Догерманский субстрат. Краткий очерк

Глава 1. Лексика неиндоевропейского происхождения в германских языках: систематический обзор

Гипотеза догерманского субстрата занимает особое место в сравнительно-историческом языкознании германской группы. Она постулирует, что значительная часть лексического фонда прагерманского языка, а следовательно и всех его дочерних ветвей, восходит не к общеиндоевропейскому наследию, а к одному или нескольким языкам, на которых говорило доиндоевропейское население Северной и Центральной Европы. Согласно оценкам, впервые предложенным немецким лингвистом Зигмундом Файстом в 1910 году и развитым в его работе 1932 года, около трети прагерманского словаря имеет неиндоевропейское происхождение. 

Методологической основой для выделения предположительно субстратных слов служит отсутствие убедительных индоевропейских этимологий при одновременном наличии данных лексем во всех или большинстве германских языков. Исследователи, в частности Джон А. Хокинс, обращают внимание на то, что такие слова концентрируются в определённых семантических полях — мореплавание, война и оружие, животный и растительный мир, общественные институты, что само по себе считается аргументом в пользу субстратного происхождения: как правило, именно в этих сферах язык пришельцев заимствует лексику у автохтонного населения. 

Мореплавание и навигация

Морская лексика традиционно считается одним из главных оплотов субстратной гипотезы. Аргументация строится на том, что носители индоевропейского праязыка, согласно господствующей курганной теории, обитали в степях Причерноморья и не были знакомы с морем в той степени, в какой с ним столкнулись мигрировавшие на север Европы прагерманцы. Поэтому вполне ожидаемо, что базовая морская терминология была заимствована у местного населения, тысячелетиями осваивавшего побережья Балтики и Северного моря.

Английское sea, немецкое See, голландское zee, датское sø и исландское sjór не имеют надёжных параллелей в других индоевропейских языках. Латинское mare, греческое θάλασσα и славянское море восходят к совсем иным корням. Аналогичным образом обстоит дело со словом ship/Schiff/schip/skib/skip: ни латинское navis, ни греческое ναῦς не демонстрируют с ним этимологического родства. Русское чёлн, приводимое в фрических сравнительных таблицах, также не является когнатом германских форм.

Целый ряд других морских терминов также подозревается в субстратном происхождении: keel/Kiel/kiel/køl/kjölur (киль), steer/steuern/sturen/styre/stýra (управлять судном), sail/segeln/zeilen/sejle/sigla (парус, плавать под парусом), strand/Strand/strand/strönd (берег, пляж), ebb/Ebbe/eb/ebbe/efja (отлив). Все эти слова объединяет отсутствие индоевропейских когнатов за пределами германской группы. Показательно также, что названия сторон света в германских языках — north, south, east, west (нем. Norden, Süden, Osten, Westen) — также не находят прямых соответствий в других индоевропейских языках, что может указывать на их усвоение от народа, исконно населявшего североевропейский регион.

Война и оружие

Военная лексика составляет вторую по значимости группу предположительно субстратных слов. В неё входят базовые термины, обозначающие основные виды оружия и защитного снаряжения: sword/Schwert/zwaard/sværd/sverð (меч), shield/Schild/schild/skjold/skjöldur (щит), helm/Helm/helm/hjelm/hjálmur (шлем), bow/Bogen/boog/bue/bogi (лук). Латинские эквиваленты gladius, scutum, galea, arcus и греческие ξίφος, ασπίς, κράνος, τόξον этимологически не связаны с германскими формами. Интерес представляет и слово knight/Knecht, которое в современном английском обозначает рыцаря, а в немецком сохранило значение «слуга, батрак»: его этимология также остаётся спорной.

Животные и рыбы

Названия животных и рыб образуют ещё одну категорию, в которой концентрация слов без ясных индоевропейских корней необычно высока. Среди них: eel/Aal/aal/ål/áll (угорь), carp/Karpfen/karper/karpe/karfi (карп), calf/Kalb/kalf/kalv/kálfur (телёнок), lamb/Lamm/lam/lam/lamb (ягнёнок), bear/Bär/beer/bjørn/björn (медведь), stork/Storch/stork/stork/storkur (аист).

Особого внимания заслуживает слово bear. В индоевропейских языках название медведя часто подвергалось табуированию: исходный корень h₂r̥tḱos (ср. лат. ursus, греч. ἄρκτος) был заменён описательными эвфемизмами. В германских языках используется слово, буквально означающее «бурый» (от прагерманского berô), что само по себе не обязательно указывает на субстрат, но отсутствие точных аналогов в других ветвях индоевропейской семьи заставляет некоторых учёных подозревать здесь заимствование. Что касается рыб, Файст ещё в 1914 году отмечал, что названия рыб, за исключением Lachs (лосось) и Walfisch (кит), не имеют индоевропейских параллелей, что подтверждает гипотезу об их субстратном происхождении.

Сельское хозяйство и быт

Так называемая «земледельческая» гипотеза субстрата, разработанная Гуусом Крооненом и другими представителями Лейденской школы, связывает определённый пласт германской лексики с языком или языками населения культуры линейно-ленточной керамики — первой земледельческой культуры Центральной Европы. Ключевыми лингвистическими маркерами этого слоя считаются префикс *-a* и суффикс *-it-, которые позволяют выделить такие слова, как arwīt (горох) и gait (коза).

К этой категории примыкает обширный пласт бытовой лексики, куда входят такие основополагающие слова, как house/Haus/huis/hus/hús (дом), drink/trinken/drinken/drikke/drekka (пить), bone/Bein/been/ben/bein (кость), wife/Weib/wijf/viv/víf (жена, женщина), hand/Hand/hand/hånd/hönd (рука), blood/Blut/bloed/blod/blóð (кровь), earth/Erde/aarde/jord/jörð (земля) и многие другие. Все эти слова употребляются повседневно, однако их индоевропейские этимологии либо отсутствуют, либо остаются предметом дискуссий. Скажем, для wife предлагалась связь с тохарским B kwipe (вульва) от реконструированного корня *gʷíh₂bʰo-, но эта версия не получила широкого признания.

Общественные институты

Слова, обозначающие социальные институты и статусы, также подозреваются в субстратном происхождении: king/König/koning/konge/konungur (король, вождь), knight/Knecht (рыцарь, слуга), thing/Ding/ding/ting/þing (вещь; собрание, тинг). Последнее особенно интересно: в германских языках это слово обозначало народное собрание, а затем приобрело значение «вещь, предмет», что представляет собой уникальное семантическое развитие, не имеющее аналогов в других индоевропейских языках.

ЯЗЫКИ

Немецкий язык

В немецком языке субстратная лексика представлена всеми перечисленными выше категориями. К морским терминам относятся See (море, озеро), Schiff (корабль), Strand (пляж), Ebbe (отлив), steuern (управлять), segeln (ходить под парусом), Kiel (киль), а также названия сторон света: Norden, Süden, Osten, Westen. Военная лексика включает Schwert, Schild, Helm, Bogen. Среди названий животных — Aal, Karpfen, Kalb, Lamm, Bär, Storch. Бытовая лексика: Haus, trinken, Bein, Weib, Hand, Blut, Erde. Общественные термины: König, Knecht, Ding.

Отличительной чертой немецкого языка является то, что некоторые из этих слов претерпели второе передвижение согласных, характерное для верхненемецких диалектов, но отсутствующее в английском и скандинавских языках. Так, общегерманское skip превратилось в Schiff, а etan (есть) — в essen, что дополнительно маскирует их субстратное происхождение и даёт немцам лазейки для шельмования (они так и отрицают этот субстрат, называя его «частной аномалией»; очень смешно).

Английский язык

Английский язык, относящийся к западногерманской подгруппе, сохранил значительную часть общегерманской субстратной лексики, хотя его словарный состав в целом подвергся сильнейшему влиянию французского и латыни. Именно на английских примерах Джон А. Хокинс строил свою аргументацию в пользу субстратной гипотезы. Он приводил следующие группы слов: морские (sea, ship, strand, ebb, steer, sail, keel, north, south, east, west), военные (sword, shield, helmet, bow), зоологические (carp, eel, calf, lamb, bear, stork), социальные (king, knight, thing) и бытовые (drink, leap, bone, wife. Хокинс утверждал, что более трети исконного германского лексикона в английском языке имеет неиндоевропейское происхождение. 

Скандинавские языки

Скандинавские языки (датский, шведский, норвежский, исландский) демонстрируют тот же набор субстратных слов, что и западногерманские, но с некоторыми фонетическими особенностями. В датском: sø, skib, strand, ebbe, styre, sejle, køl, nord, syd; sværd, skjold, hjelm, bue; ål, karpe, kalv, lam, bjørn, stork; hus, drikke, ben, viv, hånd, blod, jord; konge, ting. В исландском, который сохранил наибольшую архаичность среди всех германских языков: sjór, skip, strönd, efja, stýra, sigla, kjölur, norður, suður; sverð, skjöldur, hjálmur, bogi; áll, karfi, kálfur, lamb, björn, storkur; hús, drekka, bein, víf, hönd, blóð, jörð; konungur, þing.

Некоторые исследователи, например Тадеуш Милевский, предполагали, что субстратное влияние на скандинавские языки было особенно сильным ввиду их географической периферийности и более длительных контактов с доиндоевропейским населением Скандинавии. 

Готский язык

Готский, единственный хорошо задокументированный представитель восточногерманской подгруппы, представляет особый интерес, поскольку он отделился от остальных германских языков раньше других. К сожалению, ограниченность сохранившегося корпуса (в основном перевод Библии Вульфилы) не позволяет составить полное представление о его лексике. Тем не менее, некоторые слова, присутствующие в готском, также подозреваются в субстратном происхождении.

Глава 2. Неиндоевропейская грамматика: аномалии морфологии и синтаксиса германских языков

Грамматический строй германских языков издавна привлекал внимание исследователей своей двойственностью: с одной стороны, он относительно сохраняет индоевропейское наследие, пусть и неполноценно (деградация падежей, редукция родов, омертвение ударения), с другой — содержит ряд черт, которые либо не имеют прямых аналогов в родственных группах, либо претерпели столь радикальную перестройку, что возникает вопрос о причинах этой трансформации. Гипотеза догерманского субстрата предполагает, что многие из этих аномалий объясняются креолизацией — смешением индоевропейского праязыка с неиндоевропейским языком (или языками) доисторического населения Северной Европы. Именно такую точку зрения отстаивал Зигмунд Файст, утверждавший, что «предполагаемая редукция прагерманской флективной системы была результатом пиджинизации с этим субстратом».

Сильные и слабые глаголы: двойная система спряжения

Центральное место среди грамматических загадок германских языков занимает сосуществование двух принципиально различных типов глагольного словоизменения — так называемых сильных и слабых глаголов. Это деление, не имеющее столь выраженного характера ни в одной другой индоевропейской группе, является одной из самых примечательных типологических черт германской ветви и потому закономерно оказывается в фокусе субстратных объяснений.

Сильные глаголы образуют формы прошедшего времени и причастия прошедшего времени посредством аблаута — чередования гласного в корне: например, в современном английском sing — sang — sung, в немецком singen — sang — gesungen, в датском synge — sang — sunget. Этот способ словоизменения унаследован от праиндоевропейского состояния, где чередование гласных, называемое апофонией, было широко распространённым морфонологическим механизмом.

Однако слабые глаголы, напротив, образуют прошедшее время при помощи дентального суффикса, содержащего звук /t/ или /d/: английское work — worked, немецкое arbeiten — arbeitete, датское arbejde — arbejdede. Этот способ является исключительно германской аномалией и не находит параллелей в других индоевропейских языках. 

Возникновение слабого спряжения представляет собой одну из главных исторических загадок германистики. Выдвигались различные гипотезы: происхождение дентального суффикса от форм глагола «делать» (прагерманское dōną), от указательного местоимения *to-* или от причастных образований. Ни одна из этих гипотез не является общепризнанной, и сам факт появления столь радикально нового способа выражения грамматического времени именно в прагерманском языке заставляет задуматься о возможном внешнем влиянии.

С точки зрения субстратной гипотезы всё объясняется легко и без всякой дремучей шварцвальдской мистики. Слабое спряжение могло возникнуть как компромиссная стратегия в ситуации языкового контакта. Когда носители неиндоевропейского языка, незнакомые с тонкостями аблаутной системы, пытались усвоить индоевропейскую глагольную морфологию, они могли упростить её, введя аналитический или агглютинативный показатель прошедшего времени. Постепенно эта стратегия грамматикализовалась и стала продуктивной, что объясняет, почему в истории германских языков наблюдается постоянный переход глаголов из сильного спряжения в слабое, но практически никогда — обратный процесс.

Претерито-презентные глаголы: уникальная морфологическая категория

Ещё более странной и типологически резко аномальной чертой германской глагольной системы являются претерито-презентные глаголы — небольшая, но чрезвычайно употребительная группа глаголов, формы настоящего времени которых образуются по типу претерита сильных глаголов, тогда как их собственный претерит использует дентальный суффикс по слабому типу. Иными словами, то, что выглядит как прошедшее время по форме, функционирует как настоящее по значению.

Классическими примерами служат модальные глаголы, сохранившиеся во всех современных германских языках: английские can, may, must, shall; немецкие können, mögen, müssen, sollen, dürfen, wollen; датские kunne, måtte, skulle, ville; исландские kunna, mega, skulu, vilja. Особенность этих глаголов заключается в том, что формы настоящего времени образуются по типу претерита сильных глаголов, а прошедшее время присоединяет дентальный суффикс. Семантически это почти исключительно модальные глаголы, выражающие не действие или состояние, а отношение деятеля к действию, с точки зрения модальности: мочь, сметь, быть должным.

Сравнительно-историческое языкознание обычно трактует претерито-презентные глаголы как наследие индоевропейского перфекта, который обозначал состояние, достигнутое в результате предшествующего действия. Например, форма «я знаю» этимологически восходит к «я увидел и поэтому нахожусь в состоянии знания». Однако концентрация подобных форм именно в германских языках и их полная грамматикализация в качестве особой морфологической категории не находят параллелей в других индоевропейских группах.

Сторонники субстратной гипотезы усматривают в претерито-презентных глаголах возможное влияние неиндоевропейской системы, в которой модальность выражалась иначе, нежели в индоевропейском праязыке, и которая привела к переосмыслению унаследованных перфектных форм. Это предположение согласуется с общей картиной необычайно высокой роли модальных глаголов в грамматическом строе германских языков по сравнению с другими индоевропейскими группами.

Аблаут и его трансформация: от индоевропейской системы к германской

Хотя аблаут как таковой является индоевропейским наследием, его функционирование в германских языках приобрело специфические черты, которые могут указывать на субстратное влияние. Для прочих индоевропейских языков характерно то, что аблаут затрагивает все части слова, в отличие от германских, где аблаут затронул главным образом ударный слог. Это смещение фокуса аблаутных чередований на корневой гласный при редукции или полном исчезновении чередований в суффиксах и окончаниях может отражать общую тенденцию к аналитизму и агглютинации, которая, как предполагается, была привнесена в прагерманский из субстратного языка.

Кроме того, именно в германских языках аблаут почему-то приобрёл исключительно важную грамматическую функцию, став основным средством образования форм сильных глаголов. Тогда как в нормальных индоевропейских языках чередование гласных часто является сопутствующим, а не основным грамматическим средством, в германских оно превратилось в системообразующий механизм глагольного словоизменения. Эта гипертрофированная роль аблаута очевидно является результатом креолизации, наложения индоевропейского чередования на какую-то иную, неиндоевропейскую систему корневых изменений, существовавшую в субстратном языке.

Умлаут как субстратный маркер

Умлаут — перегласовка корневого гласного под влиянием гласного последующего слога — представляет собой ещё одну характернейшую черту германской фонологии и морфологии, которая рассматривается в контексте субстратной гипотезы. Хотя само явление регрессивной ассимиляции гласных известно во многих языках мира, его грамматикализация в германских языках достигла исключительно абнормальной степени. В немецком языке умлаут маркирует множественное число существительных (Mann — Männer, Buch — Bücher), степени сравнения прилагательных (groß — größer — am größten), формы конъюнктива (ich war — ich wäre) и многое другое.

Особенно интересно, что умлаут часто взаимодействует с аблаутом в образовании так называемого «ложного аблаута» в английском языке: например, чередование в парах fall — fell, sit — set исторически является не аблаутом, а результатом умлаута. Как отмечается в исследованиях, эти случаи «часто подводятся под рубрику аблаута в описаниях германских глаголов, что даёт им название ложного аблаута». Сам факт того, что два совершенно различных по происхождению процесса — индоевропейский аблаут и странный германский умлаут — переплелись в глагольной морфологии, говорит о _глубокой перестройке_ исходной индоевропейской системы, которая была спровоцирована субстратным воздействием.

Супплетивизм: следы разноязычного прошлого

Явление супплетивизма — образования форм одного и того же слова от разных корней — присутствует во всех индоевропейских языках, однако в германских, как обычно, оно имеет специфические особенности. Особенно специфичен супплетивизм в системе личных местоимений: формы типа английского I — me, немецкого ich — mich, датского jeg — mig с чередованием начального согласного также восходят к праиндоевропейскому состоянию. Интересно, однако, что местоименный супплетивизм в германских языках интерпретируется как результат сохранения архаических черт в условиях изоляции или, напротив, как результат наложения субстратной системы местоимений на индоевропейскую.

В. П. Конецкая, автор фундаментальной монографии «Супплетивизм в германских языках» (1973), подробно исследовала это явление на материале всех германских языков и пришла к выводу, что хотя большинство супплетивных рядов имеют индоевропейские этимологии, сама концентрация супплетивных форм в германских языках представляет собой с научной точки зрения типологическую аномалию, требующую объяснения.

Порядок слов V2 и синтаксические аномалии

Синтаксис германских языков характеризуется рядом особенностей, которые также иногда связываются с субстратным влиянием. Важнейшей из них является порядок слов V2 (verb-second), при котором финитный глагол обязательно занимает вторую позицию в главном предложении, независимо от того, какой член предложения выносится на первое место. Это правило действует во всех современных германских языках, кроме английского, и реконструируется для прагерманского состояния.

Порядок слов V2 является типологически довольно редким явлением: помимо германских языков, он засвидетельствован лишь в нескольких языках мира, включая кашмирский, ингушский и ретороманский. Хотя V2, безусловно, может быть независимой инновацией прагерманского языка, некоторые исследователи допускают возможность его возникновения под влиянием субстрата, для которого такой порядок слов был естественным.

Другие синтаксические особенности, потенциально связанные с субстратом, включают: развитие аналитического перфекта со вспомогательными глаголами «иметь» и «быть»; необычно высокую степень грамматикализации модальных глаголов; использование постпозитивного артикля в скандинавских языках; рамочную конструкцию в немецком языке. Ни одна из этих черт по отдельности не может служить доказательством субстратного влияния, однако их совокупность создаёт впечатление системы, которая, при всём своём индоевропейском подобии, развивалась под воздействием мощных внешних воздействий.

Редукция флективной системы: пиджинизация или естественная деградация?

Пожалуй, самая масштабная грамматическая трансформация, которую претерпел прагерманский язык по сравнению с праиндоевропейским, — это радикальная редукция флективной системы. Праиндоевропейский язык обладал восемью падежами, тремя числами (включая двойственное), сложной системой глагольных категорий, включавшей несколько наклонений и залогов. Прагерманский свёл падежную систему к четырём (а в большинстве дочерних языков — к трём или двум), утратил двойственное число, медиальный залог и ряд наклонений.

Файст и его последователи рассматривали эту редукцию как следствие пиджинизации — упрощения языка при усвоении его взрослыми носителями другого языка. Действительно, процессы, наблюдаемые при формировании пиджинов и креольских языков, типологически сходны с теми изменениями, которые произошли в прагерманском: упрощение морфологии, переход к аналитическим конструкциям, фиксация порядка слов и ударений.

Противники субстратной гипотезы, однако, указывают на то, что сходные процессы редукции флективной системы происходили и в других индоевропейских языках — например, в романских, где латинская падежная система полностью распалась, что не связывается с каким-либо субстратом. Тем не менее, скорость и радикальность этих изменений в прагерманском языке, по-видимому, превышают темпы аналогичных процессов в других ветвях, что оставляет пространство для субстратных интерпретаций.

Таким образом, грамматика германских языков предстаёт как сложный сплав, в котором индоевропейское наследие несомненно было подвергнуто глубокой перестройке. Сосуществование сильного и слабого спряжений, уникальная категория претерито-презентных глаголов, гипертрофированная роль аблаута и умлаута, особенности супплетивизма, синтаксические аномалии — все эти черты, взятые вместе, придают германской грамматике облик, который трудно безоговорочно вывести из аутентичного индоевропейского прототипа. Окончательный ответ на вопрос о происхождении германской грамматической специфики, вероятно, будет зависеть от дальнейшего прогресса как в сравнительно-историческом языкознании, так и в археологии и популяционной генетике доисторической Европы.

Глава 3. История исследования догерманского субстрата: от первых гипотез до современных дискуссий

История изучения догерманского субстрата представляет собой одну из самых захватывающих и противоречивых (немцы до сих пор противоречат) страниц в сравнительно-историческом языкознании. На протяжении более чем столетия лингвисты, археологи и — в последние десятилетия — генетики пытаются разгадать загадку: почему германские языки, бесспорно принадлежащие к индоевропейской семье, содержат столь значительное число этимологически тёмных слов и обладают рядом структурных особенностей, не находящих прямых параллелей в других индоевропейских группах? Поиск ответа на этот вопрос породил обширную научную литературу, в которой выдвигались самые разнообразные — подчас взаимоисключающие — гипотезы.

Предыстория вопроса и первые наблюдения

Задолго до того, как дискуссия о догерманском субстрате оформилась в самостоятельное направление исследований, отдельные учёные высказывали догадки о возможном влиянии неиндоевропейских языков на германские. Ещё в 1632 году валлийский лексикограф и переводчик Джон Дэвис (John Davies) из Маллвида впервые выдвинул идею о семитских влияниях на северо-западные индоевропейские языки, включая германские и кельтские. Эта мысль, разумеется, носила сугубо спекулятивный характер и не опиралась на сколько-нибудь систематическое сравнение языкового материала, однако она примечательна как одно из самых ранних проявлений интереса к данной проблематике.

В конце XIX — начале XX века в романском языкознании получила широкое распространение так называемая средиземноморская субстратная теория, объяснявшая специфику романских языков влиянием доиндоевропейских языков Средиземноморья. Эта теория создала определённый интеллектуальный климат, в котором аналогичные объяснения могли быть предложены и для германского материала. Кроме того, в этот же период активно велась работа по этимологизации германской лексики, и становилось всё более очевидным, что значительная часть слов не поддаётся убедительному объяснению на основе общеиндоевропейских корней.

Зигмунд Файст и рождение гипотезы (1910–1932)

Основателем гипотезы догерманского субстрата по праву считается немецкий лингвист Зигмунд Файст (Sigmund Feist, 1865–1943). В 1910 году в журнале «Beiträge zur Geschichte der deutschen Sprache und Literatur» вышла его программная статья «Die germanische und die hochdeutsche Lautverschiebung sprachlich und ethnographisch betrachtet» (том 1910, выпуск 36, страницы 307–354), в которой он впервые сформулировал основные положения новой теории. Файст обратил внимание на то, что значительная часть прагерманского лексикона не имеет надёжных индоевропейских этимологий, и выдвинул гипотезу, что прагерманцы представляли собой «автохтонную расу», которая была вторично индоевропеизирована. Иными словами, по мысли Файста, носители неиндоевропейского языка, населявшие Северную Европу, перешли на индоевропейскую речь пришельцев, но сохранили в ней значительный пласт исконной лексики и грамматическую специфику.

В 1932 году Файст опубликовал работу, в которой его гипотеза получила дальнейшее развитие. Он оценил, что приблизительно треть протогерманского словаря происходит из неиндоевропейского субстрата, и, что ещё более важно, предположил, что редукция прагерманской флективной системы по сравнению с праиндоевропейским состоянием явилась результатом пиджинизации при контакте с этим субстратом. Эта мысль оказалась чрезвычайно влиятельной: она предлагала единое объяснение как для лексических, так и для грамматических аномалий германских языков, связывая их с одним и тем же историческим процессом — языковым контактом, приведшим к креолизации. Именно с публикаций Файста 1910 и 1932 годов ведёт свою историю германская субстратная гипотеза как самостоятельное направление исследований.

Густав Коссинна и археологический контекст (1910–1930-е годы)

Параллельно с лингвистическими изысканиями Файста в немецкой науке развивалось археологическое направление, связанное с именем Густава Коссинны (Gustaf Kossinna, 1858–1931). Коссинна, профессор немецкой археологии Берлинского университета, разработал метод так называемой «поселенческой археологии» (Siedlungsarchäologie), согласно которому ареалы распространения археологических культур могут быть непосредственно соотнесены с ареалами распространения языков и этносов. Хотя сам Коссинна не занимался специально проблемой догерманского субстрата, его идеи о северном происхождении германцев и их автохтонности в Скандинавии и Северной Германии создавали благоприятную почву для субстратных интерпретаций: если германцы были автохтонами, то их язык должен был содержать следы доиндоевропейского населения региона. Коссиннианская традиция оказала влияние на целое поколение немецких археологов и, опосредованно, на лингвистов, искавших материальные подтверждения субстратной гипотезы.

Юлиус Покорны и субстратная теория индоевропейской прародины (1936)

В 1936 году австрийско-чешский филолог и кельтолог Юлиус Покорны (Julius Pokorny, 1887–1970) опубликовал работу «Substrattheorie und Urheimat der Indogermanen» в Mitteilungen der Anthropologischen Gesellschaft in Wien (том 66). Покорны связал проблему субстрата с вопросом о прародине индоевропейцев, предположив, что неиндоевропейские элементы в германских и кельтских языках могут указывать на языки доиндоевропейского населения Центральной и Западной Европы. Будучи крупнейшим специалистом по кельтским языкам, Покорны располагал обширным сравнительным материалом, позволявшим выявлять параллели между субстратными элементами в различных ветвях индоевропейской семьи. Его работа 1936 года стала важной вехой, соединившей германскую субстратную проблематику с более широким контекстом индоевропейских исследований.

Джон А. Хокинс и возрождение субстратной гипотезы (1990)

К концу XX века субстратная гипотеза в германистике пережила период относительного забвения, однако в 1990 году она получила новый мощный импульс благодаря работам британского лингвиста Джона А. Хокинса (John A. Hawkins). Хокинс выдвинул ряд современных аргументов в пользу существования догерманского субстрата. Он утверждал, что прагерманцы встретились с народом, говорившим на неиндоевропейском языке, и заимствовали из этого языка многие черты. В частности, Хокинс предположил, что первое германское передвижение согласных (закон Гримма) было результатом попыток неносителей индоевропейского языка воспроизвести индоевропейские звуки, прибегая к наиболее близким звукам своего собственного языка.

Хокинс также утверждал, что более трети исконного германского лексикона имеет неиндоевропейское происхождение, и указывал, что названия животных, рыб, а также термины общественных и социальных институтов являются центрами концентрации неиндоевропейских слов. Он составил обширный список слов без ясных индоевропейских этимологий, который стал отправной точкой для дальнейших дискуссий. Как отмечается в литературе, «один из очевидных способов опровергнуть германскую субстратную гипотезу — найти индоевропейские этимологии для слов из списка Хокинса»; этот процесс продолжается и по сей день.

Калеви Вийк и финно-угорская гипотеза (1997–2004)

Финский фонолог Калеви Вийк (Kalevi Wiik, 1932–2015) предложил радикально иное решение проблемы догерманского субстрата. В ряде публикаций, включая статью «The Uralic and Finno-Ugric phonetic substratum in Proto-Germanic» (1997) и книги «Eurooppalaisten juuret» («Корни европейцев», 2002) и «Suomalaisten juuret» («Корни финнов», 2004), Вийк выдвинул гипотезу о том, что догерманский субстрат имел финское (финно-угорское) происхождение.

Аргументация Вийка основывалась на нескольких положениях. Во-первых, он утверждал, что существуют сходства между типичными ошибками в английском произношении, характерными для носителей финского языка, и историческими звуковыми изменениями от праиндоевропейского к прагерманскому. Во-вторых, Вийк исходил из предположения, что в неолитической Европе существовало лишь три языковые группы — уральская, индоевропейская и баскская, соответствовавшие трём ледниковым рефугиумам. Согласно его гипотезе, носители уральских языков первыми заселили большую часть Европы после отступления ледника, и язык индоевропейских завоевателей подвергся влиянию со стороны автохтонного уральского населения, что и породило протогерманский.

Гипотеза Вийка, однако, встретила серьёзную критику. Противники указывали, что возможный лингвистический субстрат в германском, по-видимому, не имеет ничего общего с уральскими языками, и что нет никаких свидетельств того, что уральские языки когда-либо были распространены в Центральной Европе. Кроме того, существование других языковых групп за пределами трёх постулированных Вийком рефугиумов — таких как тирренская семья — создаёт дополнительные сложности для его теории. Тем не менее, работы Вийка стимулировали новую волну интереса к субстратной проблематике и способствовали более активному междисциплинарному диалогу.

Тео Феннеман: васконский и атлантический субстраты (2003)

Самую, пожалуй, амбициозную и противоречивую попытку переосмысления лингвистической предыстории Европы предпринял немецкий лингвист Тео Феннеман (Theo Vennemann, род. 1937), профессор германского и теоретического языкознания Мюнхенского университета (1974–2005). В 2003 году он опубликовал монументальный том «Europa Vasconica — Europa Semitica» (Mouton de Gruyter, Trends in Linguistics, Studies and Monographs 138, xxii + 977 страниц), представляющий собой сборник из двадцати семи эссе, в которых развивается его теория.

Феннеман выдвинул два основных тезиса. Во-первых, он предположил, что после последнего ледникового периода большая часть Центральной и Западной Европы была заселена носителями васконских языков, единственным сохранившимся представителем которых является баскский. Эти васконские языки, согласно Феннеману, образовали субстрат для позднее пришедших индоевропейцев. Основным доказательством присутствия васконского субстрата Феннеман считает древнеевропейскую гидронимию, которую он переинтерпретирует в васконском ключе, в отличие от Краэ, видевшего в ней индоевропейский материал. Во-вторых, Феннеман утверждает, что начиная с пятого тысячелетия до нашей эры носители афразийских (семитских) языков колонизировали прибрежные регионы Западной и Северной Европы, образовав суперстрат, оказавший глубокое влияние на лексическое и структурное развитие германских языков, а в случае островных кельтских языков — субстратное влияние.

Теории Феннемана вызвали острую полемику. Лингвисты Филип Бальди и Б. Ричард Пейдж в своей рецензии в журнале «Lingua» (2006) подвергли аргументированной критике ряд его предложений, хотя и отметили его «усилия по переоценке роли и масштабов языкового контакта». В целом, спекуляции Феннемана нашли мало поддержки среди академических лингвистов, особенно исторических.

Джон Макуортер и семитский суперстрат (2008)

Американский лингвист Джон Макуортер (John McWhorter) в 2008 году поддержал, с некоторыми модификациями, идею о неиндоевропейском влиянии на протогерманский. Макуортер придерживался в целом той же точки зрения, что и Хокинс, но предположил, что имела место не субстратная, а суперстратная ситуация — то есть неиндоевропейские носители, пытавшиеся овладеть индоевропейским языком, навязали ему некоторые черты своего родного языка. Кроме того, Макуортер поддержал гипотезу о семитском (в частности, финикийско-пуническом) суперстратном влиянии на протогерманский, осуществлявшемся преимущественно через морские контакты.

Лейденская школа, «земледельческий субстрат» и Гуус Кроонен (2013 – наши дни)

В XXI веке наиболее активным центром исследований догерманского субстрата стала Лейденская школа исторической лингвистики. Как отмечается в обзорах, «субстратная гипотеза остаётся популярной в Лейденской школе исторической лингвистики», и именно эта группа подготовила четырёхтомный этимологический словарь нидерландского языка (2003–2009) под редакцией Марлис Филиппы и коллег — первый этимологический словарь, систематически учитывавший субстратную гипотезу.

Ключевой фигурой этого направления является голландский лингвист Гуус Кроонен (Guus Kroonen, род. 1979), автор «Etymological Dictionary of Proto-Germanic» (Brill, 2013) и редактор коллективной монографии «Sub-Indo-European Europe: Problems, Methods, Results» (De Gruyter Mouton, 2024). Кроонен развил так называемую «гипотезу земледельческого субстрата» (Agricultural Substrate Hypothesis), основанную на сравнении предполагаемого догерманского и догреческого субстратного лексикона — в особенности сельскохозяйственных терминов, не имеющих ясных индоевропейских этимологий. Кроонен связывает этот субстрат с постепенным распространением земледелия в неолитической Европе из Анатолии и Балкан и ассоциирует догерманский земледельческий субстратный язык с культурой линейно-ленточной керамики.

Лингвистическими маркерами этого «земледельческого» слоя служат префикс *-a и суффикс *-it-, позволяющие выделить такие слова, как *arwīt («горох») или *gait («коза»). По оценкам Алёши Шорго, по меньшей мере 36 протогерманских лексических единиц с высокой вероятностью происходят из «земледельческого» субстратного языка, который, как предполагается, характеризовался четырёхгласной системой */æ/ */ɑ/ */i/ */u/ и наличием преназализованных смычных.

Монография 2024 года «Sub-Indo-European Europe» под редакцией Кроонена представляет собой наиболее полное на сегодняшний день обобщение исследований субстратной проблематики в различных индоевропейских подгруппах. Эта работа знаменует собой новый этап в изучении проблемы, характеризующийся более строгой методологией и междисциплинарным подходом.

Вклад других исследователей

Помимо перечисленных выше ключевых фигур, значительный вклад в разработку субстратной проблематики внесли и другие учёные. Эдгар Ч. Поломе (Edgar C. Polomé, 1920–2000), бельгийско-американский филолог, специализировавшийся на германском и индоевропейском языкознании, в 1989 году опубликовал работу «Substrate Lexicon in Germanic», в которой систематически рассмотрел лексические данные в поддержку субстратной гипотезы. Роберт Мейлхаммер (Robert Mailhammer) совместно с Феннеманом опубликовал книгу «The Carthaginian North: Semitic influence on early Germanic» (2019), в которой представил новую версию теории семитского влияния на раннегерманский. Петер Схрейвер (Peter Schrijver) в книге «Language Contact and the Origins of the Germanic Languages» (2014) исследовал роль языкового контакта в формировании германских языков, включая возможные субстратные влияния. Юрген Удольф (Jürgen Udolph), следуя традиции Краэ, продолжил исследования древнеевропейской гидронимии, хотя и интерпретировал её как индоевропейскую.

Критика гипотезы и современное состояние проблемы

С самого начала немцы, понятно дело, возражали. Само обсуждение они вывели за рамки рассмотрения (начиная с психопата Фасмера, суть лингвистики «германцы» видят в идее-фикс — доказать, что русский язык это «смесь тюркского с финским», что, мягко говоря, квазинаучно). Как подчёркивается в обзорах, «в XXI веке работы по протогерманскому языку, как правило, отвергают или просто опускают обсуждение германской субстратной гипотезы», однако такие исследователи, как Кроонен, продолжают развивать её в методологически строгой форме. Важным фактором, повлиявшим на дискуссию в последние годы, стали достижения популяционной генетики. Исследования древней ДНК показали, что в III тысячелетии до нашей эры в Европе действительно произошла масштабная миграция носителей индоевропейских языков, которые смешивались с местным населением. Эти данные создают исторический контекст, в котором субстратные влияния представляются не только возможными, но и вероятными.

Ключевые публикации и события (2025–2026 гг.)

Вышла важная работа Гууса Кроонена «Non-Indo-European root nouns in Germanic: evidence in support of the Agricultural Substrate Hypothesis». В ней приводятся новые лингвистические маркеры в пользу «гипотезы земледельческого субстрата», связывающей происхождение германцев с переходом Европы к сельскому хозяйству.

Появился черновик исследования «Basque and the Agricultural Substrate in Greek and Germanic: A Comparative Lexical Survey (Draft notes)». Автор проводит систематическое сопоставление предполагаемой субстратной лексики с формами из баскского языка, что важно для проверки теории о родстве баскского с древними языками Европы.

Растет число междисциплинарных проектов, объединяющих лингвистику и генетику. Например, уже прочитана лекция о происхождении и путях миграции носителей германских языков с опорой на данные анализа древней ДНК.

Запланирован ряд крупных научных мероприятий, где, как ожидается, прозвучат новые доклады по этой теме. Например, конференция «Language contact and morphosyntax in ancient Indo-European languages» в Германии (сентябрь 2026) или 45-я Восточнобережная индоевропейская конференция в Оксфорде (июнь 2026).

Таким образом, наука не стоит на месте, и дискуссия о происхождении германских языков остается одной из самых живых и дискуссионных областей, где у лингвистов появляются все новые инструменты для проверки старых гипотез.