которыми пролегла эпоха относительной, а подчас и жёсткой стабилизации. Если революция 1917 года взломала сословно-литературную иерархию и впустила в язык мощный поток просторечия, диалектизмов и советского новояза, то крушение Советского Союза в 1991 году стало началом новой, не менее бурной главы. Эта глава, охватывающая период с 1990-х годов до наших дней, характеризуется процессами, которые многие исследователи склонны описывать в терминах энтропии и редукции, а сам язык этого периода часто воспринимается его носителями как хаотичный, засорённый и деградирующий. 

Распад системы и языковой шок 1990-х годов

Конец советской эпохи ознаменовался не просто сменой политического строя, но и радикальным изменением всей языковой среды. Язык, долгое время находившийся под прессом официальной идеологии и строгой литературной нормы, внезапно обрёл свободу, граничащую с анархией. Исследователь Л. А. Холопова в своей работе «Язык как общественное явление» отмечает, что после распада Советского Союза русский язык стал стремительно терять своё прежнее значение, а языковые нормы подверглись быстрой эрозии. Эта эрозия проявилась в нескольких ключевых направлениях, которые в совокупности и создали ощущение «языкового слома».

Главным катализатором изменений стало падение «железного занавеса». Как подчёркивает в своих работах один из самых авторитетных исследователей современного русского языка, доктор филологических наук Максим Анисимович Кронгауз, «самое интересное стало происходить с русским языком после перестройки, когда рухнул „железный занавес“. Тогда к нам пришло очень много иностранных слов, а наши наоборот — стали исчезать». Этот процесс не был простым лексическим обновлением; он отражал глубочайшую трансформацию самого российского общества, которое из закрытого и идеологизированного становилось частью глобального мира. Из активного словаря стремительно уходили целые пласты советской лексики — «парторг», «несун», «соцсоревнование», — а на их место хлынул бурный поток заимствований, жаргона и новообразований.

Важнейшей вехой в осмыслении этих процессов стала коллективная монография «Русский язык в советский и постсоветский период» (2014), подготовленная О. А. Мусориной и С. Г. Сорокиной. В этом труде детально анализируются предпосылки, сущность и результаты языковых изменений в русском языке за последние сто лет, охватывая период с 1917 года по начало XXI века. Другой фундаментальной работой, позволяющей проследить динамику изменений, является коллективная монография «Современный русский язык: Активные процессы на рубеже XX-XXI веков» под редакцией доктора филологических наук Леонида Петровича Крысина (2008). В ней рассматриваются наиболее характерные процессы в лексике, семантике, грамматике и фонетике, а также в разных сферах речевой коммуникации этого переломного периода.

Три «словесные волны»: бандитская, профессиональная и гламурная

Максим Кронгауз, чья книга «Русский язык на грани нервного срыва» стала бестселлером и важнейшим документом эпохи, предложил элегантную и точную периодизацию постсоветского языкового развития. В своей работе он выделяет три последовательных «словесных волны», которые, подобно культурным цунами, накрывали русский язык в 1990-е и 2000-е годы: бандитскую, профессиональную и гламурную.

Первая, бандитская волна, была прямым следствием криминализации российского общества в 1990-е годы. Слова и выражения из уголовного арго, которые раньше были табуированы и существовали на периферии языкового сознания, внезапно вышли на авансцену публичной речи. Они заполнили экраны телевизоров, страницы газет и повседневное общение. Исследователь Борис Шапталов в своей работе «Деградация и деграданты» констатирует, что «в 1990-е годы основными источниками новых слов в русском языке стали англицизмы и блатной жаргон. Причём они вытесняли даже, казалось бы, устоявшиеся слова».

Лексика уголовного мира стремительно легитимизировалась. (Прим.: пропаганда криминального образа жизни, криминальной деятельности и криминальных групп запрещена действующим законодательством Российской Федерации; публикуемое исследование носит научно-популярный (лингвистический, социокультурный), просветительский характер). Слова «беспредел», «разборка», «наезд», «крыша», «забить стрелку», «фильтровать базар», «лох», «разводка» стали общеупотребительными. Профессор Кронгауз особо отмечает удивительную «карьеру» слова «беспредел», которое за считанные годы проделало путь из тюремного жаргона до высказываний официальных лиц. Это свидетельствовало о радикальном изменении социальной нормы: то, что раньше считалось маргинальным и недопустимым в приличном обществе, стало едва ли не стилистической доминантой эпохи.

Вслед за бандитской накатила профессиональная волна, неразрывно связанная с построением рыночной экономики. В русский язык хлынул поток терминов из сфер бизнеса, финансов, маркетинга и менеджмента: «риелтор», «дилер», «брокер», «девелопер», «промоутер», «мерчандайзер». Многие из этих слов не имели адекватных русских аналогов, другие же, напротив, вытесняли уже существующие, создавая конкурентные пары: «устройство» — «девайс», «испытание» — «тест-драйв», «представление» — «шоу», «образ» — «имидж», «послание» — «мессидж», «содержание» — «контент». Этот процесс вызывал ожесточённые споры между «пуристами» и «новаторами».

Наконец, гламурная волна, пришедшаяся на 2000-е годы, принесла с собой эстетику глянцевых журналов и потребительского общества. Язык обогатился такими словами, как «эксклюзивный», «актуальный», «культовый», «стильный», «элитный» в их новом, рекламно-потребительском значении. Эти три волны, накладываясь друг на друга, создали уникальный языковой ландшафт постсоветской России, в котором смешались криминальная феня, деловая англоязычная терминология и глянцевый новояз.

Чистая энтропийная (шизофреногенная) пена: тотальная англицизация и феномен «рунглиша»

Центральным и наиболее болезненно воспринимаемым процессом постсоветского периода стала массированная англицизация русской речи. Заимствования из английского языка происходили и раньше, но период после распада СССР стал, по признанию специалистов, «самым „богатым“ на проникновение заимствований из английского языка в русский». Если в советское время поток англицизмов был относительно узок и контролировался идеологической цензурой, то в 1990-е он превратился в полноводную реку.

Причины этого явления были комплексными. С одной стороны, существовала объективная необходимость в номинации новых реалий: вместе с рыночной экономикой в Россию пришли явления, для которых в русском языке просто не было слов, — от «Интернета» и «сайта» до «фьючерсов» и «клиринга». С другой стороны, как отмечает кандидат педагогических наук Гордей Хомич, значительную роль сыграло развитие телевидения, радио и интернет-контента, где ведущие и журналисты широко использовали заимствования, популяризируя их среди многомиллионной аудитории. 

Именно в этот период возник и получил широкое распространение термин «рунглиш» (Runglish) — гибридный язык, смесь русского и английского. Первоначально, в 2000 году, это слово использовалось российскими космонавтами для обозначения языка общения с американскими коллегами на МКС, но вскоре оно стало обозначать гораздо более масштабное явление — «пропитанный англицизмами жаргон» целого поколения молодых россиян, чей лексикон, по выражению журналистов, «имеет больше общего с MTV, чем с Пушкиным». Молодые люди в России стали приглашать своих «френдесс» на «дринк» в «паб», а тех, кто не понимает, о чём речь, называли «лузерами».

Этот процесс породил острую общественную дискуссию, напоминающую по накалу споры «архаистов» и «новаторов» начала XIX века. Обеспокоенность растущим влиянием английского языка достигла такого уровня, что правительство России объявило 2007 год «Годом русского языка». Ощущение «порчи» языка и его превращения в некий «полуанглийский волапюк», вызываюший у нормального в голове человека поистине органическое отвращение и отторжение, прочно укоренилось в массовом сознании, став одной из главных культурных тем рубежа веков.

Жаргонизация общего языка и судьба литературной нормы

Параллельно с англицизацией шёл процесс, который лингвисты называют жаргонизацией общего языка. Границы между литературным языком и различными социолектами (жаргонами, сленгами, арго) стали стремительно размываться. Это явление получило глубокое осмысление в трудах таких учёных, как Владимир Станиславович Елистратов, специалист в области риторики, семиотики и современного русского языка. Его «Словарь московского арго» (1994) зафиксировал около 8000 слов и выражений, бытовавших в столице в период с 1980 по 1994 год, став важнейшим документом эпохи языкового перелома.

Другим фундаментальным трудом в этой области стал «Толковый словарь русского общего жаргона» (1999), подготовленный коллективом авторов в составе О. П. Ермаковой, Е. А. Земской и Р. И. Розиной. Исследователи ввели и обосновали само понятие «общий жаргон» — «промежуточное языковое образование, через которое лексика социальных диалектов проникает не только в просторечие, но и в литературный язык». Этот словарь, содержащий около 450 слов, показал, что жаргон перестал быть замкнутой системой отдельных социальных групп и стал общим достоянием, активно используемым в СМИ, публичных выступлениях и повседневном общении.

Наиболее ярким проявлением жаргонизации стало проникновение в общее употребление уголовной и молодёжной лексики. Слова, ещё вчера бывшие принадлежностью криминальной субкультуры, стали появляться в речах политиков и на страницах респектабельных изданий. Молодёжный сленг, всегда существовавший как особая субкультурная форма, в эпоху Интернета приобрёл беспрецедентную скорость распространения и влияния на общий язык. Такие слова, как «тусовка», изначально бывшие достоянием субкультуры, стали общеупотребительными и стилистически нейтральными.

Особую роль в этом процессе сыграло изменение речевого этикета и стиля общения. Максим Кронгауз в своих исследованиях отмечает, что изменились даже базовые формы приветствия и прощания, обращения к людям. Появились новые формы, такие как «пока-пока» (калька с английского «Bye-bye»), а обращение по имени-отчеству в деловой среде стало восприниматься как «дурной тон». Эти, казалось бы, мелкие изменения, свидетельствовали о глубинной трансформации всей системы социальных отношений и их языкового выражения.

Интернет как катализатор деградации

Рубеж XX и XXI веков ознаменовался появлением принципиально нового фактора языкового развития, не имевшего аналогов в прошлом, — Интернета. Всемирная сеть стала не просто ещё одним каналом коммуникации, но и мощнейшим катализатором языковых изменений, создав уникальную среду, в которой письменная речь приобрела многие черты речи устной: спонтанность, неформальность, высокую скорость порождения и восприятия.

Профессор Пензенского государственного педагогического университета Василий Бондалетов, анализируя этот феномен, отмечал появление наряду с серьёзным терминологическим языком «игрового, несколько шутливого или несколько разболтанного сленга, жаргона пользующихся компьютером». И действительно, Интернет породил целую череду специфических языковых явлений, от профессионального сленга программистов до так называемого «языка падонков» (или «олбанского» языка).

Этот феномен, достигший пика популярности в середине 2000-х годов, представлял собой намеренное коверканье орфографических и грамматических норм: «аффтар» вместо «автор», «зачот» вместо «зачёт», «кросафчег» вместо «красавчик», «превед, медвед» вместо «привет, медведь». Как предупреждал Максим Кронгауз, «существует опасность, что наши дети и будут писать с ошибками», поскольку, сталкиваясь в сети с намеренно искажёнными формами, они перестают различать идиотничанье великовозрастных недорослей и норму.

Более глубокие и системные изменения в русском языке под влиянием Интернета проанализированы в монографии Г. Н. Трофимовой «Языковой вкус интернет-эпохи в России. Функционирование русского языка в Интернете: концептуально-сущностные доминанты» (2009). В этой работе выявляется ряд важных характеристик, позволяющих определить степень функционально-стилистических и системных изменений в русском языке, а также намечаются пути нормализации компьютерно-сетевого узуса. Интернет, таким образом, стал не просто источником новых слов и форм, но и мощным фактором, влияющим на саму структуру языкового сознания и на механизмы усвоения языковой нормы.

Геополитическая энтропия: сокращение ареала и смена статуса

История постсоветского периода — это история не только внутренней трансформации, но и резкого сокращения внешнего ареала распространения русского языка. Этот процесс, имеющий прямое отношение к теме «редукции и энтропии», глубоко проанализирован в статье А. Л. Арефьева в журнале «Вестник РАН» (2023). Исследование свидетельствует о в целом необратимых изменениях: после распада СССР русский язык стал активно вытесняться из системы общего образования почти во всех бывших советских республиках, получивших независимость. За минувшие 30 лет общая доля школьников, обучающихся на русском языке, сократилась на постсоветском пространстве (без учёта РФ) вдвое — с примерно 38% до 19% по сравнению с 1990/1991 учебным годом.

Эта геополитическая редукция сопровождалась драматическим сокращением самого числа носителей языка. Как сообщалось в ряде источников, «с момента распада Советского Союза мы потеряли 50 миллионов русскоязычных. Эта тенденция продолжается». В Прибалтике, Закавказье и Средней Азии русский язык из языка межнационального общения и государственного управления превратился в язык национального меньшинства, а иногда прямо запрещён в нарушение Международных конвенций о праве каждого на изучение родного языка.

Этот процесс, подробно освещённый в монографии В. М. Алпатова «150 языков и политика: 1917—2000» (2000), стал отражением общей геополитической катастрофы и привёл к значительному сужению коммуникативного пространства русского языка. Если в советское время русский язык был lingua franca для огромной территории, то теперь он оказался запертым в основном в границах Российской Федерации, что не могло не сказаться на его внутреннем развитии и на ощущении его носителями своей языковой идентичности.

К началу 2020-х годов русский язык подошёл в состоянии, которое можно описать как динамический хаос. Процессы англицизации, жаргонизации и интернетизации, наложившись друг на друга, привели к формированию того самого «полуанглийского волапюка», о котором с тревогой говорят ревнители чистоты языка. Профессиональные сообщества говорят на смеси русского и английского, где «контент» вытесняет «содержание», а «девайс» — «устройство». Молодёжная среда выработала свой собственный язык, насыщенный англицизмами и интернет-сленгом, подчас малопонятный старшему поколению. Публичная сфера, включая язык СМИ и даже официальных заявлений, допускает обороты и лексику, которые ещё тридцать лет назад показались бы вопиюще безграмотными.

Исследователи, такие как О. В. Загоровская, посвятившая свою монографию «Русский язык на рубеже XX—XXI веков: исследования по социолингвистике и лингвокультурологии», пытаются подвести итоги этого бурного тридцатилетия. А работы М. Я. Гловинской, Л. П. Крысина и других авторов коллективного труда «Современный русский язык: Активные процессы на рубеже XX—XXI веков» позволяют увидеть общую картину перемен.

История постсоветского русского языка — это, таким образом, история последовательной редукции и энтропии: от крушения советского новояза через хаос 1990-х к формированию новой, но фрагментированной и внутренне противоречивой языковой реальности. Этот процесс, описанный в трудах Кронгауза, Елистратова, Крысина, Ермаковой, Земской, Розиной, Трофимовой, Загоровской и многих других, ещё далёк от своего завершения. Язык продолжает меняться с калейдоскопической быстротой, и каким он выйдет из этого горнила перемен, предстоит судить уже следующим поколениям исследователей.

Глава 6. Анатомия пост-русского языка: структура языковой энтропии

Предыдущая глава завершилась констатацией того, что русский язык к началу 2020-х годов оказался в состоянии динамического хаоса, который многие носители описывают как превращение в «полуанглийский волапюк» или «англорусс». Однако этот хаос не является бесформенным и однородным; напротив, он обладает собственной внутренней структурой, в которой можно выделить несколько устойчивых подсистем, или субкодов, функционирующих параллельно с литературной нормой, а зачастую и вопреки ей. Каждый из этих субкодов представляет собой отдельную стадию или вектор той самой редукции и энтропии, о которой шла речь на протяжении всего нашего повествования. Анализ этих подсистем позволяет увидеть не просто «порчу» языка, но сложный, многослойный процесс трансформации, затрагивающий все уровни языковой системы: от орфографии до прагматики.

«Олбанский» (падонкаффский) язык: антинорма как апофеоз жлобстаа

Одним из наиболее ярких и причудливых феноменов постсоветской языковой эволюции стало появление так называемого «олбанского» языка, или, в иной транскрипции, «падонкаффского йезыга». Этот стиль употребления русского языка, распространившийся в Рунете в начале XXI века, представляет собой уникальный случай сознательного, программного антинормативного языкотворчества. Согласно определению, зафиксированному в энциклопедических источниках, «падонкаффский» или «олбанский» язык — это стиль употребления русского языка с фонетически почти верным, но орфографически нарочно неправильным написанием слов (так называемым эрративом), частым употреблением ненормативной лексики и определённых штампов, характерных для сленгов.

Ключевая особенность этого субкода — его принципиальная вторичность по отношению к литературной норме. Как подчёркивается в исследовании, опубликованном в «Вестнике КемГУ», «олбанский» язык представляет собой «антинорму», основанную на последовательном (или близком к таковому) отталкивании от существующего нормативного выбора написаний. Это означает, что для того, чтобы писать на жаргоне пааадонков (нужно в мааасковской манере сильно акцентировать «а»), фактически необходимо владеть существующей нормой — и сознательно, демонстративно её нарушать. А. Г. Антипов и Е. А. Штифель, исследовавшие это явление, отмечают: «Само имя феномену дали пользователи Интернета. Себя они называют падонками или олбанцами. Само появление „олбанского“ вызвало большой общественный резонанс». Было очевидно, что это просто вызывающая степень лёгкой (или не такой уж лёгкой) умственной отсталости. Многие вполне серьёзно верили, что чипсы растут на грядках и их просто собирают комбайнами кааалхозники.

Собственно языковые механизмы «падонкаффского» письма подробно описаны исследователями. Как указывает О. А. Александрова в статье «Языковые особенности современной сетевой субкультуры», для носителей этого языка характерно «намеренное нарушение норм русского языка, искажение орфографии, пунктуации, широкое использование неологизмов, речевых штампов, вульгаризмов и заимствований». Орфографические девиации носят системный характер: замена безударного «о» на «а» и наоборот, взаимозамена безударных «и», «е» и «я», написание «цц» или «ц» вместо «тс», «жы» и «шы» вместо «жи» и «ши», «чя» и «щя» вместо «ча» и «ща», использование «йа», «йо», «йу» вместо начальных «я», «ё», «ю», а также слияние слов воедино без пробела — как в знаменитом «ржунимагу».

«Пацанский» язык: криминализация и социальная маргинализация

Параллельно с виртуальной «олбанской» антинормой, но совершенно на иной социальной основе, развивался так называемый «пацанский» язык или язык гопников (слово «гопник» пришло из украинского, как «хулиган» из английского, а «бандит» из немецкого; обычно транзитом через польский). Если «падонкаффский» был порождением пассивно-агрессивного жлобства, то «пацанский» язык имел корни в криминальной субкультуре и социальном неблагополучии. Этот субкод, получивший широчайшее распространение в 1990-е годы, стал одним из главных источников той «блатной волны», о которой М. А. Кронгауз писал как о первом этапе постсоветской языковой трансформации.

Исследователи этого феномена, в частности Борис Шапталов в работе «Деградация и деграданты», прямо констатируют, что «в 1990-е годы основными источниками новых слов в русском языке стали англицизмы и блатной жаргон. Причём они вытесняли даже, казалось бы, устоявшиеся слова». При этом сами носители этого социолекта предпочитали именовать себя не «гопниками» (слово, которое часто воспринималось как унизительное), а «пацанами» или «чётким пацанами».

Словарь этого социолекта был подробно зафиксирован и проанализирован. Лингвисты отмечают, что в отличие от «олбанского», который был прежде всего ресентиментной карикатурой, вызванной ненавистью к классическому русскому языку и к культуре в принципе (ибо она требует огромных интеллектуальных усилий, тогда как «олбанский» вкорне инертен), «пацанский» язык обладал полноценной лексической, а отчасти и грамматической системой. Он функционировал как настоящий социолект, маркирующий принадлежность к определённой социальной страте и выполняющий функцию пароля «свой-чужой». Его экспансия в общий язык стала ярким свидетельством криминализации общественного сознания в постсоветский период — процесса, который составил суть первой «словесной волны» в периодизации Кронгауза.

Язык киберпространства: геймеры, компьютерщики и тролли

Третьим, и возможно, наиболее динамично развивающимся субкодом пост-русского языка, стал язык киберпространства, который, в свою очередь, распадается на несколько взаимосвязанных, но функционально различных разновидностей.

Геймерский жаргон

Наиболее изученным подтипом этого языка является игровой (геймерский) сленг. В статье Аллы Борисовны Антоновой «Языковые механизмы создания новой лексики в русском языке (на примере сленга геймеров)» даётся развёрнутое определение этого явления: «Игровой сленг представляет собой подтип компьютерного сленга, при этом является средством самовыражения, средством выражения эмоций и оценки, а также позволяет экономить время». Исследовательница подчёркивает, что игровой сленг можно разделить на два типа — глобальный и локальный: «Глобальные сленгизмы являются общими для геймеров всего мира, а локальные понятны только игрокам — носителям одного языка».

Формирование геймерского сленга происходит по нескольким продуктивным словообразовательным моделям. Как указывает Я. А. Дударев в работе «Игровой сленг в современном мире», основной массив этой лексики приходит в русский язык из английского — языка-источника игровой индустрии. В ход идут транскрипция, транслитерация, калькирование, а также метафорический перенос и языковая игра. Слова «агриться» (от англ. aggression — злиться, проявлять агрессию в игре), «нуб» (новичок, от newbie), «лайтовый» (лёгкий, от light), «забайтили» (поймали на провокацию, от bait — приманка), «ачивка» (достижение, от achievement), «спавн» (место появления, от spawn), «респаун» (возрождение персонажа, от respawn) и сотни подобных им лексем образуют полноценный функциональный стиль, понятный десяткам миллионов носителей русского языка, вовлечённых в игровую компьютерную коммуникацию.

Язык компьютерщиков

Параллельно с геймерским развивается профессиональный жаргон IT-специалистов, также в значительной степени основанный на англицизмах: «закоммитить» (внести изменения в код), «задеплоить» (развернуть программу на сервере), «заэкспортить» (выгрузить данные), «фиксануть» (исправить ошибку), «бага» (ошибка), «фича» (функция). Как отмечает профессор В. Бондалетов, наряду с серьёзным терминологическим языком здесь присутствует и «игровой, несколько шутливый или несколько разболтанный сленг, жаргон пользующихся компьютером».

Язык интернет-троллей

Особой разновидностью кибер-языка является коммуникативный стиль интернет-троллей, исследованный, в частности, Е. И. Булатовой в статье «Сетевые коммуникативные стратегии: троллинг». Автор определяет троллинг как «разновидность борьбы за социальное влияние в интернет-пространстве, основанную на провокации и манипуляции и выраженную в агрессивной форме». Булатова выдвигает важную идею о том, что интернет-тролль является «современной реализацией архетипа трикстера», а сам троллинг «продолжает традиции карнавальной смеховой культуры». Таким образом, этот субкод оказывается типологически родственным «олбанскому» языку — оба они суть проявления шутовства. Хотя если копнуть глубже, обнаружится банальный ресентимент, как обычно (скрытое недовольство собой, обида, зависть, комплексы, попытка придать себе значимости, вечная и неутолимая неудовлетворённость). По-хорошему, им бы в монастырь надобно — молиться и поститься, — но это уже поступок, а они на поступки не способны.

Лингвистические особенности троллинга были детально проанализированы в докладе А. Ф. Гамзатовой на конференции в СПбГУ. Исследовательница выделяет следующие характерные признаки: «лаконичность, отказ от признания доказательств, игнорирование обстоятельств, спонтанность и неуместность реплик (которые в интернет-среде принято называть информационными „вбросами“), снисходительный тон, направленный на унижение собеседника». Язык троллей — это не просто набор лексических средств, а целостная коммуникативная стратегия, нацеленная на провоцирование конфликта и разрушение нормального диалога с целью принизить то, чего сам ты лишён. То есть классический ресентимент.

Тотальное засилье англицизмов в СМИ

Рассмотренные выше субкоды функционируют преимущественно в сфере неформального общения, однако энтропийные процессы затрагивают и публичную, официальную сферу языка — причём, возможно, даже в большей степени. Речь идёт о тотальном засилье англицизмов в языке средств массовой информации, которое превращает публичный дискурс в малопонятный для значительной части аудитории поток.

Масштаб этого явления таков, что вызывает тревогу уже не только у лингвистов, но и у широкой общественности. В ноябре 2024 года генеральный директор общества «Знание» Максим Древаль публично выразил недовольство сложившейся ситуацией, заявив: «Безусловно, заимствования всегда есть и будут, но, когда они становятся самыми используемыми словами, вытесняют родную речь — это вызывает тревогу». Его обеспокоенность была вызвана, в частности, тем, что 11 слов, среди которых «инсайт», «вайб», «нарратив», «абьюз» и «аскеза», стали главными претендентами на звание «слово 2024 года» по версии портала «Грамота.ру».

Социологические исследования подтверждают, что эта тревога разделяется значительной частью общества. Согласно опросам, более 40% россиян негативно относятся к англицизмам, и только каждый пятый оценивает их в позитивном ключе. При этом «наиболее раздражающими англицизмами, которым готовы использовать альтернативы, опрошенные назвали: фейк, дедлайн, спам, лайк, флешбэк, селфи, фейл и фидбэк».

Однако дело не только в отдельных словах, вызывающих раздражение. Проблема заключается в том, что многие из этих заимствований являются абсолютно избыточными, вытесняя давно существующие и всем понятные русские аналоги: «Раздражает это модное нынче англоманское словечко: „мерч“, которое пытаются вставлять по любому поводу, как будто в русском языке неизвестно такое обыденное понятие как „символика“». Это же справедливо для слов «пул», «трек», «спикер», «хайп», «фейк» и многих других, которые не просто дополняют, а подменяют собой русскую лексику. В результате возникает парадоксальная ситуация, когда текст, написанный формально на русском языке, оказывается непонятен носителю этого языка без специального «перевода». Статья «Использование заимствованной лексики в СМИ» посвящена «выявлению особенностей использования иноязычных слов в российской прессе, анализу оправданности / неоправданности этого явления» и констатирует, что ключевой проблемой является «активизация заимствований» и рост количества «неоправданных заимствований» в языке СМИ.

Исследователи, такие как Т. Р. Копылова и А. Л. Истомина, на конкретных примерах (лексемы «нетворкинг» и «коворкинг») демонстрируют, что многие англицизмы воспринимаются носителями русского языкового сознания «либо как чуждый языковой элемент, либо как неологизм / модное новообразование с размытым значением». Медиадискурс, таким образом, превращается в пространство, где коммуникация систематически даёт сбои, а язык утрачивает одну из своих основных функций — быть понятным средством общения для всех членов общества.

Навязываемый язык политкорректности

Ещё одним вектором трансформации пост-русского языка, который часто воспринимается как внешнее, навязанное изменение, является язык политкорректности, затрагивающий прежде всего сферу топонимики и этнонимики. В отличие от стихийных процессов жаргонизации и англицизации, эта трансформация имеет осознанный, политически мотивированный характер, что вызывает особенно острую реакцию.

Наиболее яркими примерами этого явления служат попытки внедрения в русский язык названий «Беларусь» вместо «Белоруссия», «страны Балтии» вместо «Прибалтика», а также нормативное закрепление предлога «в» с топонимом «Украина» вместо традиционного «на». Как указывает профессор Игорь Кошкин, «активное стремление к употреблению топонима Балтия — чистая политкорректность, которая объясняется событиями, имевшими место в конце 20-го века, когда переосмысленное прошлое вспоминается со знаком минус, что тянет за собой и отношение к словам».

Аналогичная коллизия возникла и вокруг названия «Белоруссия». Использование слова «Беларусь» вместо «Белоруссии» квалифицируется некоторыми экспертами как «один из примеров языковой экспансии — требования распространить некоторые нормы правописания и произношения собственных имён в государственном языке на другие языки, что часто приводит к нарушению норм этих языков». Профессор Кошкин поясняет: «для белорусов называть свою страну „Беларусь“ — логично и правильно, таковы правила белорусского языка. Если бы мы в белорусском языке стали писать „Белоруссия“, это было бы нарушением норм белорусского языка». Однако из этого не следует, что русский язык обязан отказаться от собственной исторически сложившейся нормы.

Спор о предлогах «на Украине» / «в Украине» также лежит в плоскости столкновения языковой традиции и политической конъюнктуры. В российских СМИ, ориентирующихся на официальную позицию, последовательно употребляется традиционная форма «на Украине». Однако в среде, придерживающейся иных политических взглядов, такая форма считается «моветоном». Как отмечает Павел Лавринец, «нормы русского языка вообще достаточно консервативны и меняются медленно», и «в противоречие с нормами вступают политические принципы». Именно это столкновение языковой инерции и политической воли создаёт ту напряжённую ситуацию «войны названий», которая стала характерной приметой постсоветского языкового ландшафта.

Другие формы и общая картина энтропии

Помимо пяти основных субкодов, описанных выше, в пост-русском языковом пространстве можно выделить и иные векторы трансформации. Сюда относится рекламный новояз с его нарочитой гиперболизацией и варваризацией («эксклюзивный», «культовый», «элитный»), язык социальных сетей с его клиповым синтаксисом и визуализацией смыслов (смайлики, мемы, эмодзи), язык официально-деловой сферы, мутировавший в сторону предельной бюрократизации и перегруженный англицизмами («дедлайн», «кофе-брейк», «тимбилдинг»), а также язык молодёжных субкультур, постоянно генерирующий новые идиомы и лексические единицы.

Общей чертой всех этих подсистем является их центробежный характер по отношению к литературной норме. Каждая из них, будь то «олбанский» язык с его антиорфографией, «пацанский» с его криминальной лексикой, геймерский сленг с его тотальной англизацией или политкорректный новояз с его переименованием реальности, представляет собой шаг в сторону от единого, кодифицированного литературного стандарта. Именно эта центробежная динамика и описывается нами как энтропия языка — процесс нарастания хаотичности, неупорядоченности и фрагментации некогда единой системы. Русский язык, некогда скреплённый трудами Ломоносова и Пушкина, инволюционирует (идёт в обратную сторону от эволюции), двигаясь куда-то в допетровскую эпоху, распадаясь на множество слабо связанных друг с другом идиомов, каждый из которых обслуживает свою социальную или виртуальную страту. Язык Церкви — один, язык бытовой — совершенно другой, язык власти — совершенно свой, а молодёжь говорит своим, только им понятным языком. И всё это на фоне каких-то англоманьяков в бизнесе и СМИ, которых вообще понять невозможно, как будто они все понабежали из Оксфорда и соревнуются в своём говорке. Это неинтересно и экзотично.

Глава 7. Хроника противостояния энтропии: проекты и указы по защите русского языка (1991 – 2026)

Естественно, этот, пардон за выражение, «дурдом» очевиден более чем. Некоторые воззвания к Сталину имеют некоторый резон. Иначе говоря, без государственного регулирования обойтись уже нельзя. Это далеко не частные моменты, это опасный и нездоровый тенденциозис. Как это по-русски? Предрасположение. Чем размашистей и звучнее, тем лучше, да. Естественно, нельзя требовать от каждого «дисциплины ума», как то постулировал Фридрих Вильгельм Ницше. Это тяжёлый и глубоко индивидуальный выбор. Невозможна и цензура, которая прямо запрешена Конституцией нашего государства (ст. 29, п. 5), а также вмешательство в деятельность СМИ. Но речь идёт о том, что язык определяет культуру, а культура даёт ценности и определяет будущее. Лучшие умы создавали язык литературы, поэзии и духовности не в виде фетиша, а для создания смыслов для своего и будущих поколений. Этим, как утверждали теологи, человек отличается от животного, у которого нет памяти. Как совершенно справедливо сказал наш Президент (пересказ): «Учёные говорят, что могут дать здоровую жизнь на 120 лет, но возникает вопрос — а жить ради чего?». Этот вопрос и является ключевым.

Альзо! История попыток остановить языковую энтропию, описанную в предыдущих главах, представляет собой хронику осознания государством и обществом угрозы, нависшей над русским языком после распада СССР. Это летопись законотворческих инициатив, президентских указов, правительственных программ и общественных движений, которые, сменяя друг друга, пытались возвести барьеры на пути разрушения языковой нормы. Хронологический обзор этих усилий позволяет увидеть, как менялось понимание проблемы и инструменты её решения.

Предпосылки: Законодательный фундамент (1991–1993)

Первые шаги по правовой защите русского языка были сделаны ещё до формального распада Советского Союза. Закон СССР от 24 апреля 1990 года «О языках народов СССР» впервые на союзном уровне придал русскому языку статус официального. Это было принципиально важное решение, которое, однако, не могло остановить центробежные процессы в национальных республиках.

С обретением Россией независимости возникла необходимость в создании собственной законодательной базы. Уже 25 октября 1991 года был принят Закон РФ № 1807-I «О языках народов Российской Федерации». Этот документ, действующий и поныне, закрепил ключевой принцип: «Государственным языком Российской Федерации на всей ее территории является русский язык», одновременно гарантируя «равные права всех языков народов Российской Федерации на их сохранение и развитие».

Кульминацией этого начального этапа стало принятие 12 декабря 1993 года Конституции Российской Федерации, статья 68 которой провозгласила: «Государственным языком Российской Федерации на всей ее территории является русский язык». Эта конституционная норма стала фундаментом, на котором в последующие десятилетия выстраивалось всё здание государственной языковой политики.

Первая декада: Институты и программы (1995–1999)

Осознав необходимость перехода от деклараций к практическим действиям, государство приступило к созданию специализированных институтов. Первым из них стал Совет по русскому языку при Президенте Российской Федерации, учреждённый Указом Президента от 7 декабря 1995 года № 1221, который был призван осуществлять «рассмотрение вопросов» и подготовку предложений в области языковой политики.

В развитие этого решения 23 июля 1996 года Постановлением Правительства РФ № 881 была утверждена первая Федеральная целевая программа «Русский язык», разработанная во исполнение президентского указа. Её основными целями были объявлены «духовное возрождение и обновление России», что свидетельствовало о понимании связи между состоянием языка и состоянием общества. Программа стала организационной основой для финансирования конкретных мероприятий по поддержке русского языка.

31 декабря 1997 года Постановлением Правительства № 1674 был создан Совет по русскому языку при Правительстве Российской Федерации — ещё один совещательный орган, призванный координировать языковую политику на правительственном уровне. Этот совет, впоследствии реорганизованный Постановлением Правительства от 17 января 2000 года № 41, стал важной площадкой для обсуждения и выработки решений в языковой сфере.

Вторая декада: Систематизация и экспансия (2000–2009)

Начало нового тысячелетия ознаменовалось активизацией законотворческой деятельности. В марте 2001 года группа депутатов Госдумы во главе с Каадыр-оолом Бичелдеем внесла в нижнюю палату законопроект «О русском языке как государственном языке РФ». Этот законопроект прошёл долгий путь согласований и обсуждений.

Параллельно продолжалась работа по программно-целевому финансированию. Постановлением Правительства от 27 июня 2001 года № 483 была утверждена Федеральная целевая программа «Русский язык» на 2002–2005 годы, на реализацию которой из бюджетных и внебюджетных источников было выделено 80 миллионов 470 тысяч рублей. Программа была нацелена на «обновление языковой политики» и составление «среднесрочных и краткосрочных программ разных уровней».

Итогом многолетней законодательной работы стало принятие 1 июня 2005 года Федерального закона № 53-ФЗ «О государственном языке Российской Федерации». Этот закон, направленный на «обеспечение использования государственного языка Российской Федерации на всей территории Российской Федерации» и «защиту и развитие языковой культуры», стал центральным элементом правового регулирования языковой сферы.

Вслед за этим была принята следующая программа: Постановлением Правительства от 29 декабря 2005 года № 833 утверждена ФЦП «Русский язык (2006–2010 годы)», которая стала «организационной основой решения проблемы применения государственного языка и языков народов Российской Федерации».

Важнейшим институциональным событием этого периода стало создание 21 июня 2007 года Указом Президента РФ № 796 фонда «Русский мир». Целями фонда были провозглашены «популяризация русского языка, являющегося национальным достоянием России и важным элементом российской и мировой культуры», а также «поддержка программ изучения русского языка за рубежом». Фонд «Русский мир» стал мощным инструментом «мягкой силы», продвигающим русский язык и культуру за пределами России.

Третья декада: Консолидация и новые вызовы (2010–2019)

В 2010-е годы государственная языковая политика столкнулась с новыми вызовами, связанными с цифровизацией и глобализацией. В ответ на эти вызовы была продолжена практика программно-целевого планирования. Постановлением Правительства от 20 июня 2011 года № 492 была утверждена ФЦП «Русский язык» на 2011–2015 годы, направленная на «укрепление государственности, поддержку российской культуры и русского языка» и «расширение содействия соотечественникам, проживающим за рубежом».

Ключевым событием середины десятилетия стало создание 9 июня 2014 года Указом Президента РФ № 409 Совета при Президенте Российской Федерации по русскому языку. Новый совет, который возглавил советник президента по культуре Владимир Толстой, был призван обеспечить «развитие, защиту и поддержку русского языка как государственного языка Российской Федерации». Его создание ознаменовало переход языковой политики на более высокий, президентский уровень координации.

Продолжалось и программное финансирование: Постановлением Правительства от 20 мая 2015 года № 481 была утверждена ФЦП «Русский язык» на 2016–2020 годы, целью которой стало «развитие всестороннего применения, распространения и продвижения русского языка как фундаментальной основы гражданской самоидентичности, культурного и образовательного единства многонациональной России».

Четвёртая декада: Мобилизация и системная защита (2020–2026)

Период с 2020 по 2026 год стал временем наиболее интенсивной и системной работы по защите русского языка. Этому способствовали как внешнеполитические факторы, так и внутреннее осознание необходимости решительных мер.

Первый мощный импульс был задан конституционной реформой 2020 года, которая внесла изменения в статью 68 Конституции РФ. В новой редакции государственным языком Российской Федерации был провозглашён «русский язык как язык государствообразующего народа, входящего в многонациональный союз равноправных народов Российской Федерации». Эта формулировка стала фундаментом для всех последующих законодательных инициатив.

Следующим шагом стало усиление борьбы с иностранными заимствованиями. 28 февраля 2023 года был подписан Федеральный закон № 52-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон "О государственном языке Российской Федерации"», направленный на защиту русского языка от «чрезмерных иностранных заимствований». Закон ввёл положения о нормативных словарях, справочниках и грамматиках, фиксирующих нормы современного русского литературного языка, обязательные для соблюдения в ряде официальных сфер. В развитие этого закона 1 июля 2023 года Постановлением Правительства № 1092 был утверждён порядок формирования и утверждения списка таких нормативных словарей.

22 апреля 2024 года был принят Федеральный закон № 93-ФЗ, вносящий дальнейшие изменения в закон «О государственном языке Российской Федерации», который вступил в силу с 1 января 2025 года. Детали этого закона касались дальнейшего уточнения сфер обязательного использования государственного языка.

2025 год стал поистине переломным. 17 июня 2025 года Государственная Дума приняла во втором и третьем чтениях закон «О защите русского языка» (подписан Президентом 24 июня 2025 года), который был призван «сформировать в России национально ориентированную среду» и ограничить использование «англицизмов и иностранных слов на всей территории РФ». Закон предписывал, что с марта 2026 года «вывески, указатели и информационные таблички в магазинах и общественных местах должны быть написаны на русском языке». Он также требовал, чтобы надписи на русском и иностранном языках были идентичными «не только по содержанию и оформлению, но и по размеру».

Венцом этой законодательной активности стало утверждение 11 июля 2025 года Указом Президента РФ № 474 «Основ государственной языковой политики Российской Федерации». Этот документ стратегического планирования был направлен на «сохранение, развитие и поддержку русского языка, государственных языков республик Российской Федерации и других языков народов Российской Федерации», а также на «продвижение русского языка в мире». Как отметила на расширенном заседании Совета в ноябре 2025 года его председатель Елена Ямпольская, «этот стратегический документ определяет ключевые цели, принципы, задачи и направления государственной политики в языковой сфере».

Наконец, в 2026 году президентская активность в языковой сфере достигла нового уровня. 3 февраля 2026 года Президент РФ утвердил Перечень поручений по вопросам развития и поддержки русского языка как государственного языка Российской Федерации и языков народов России. Среди ключевых поручений было предписание «подготовить предложения о введении в российских вузах дисциплины "Русский язык как государственный"» со сроком исполнения до 1 сентября 2026 года, а также «увеличить количество часов, отводимых на изучение русского языка и литературы в школах».

14 апреля 2026 года Указом Президента № 257 были внесены изменения в состав Совета по реализации государственной политики в сфере поддержки русского языка и языков народов России, а также утверждён состав его президиума, что свидетельствовало о продолжающейся организационной настройке всей системы управления языковой политикой.

Таким образом, за три с половиной десятилетия, прошедших после распада СССР, российское государство прошло путь от фрагментарных попыток сохранить языковое единство до создания целостной, многоуровневой системы правовых, институциональных и программных механизмов, призванных противостоять языковой энтропии. Эффективность этих механизмов покажет время, однако сам масштаб предприятых усилий свидетельствует о том, что проблема сохранения и развития русского языка была осознана на самом высоком уровне как вопрос национальной безопасности и культурного суверенитета.

Постскриптум (зачёркнуто) Послесловие

Завершая очерк, будет уместно остановиться на инициативе, которая на первый взгляд кажется частным педагогическим экспериментом, но по своей глубинной сути является попыткой навести мосты через ту самую «энтропийную пропасть», что разверзлась между современным русским языком и его корнями. Речь идёт о введении в некоторых регионах России тестового режима изучения церковнославянского языка в общеобразовательных школах. Это решение — не просто возвращение в программу ещё одного предмета, это попытка восстановить разорванную в XX веке связь времён, напомнить языку о его сакральном измерении, а человеку — о его культурном коде.

Истоки молчания: почему мы разучились слышать?

Для того чтобы оценить всю глубину и неоднозначность этого шага, необходимо осознать, с каким явлением мы имеем дело. В обыденном сознании церковнославянский язык часто предстаёт как нечто архаичное, «мёртвое» и непонятное. Однако это глубокое заблуждение. Церковнославянский — это не разговорный язык, а язык богослужения и высокой книжности, сакральный литургический язык, созданный святыми Кириллом и Мефодием для общения с Богом и возвышенный над мирской суетой. На протяжении веков он выполнял на Руси уникальную, цементирующую роль, являясь первым литературным языком славян и служа основой для формирования всей русской «книжности». Лесков в классическое время и даже в XX-в веке Бунин в литературе и Кедрин в поэзии (все трое — в обязательной школьной программе) пытались сохранить тон и даже отчасти лексику этого языка.

Именно на церковнославянском языке, а не на бытовом древнерусском, создавалась вся высокая литература и философия. Более того, по оценкам учёных, остаток церковнославянской фонетики, морфологии и лексики составляет до 10% современного русского литературного языка, что делает его незримым «генетическим кодом» нашей речи. Такие привычные нам слова как «жизнь», «надежда», «просвещение» — суть церковнославянизмы.

Однако эта преемственность была насильственно прервана. До Октябрьской революции 1917 года церковнославянский язык был обязательным предметом во всех школах Российской империи, обеспечивая передачу многовекового культурно-духовного опыта. Большевистский переворот, по мнению многих экспертов, сознательно «ломал идентичность русского народа», запретив его преподавание. В результате за одно столетие из «обязательного» он превратился в «маргинальный», а общество накопило критическую массу непонимания не только богослужения, но и самой логики развития родного языка.

Контуры пилотного проекта: факультатив как поиск формы

Инициатива, о которой идёт речь, — это не спонтанное решение, а результат многолетнего вызревания идеи в экспертной, церковной и педагогической среде. На протяжении 2010-х и 2020-х годов с предложениями о возвращении церковнославянского языка в школу выступали такие авторитетные фигуры, как ректор МГУ Виктор Садовничий, глава Российской академии образования Людмила Вербицкая, а также представители Русской Православной Церкви. В профессиональном сообществе проходили многочисленные конференции, посвящённые «Роли церковнославянского языка в образовании и воспитании», где обсуждались методики его преподавания на разных ступенях образования.

На данный момент «пилот» носит преимущественно факультативный, тестовый характер. Учебные планы, как, например, программа «Классической гимназии-пансиона Свято-Алексиевской Пустыни» (Ярославская область, 2025-2026 учебный год), предполагают 1 час в неделю (34 часа в год) для 5-7 классов. Целеполагание этих уроков принципиально отличается от стандартного языкового курса. В требованиях к выпускникам акцент сделан не на заучивании правил, а на умении читать и эстетически воспринимать текст, на овладении каллиграфией, а также на способности находить и объяснять евангельские контексты в образной системе русской классической литературы. Этот подход полностью созвучен идеям, которые разрабатывали и продолжают отстаивать ведущие методисты, включая Н. П. Саблину и создателей образовательной системы «Русская классическая школа».

Лингвистический ренессанс: грамотность без зубрёжки

Перспективы этого новшества можно разделить на несколько магистральных направлений. Первое и, пожалуй, самое прагматичное — это повышение уровня практической грамотности. Парадоксально, но изучение «мёртвого» языка способно реанимировать чувство языка живого. Многие лингвисты и учителя-практики отмечают, что знание основ церковнославянской грамматики даёт ребёнку ключ к пониманию того, почему современный русский язык устроен так, а не иначе.

Поскольку церковнославянский сохранил архаичные формы, такие как звательный падеж, двойственное число и сложную систему прошедших времён, его изучение естественным образом «достраивает» в сознании ребёнка недостающие звенья языковой эволюции. Это переводит многие правила русской орфографии из разряда «исторических исключений» в разряд стройной системы, понятной благодаря своей исторической обусловленности. Кроме того, церковнославянский язык служит уникальным мостом ко всем славянским языкам, выполняя функцию, аналогичную роли латыни для романской группы. 

Культурный иммунитет против волапюка

Второе и, вероятно, самое важное направление — это восстановление культурного иммунитета. Исследователи и педагоги, ратующие за введение церковнославянского, рассматривают его как мощнейшее противоядие от той «энтропии» и бездумной англизации, о которой мы подробно говорили на протяжении всего очерка. Церковнославянский язык объёмлет в себе огромный корпус текстов, образов и смыслов, которые в течение столетий структурировали мышление русского человека.

Возвращение ему места в школе — это не механическое добавление нагрузки, а восстановление разорванной духовной вертикали. Оно способно помочь подрастающему поколению выработать стойкую языковую иерархию, где наряду с функциональными «девайсами», «хайпами» и «фейками» существует пространство высокого штиля. Это не только инструмент сохранения чистоты языка, но и способ передачи «культурного опыта от древнейших времен до сегодняшнего дня», на котором зиждется идентичность народа. Речь идет о формировании ценностного суверенитета, о котором в последние годы говорят на уровне государственной стратегии.

Синтез вместо редукции

Подводя черту под этим послесловием, стоит сказать, что пилотный проект по введению церковнославянского языка в формате одного урока в неделю представляет собой (обратите внимание, судари и сударыни: представляет собой, а не «из себя», как подаётся малограмотными товарищами в СМИ с их шизофреническим испугом перед словом «последний», которое они всегда заменяют на «крайний» (хотя по здравому уму слово последний относится ко времени (в «последний раз», «последняя чарка»), а крайний — к пространству («крайний дом», «крайний в очереди»)), не говоря уж про in masse), если не ударяться в необоснованный оптимизм, несомненный шаг вперёд. 

Станет ли этот «тест» в 2026 году началом полноценного возвращения языка Кирилла и Мефодия в общую школу, покажет время. Однако тот факт, что государство и Церковь вновь обращаются к этому пласту культуры как к потенциальному источнику исцеления от «полуанглийского волапюка», симптоматичен. В истории русского языка, полной драматических разрывов и «энтропийных провалов», это благое начинание даёт надежду на то, что наша речь способна не только редуцироваться до набора сетевых мемов, но и возрождаться через прикосновение к своим высшим, сакральным истокам. А это, несомненно, самое важное для всех поколений, и не только России или Европейской цивилизации в целом, но и мира.

Дополнение. Сохранение и защита языков народов России: меры и инициативы (1991–2026)

Защита и сохранение языков народов России — это многогранный, непрерывный процесс, выходящий далеко за рамки судьбы одного, пусть и государствообразующего, русского языка. Он представляет собой сложную, развивающуюся систему правовых, институциональных и технологических мер, направленных на поддержание уникального языкового многообразия страны.

Правовой фундамент и стратегическое планирование

Краеугольным камнем всей системы защиты языкового многообразия в России является Закон РФ от 25 октября 1991 г. N 1807-I «О языках народов Российской Федерации». Этот документ не только закрепил статус русского языка как государственного на всей территории страны, но и провозгласил фундаментальный принцип: «Государство признает равные права всех языков народов Российской Федерации на их сохранение и развитие. Все языки народов Российской Федерации пользуются поддержкой государства». Закон также предоставил республикам в составе РФ право устанавливать свои государственные языки и гарантировал гражданам право на свободный выбор языка общения, воспитания и обучения.

Дальнейшее развитие этот принцип получил в Конституции Российской Федерации, статья 68 которой гарантирует всем народам России право на сохранение родного языка и создание условий для его изучения и развития. На протяжении десятилетий принимались различные государственные программы, направленные на поддержку языков.

Кульминацией стратегического планирования стало подписание Президентом России 11 июля 2025 года Указа № 474 «Об утверждении Основ государственной языковой политики Российской Федерации». Этот документ является актом стратегического планирования, который направлен на сохранение, развитие и поддержку не только русского языка, но и «государственных языков республик Российской Федерации и других языков народов Российской Федерации». Основы определяют цели, принципы и задачи государственной языковой политики, а также инструменты и механизмы ее реализации.

Этот документ закрепил три магистральных направления работы государства:

   Сохранение и развитие русского языка.

   Сохранение, поддержка и развитие языков республик и народов РФ.

   Продвижение и укрепление позиций русского языка в мире.

Институты и образовательные инициативы: от учебников до «Института родных языков»

Реализация государственной языковой политики опирается на сеть специализированных учреждений. Ключевую роль здесь играет Федеральный институт родных языков народов Российской Федерации (ФИРЯ), который является ведущей экспертной организацией федерального уровня в сфере этнокультурного образования. Его целями являются содействие сохранению языкового и этнокультурного разнообразия, развитие научной и инновационной деятельности в сфере преподавания родных языков, а также методическое обеспечение системы образования.

Под руководством ФИРЯ ведется масштабная работа по обновлению содержания образования. Только в 2025 году институт разработал 40 федеральных рабочих программ для изучения в школах языков и литературы народов России. Эти программы, созданные с учётом лучших региональных практик, охватывают самые разные языки — от крупных, таких как коми и чувашский, до редких, например, тофаларский и корякский. Эта работа ведется в рамках общей задачи, поставленной Президентом, по созданию единой линейки учебников по государственным языкам республик РФ.

Масштаб этой деятельности сложно переоценить. Сегодня более 3,5 миллиона детей в школах, детских садах и системе дополнительного образования изучают 75 языков народов России. Развиваются полилингвальные модели обучения, а преподавание государственных языков республик расширяется. Как подчеркивает Эсет Бокова, руководитель Федерального института родных языков, цель этой системной работы — «обеспечить устойчивое развитие языков народов России в едином образовательном пространстве страны и создать условия для их полноценного изучения на всех уровнях образования».

Феномен Дагестана: «гора языков» как лаборатория языковой политики

Опыт Республики Дагестан является уникальным не только в российском, но и в мировом масштабе. В республике, где проживают представители более 30 этносов, исторически сложилась ситуация невероятного языкового многообразия. Это позволило закрепить в Конституции Дагестана положение о том, что письменные языки всех 14 республикообразующих народов, наряду с русским, являются государственными.

Однако языковая палитра Дагестана гораздо богаче 14 официальных языков. В республике функционирует 14 литературных и 18 бесписьменных языков. По данным ЮНЕСКО, 25 языкам на территории Дагестана грозит исчезновение; на некоторых из них говорят всего несколько тысяч или даже сотен человек.

Осознавая остроту проблемы, руководство республики предпринимает активные шаги. Был разработан и принят закон «О языках народов Дагестана», который устанавливает общие принципы языковой политики, гарантии свободного развития и использования языков. Как отмечал глава Дагестана Рамазан Абдулатипов, «на аварском языке родной язык означает "молочный язык", то есть "язык молока твоей матери"», подчеркивая сакральную важность сохранения этой связи.

В республике реализуются государственные программы по изучению языков, а количество официальных языков продолжает расширяться за счет придания статуса бесписьменным языкам. Эта работа координируется с федеральным центром в рамках Национального организационного комитета по подготовке и проведению Международного десятилетия языков коренных народов.

Цифровое возрождение: поддержка языков народов России с помощью нейросетей

Одним из самых современных и многообещающих направлений является цифровизация языков народов России. Логика этих усилий проста: «Чтобы язык продолжал жить, он должен звучать не только в семьях и школах, но и в смартфонах, поисковых системах и нейросетях». Государство, бизнес и научное сообщество объединили усилия для создания равных условий для всех языков в цифровом пространстве.

Центральным проектом в этой области стало наполнение «Яндекс.Переводчика» языками народов России. Эта работа, стартовавшая в 2023 году и координируемая Федеральным агентством по делам национальностей (ФАДН), уже принесла значительные результаты. В сервис уже интегрированы более 10 новых языков, включая тувинский, коми, мокшанский, эрзянский, бурятский и мансийский. Сегодня «Яндекс.Переводчик» способен переводить с 18 языков народов России. Более того, для башкирского, марийского и чувашского языков внедрены технологии синтеза и распознавания речи, а для мансийского языка был собран корпус в 146 тысяч параллельных предложений, что позволило обучить нейросетевую модель машинного перевода, качество которого было признано высоким Институтом языкознания РАН.

Параллельно реализуется не менее амбициозный проект с использованием искусственного интеллекта. С 2025 года Дом народов России совместно с ПАО «Сбербанк» начал обучение нейросети GigaChat языкам народов России. В проекте задействовано 17 субъектов РФ, ведется работа над 20 языками, включая татарский, якутский, чеченский и лезгинский. Это позволит пользователям в будущем общаться с искусственным интеллектом на родном языке.

Международное десятилетие и атлас исчезающих языков

Важным катализатором всей этой работы стало Международное десятилетие языков коренных народов (2022–2032), объявленное Генеральной Ассамблеей ООН. В России был создан Национальный организационный комитет, который утверждает и координирует все мероприятия, направленные на сохранение и развитие языков коренных народов страны. В рамках этого десятилетия Правительством РФ был утвержден и впоследствии скорректирован план основных мероприятий, который, в частности, предусматривает разработку машинных переводчиков для языков коренных народов.

Одним из знаковых проектов, реализованных в рамках этого десятилетия, стал «Интерактивный атлас коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока: языки и культуры». Этот уникальный цифровой проект, созданный при поддержке РГГУ, ФАДН и Ассоциации коренных малочисленных народов, объединяет информацию о 40 коренных народах и 51 языке. На сайте атласа можно не только прочитать об истории и культуре народов, но и услышать, как звучат редкие языки из уст самих носителей. Проект носит просветительский характер и призван сделать знания о языковом наследии доступными для самой широкой аудитории.

Региональные инициативы и точечная поддержка

Помимо федеральных программ, активную работу по сохранению языков ведут и сами регионы. Их опыт показывает, что успех часто зависит от адресной, точечной поддержки. Например, в Республике Алтай, где в 2026 году на развитие и сохранение алтайского языка будет направлено более 36 млн рублей, эти средства пойдут на оснащение кабинетов алтайского языка в школах, оформление навигации на двух государственных языках и целевую поддержку будущих учителей. Для сравнения, еще несколько лет назад эта сумма составляла лишь 5 млн рублей.

В Республике Саха (Якутия) на регулярной основе проходят форумы и конференции, посвященные будущему родных языков коренных малочисленных народов Севера. По итогам этих встреч вырабатываются практические рекомендации по сохранению языков. В Югре завершился Всероссийский съезд преподавателей родных языков, собравший 500 участников, представлявших 20 народов, где обсуждались планы работы до 2036 года.

Особое внимание уделяется самым уязвимым — языкам коренных малочисленных народов. За последние два года в России были разработаны оригинал-макеты 25 учебников для изучения этих языков. Реализуются проекты по созданию условий для изучения языков, находящихся на грани исчезновения, таких как тубаларский в Республике Алтай. В научной среде также ведутся масштабные исследования: например, проект Сибирского отделения РАН охватывает культуры семи коренных этносов Сибири и Дальнего Востока.

Заключение

Таким образом, от фундаментального закона 1991 года до высокотехнологичных проектов по интеграции редких языков в нейросети — государство, общество и наука ищут и находят новые способы противостоять языковой энтропии. Уникальный опыт Дагестана, где сосуществуют десятки языков, успехи в цифровизации и кропотливая работа по созданию учебников для малочисленных народов показывают, что вопрос поддержки языкового многообразия решаем, бо является национальным достоянием и историко-культурным наследием, которое необходимо сохранить для будущих поколений.