Среди безмолвного океана

Океан никогда не терпел над собой владык, и всякая попытка человека навязать свою железную волю этой вечной, равнодушной стихии всегда отдавала жалкой, почти комичной самонадеянностью, граничащей с безумием. Наш исполинский пароход, громоздкая и уродливая химера из клепаной стали, коптящего угля, латуни и красного дерева, рассекал свинцовые, тяжелые волны Северной Атлантики с натужным, болезненным хрипом. В его необъятном чреве безостановочно, ритмично било гигантское механическое сердце, пожирающее тонны черного антрацита в час, чтобы поддерживать иллюзию движения, иллюзию неумолимого прогресса, в то время как мы, жалкие пассажиры этой плавучей, изолированной от всего мира тюрьмы, тешили себя нелепой мыслью о собственной грандиозной значимости. Мы вальяжно прогуливались по променадным палубам, кутались в дорогие сукна и меха, вели пустые, абсолютно бессмысленные светские разговоры, совершенно не осознавая, что от ледяной, бездонной и абсолютно черной могилы, кишащей слепыми глубоководными тварями, нас отделяет лишь тонкая, уязвимая прослойка медленно ржавеющего металла. Цивилизация — это не более чем хрупкий конструкт, тончайшая, почти невидимая пленка поверх кипящего, первобытного котла животных инстинктов, и достаточно лишь малейшей, случайной искры, чтобы эта искусственная пленка с треском лопнула, обнажив истинное, уродливое и слюнявое лицо человеческого естества.

Именно в такие долгие, тоскливые вечера, стоя у фальшборта и глядя на бескрайнюю, монотонную водную пустошь, которая на горизонте сливалась с таким же бесцветным, гнетущим и равнодушным небом, невольно задумываешься о том, насколько фальшива наша так называемая человечность. Мы придумали себе строгие законы, сложный этикет, правила приличия, мы воздвигли колоссальные каменные храмы, устремленные шпилями в пустоту, и написали многотомные талмуды философских трактатов лишь для того, чтобы скрыть от самих себя одну пугающую, неоспоримую истину: мы — всего лишь куски теплого мяса, наделенные гипертрофированным, болезненным самосознанием, лысые приматы, которые до парализующего ужаса боятся небытия. Этот хтонический страх надежно запрятан глубоко в подкорку, он искусно замаскирован нашими вежливыми улыбками, крепкими рукопожатиями и благотворительными вечерами, но он всегда находится там, пульсирует в венах, ждет своего неизбежного часа, словно голодный, неистовый зверь в тесной клетке. И когда этот зверь, наконец, вырывается на свободу, ослепленный жаждой выживания, никакие молитвы, никакие возвышенные гуманистические идеалы не способны удержать его окровавленные челюсти...

Пожар начался не с оглушительного, сотрясающего основы взрыва и не с кинематографического, ослепительного столба ревущего пламени, пробивающего деревянную палубу насквозь, — нет, гибель пришла незаметно, трусливо, как коварная, неизлечимая болезнь, медленно и методично пожирающая организм изнутри. Сначала появился лишь едва уловимый, едкий и кисловатый запах тлеющей изоляции проводов и жженой резины, который лениво пополз по узким, душным коридорам третьего класса, смешиваясь со стойким зловонием немытых человеческих тел, дешевого табака и машинного масла. Затем из чугунных вентиляционных решеток начал густо сочиться маслянистый, тяжелый дым, черный и непроглядный, как сама первозданная, добиблейская тьма. Он полз по линолеуму, извиваясь словно живое, мыслящее существо, чьи асфиксические щупальца беззвучно искали горла спящих людей, чтобы задушить их в сладком, невежественном неведении, прежде чем они успеют осознать свой конец. К тому моменту, когда раздался первый, пронзительный до звона в ушах, нечеловеческий вопль, нижние палубы уже превратились в запертый, раскаленный крематорий. Люди варились заживо в наглухо запертых каютах, их плоть с шипением прикипала к раскаленным переборкам, кожа мгновенно чернела, покрывалась волдырями и лопалась, обнажая дымящееся мясо, а их предсмертные крики сливались в единый, неразборчивый, вибрирующий гул, похожий на стон шестеренок самой преисподней.

Паника — это не просто сильный испуг, это полное, необратимое растворение индивидуальной личности в слепом коллективном безумии, это возвращение в стадию стада. Когда густой, удушливый дым прорвался на верхние, сияющие хрусталем и позолотой роскошные палубы, сметая на своем пути любую иллюзию безопасности и комфорта, общество, собравшееся там, мгновенно регрессировало на миллионы лет эволюции назад. Респектабельные джентльмены в смокингах, еще вчера за бокалом бренди рассуждавшие об этике Канта, пессимизме Шопенгауэра и судьбах мира, теперь с перекошенными от животного, слюнявого ужаса лицами давили друг друга насмерть, оставляя кровавые, скользкие следы подошв на дорогих персидских коврах. Изысканные дамы в тяжелых шелковых платьях издавали, как летучие мыши-вампиры, какой-то ультразвук, срывая в кровь идеальные ногти о запертые двери спасательных отсеков, превращаясь в визжащих, неразумных самок макак, движимых лишь одним примитивным рефлексом спинного мозга — выжить! выжить! выжить любой, даже самой гнусной ценою!.. Воздух стремительно наполнился невыносимым, обжигающим легкие жаром, треском сгорающего дорогого дерева, лопающегося стекла и тошнотворным, сладковатым запахом жареной человеческой плоти, смешанным с непроизвольными испражнениями тех, чей рассудок и желудок не выдержали этого апокалиптического зрелища.

В этот переломный момент миф о мужском благородстве, чести и гуманности был разрушен окончательно, безжалостно раздавлен коваными каблуками тех, кто оказался банально крупнее и физически сильнее. Знаменитое, воспетое в балладах неписаное правило «женщины и дети первыми» оказалось лишь красивой, сентиментальной сказкой для бульварных романов в мягкой обложке, жалкой, утешительной ложью, которую мы рассказываем сами себе, чтобы чувствовать себя хоть немного выше ползающих в грязи зверей. На деле же, когда ревущее пламя начало вплотную подбираться к шлюпочным палубам, плавя краску на шлюпбалках, ни о каком благородном спасении слабых и беззащитных не могло быть и речи. Мужчины, обезумевшие от подступающего со всех сторон, дышащего в затылок огненного ада, превратились в стаю бешеных, брызжущих пеной гиен. Они с яростными рычаниями отшвыривали бьющихся в истерике женщин, вырывали спасательные жилеты из любых рук, стремясь во что бы то ни стало пробиться, прорваться, прогрызть себе путь к спасительным деревянным лодкам. В их расширенных, налитых кровью глазах не было ни капли вины, ни тени сожаления — только голый, пульсирующий, диктующий свои условия животный инстинкт выживания, превративший их в бездушные биологические механизмы по выживанию...

Старый капитан, седовласый, покрытый морщинами морской волк, всю свою жизнь олицетворявший собой непоколебимый порядок, закон и офицерский долг, вместе с жалкой горсткой своих оставшихся верными помощников отчаянно попытался остановить это кровавое, сюрреалистичное безумие. Он выхватил тяжелый служебный револьвер, несколько раз выстрелив в густой от копоти воздух, его срывающийся, кашляющий голос тщетно взывал к остаткам совести и человечности в этой бурлящей толпе двуногих зверей. Это была его последняя, роковая ошибка — нелепая, абсолютно тщетная попытка апеллировать к холодному разуму и дисциплине там, где теперь безраздельно царил лишь слепой инстинкт хищника. Обезумевшая толпа даже не дрогнула, не отступила ни на шаг; она нахлынула на офицеров с неотвратимой яростью плотной стены цунами. Я видел собственными глазами, как капитана грубо повалили на раскаленную палубу, как десятки тяжелых башмаков с остервенением опускались на его лицо, грудь и шею, превращая его голову в бесформенное, булькающее кровавое месиво, смешанное с фуражкой. Один из пассажиров первого класса, весьма респектабельный на вид биржевой маклер, вырвал из неподвижных рук забитого до смерти младшего офицера тяжелый пожарный топор и с неистовым, каким-то дьявольским — другого слова я не могу найти — упоением начал рубить плечи и шеи тех немногих матросов, которые еще пытались своими телами загородить проход для женщин. Густая, темная кровь фонтанами брызгала во все стороны, шипя на горячих трубах, смешиваясь с густо падающим сверху горячим пеплом, оседая на искаженных лицах обезумевших убийц темной, липкой, ритуальной маской племени каннибалов.

Переступая через трупы и агонизирующих раненых, они штурмом захватили лодки. Спешно, суетливо, путаясь трясущимися руками в сложных блоках, талях и тросах, они спускали их на воду, совершенно не обращая внимания на то, что из-за их неумелой спешки некоторые шлюпки перекашивались и переворачивались прямо в воздухе, вываливая свой драгоценный, вопящий груз навстречу ледяным объятиям океана и вращающимся лопастям винтов. Наша лодка, до отказа набитая тяжело дышащими, потными мужчинами, со страшным ударом коснулась воды, и именно в этот момент мы с леденящей ясностью осознали, что настоящий, беспримесный кошмар только начинается... Вокруг медленно тонущего, кренящегося на бок парохода, зловеще освещаемого багровыми, пульсирующими всполохами умирающего стального гиганта, черная, ледяная вода буквально кишела сотнями барахтающихся тел. Это были те, кому не повезло оказаться в числе сильных мира сего — женщины в намокших платьях, тянущих их на дно, захлебывающиеся дети, покалеченные, истекающие кровью мужчины, барахтающиеся в ледяной воде среди обломков, тянущие к нам свои дрожащие, посиневшие от холода руки. Их истошные крики о помощи, их захлебывающийся плач сливались в одну гигантскую, непрерывную мольбу, от степени отчаяния которой могла бы содрогнуться сама вселенная и расплакаться камни, если бы эта вселенная не была абсолютно мертва, пуста и математически равнодушна к страданиям белковых тел на одной из своих бесконечных песчинок.

Но в наших лодках сидели уже не люди. В них сидели существа, которые уже добровольно перешагнули невидимую черту, отделяющую человека от монстра, существа, которые уже хладнокровно убили в себе все моральные законы ради лишнего глотка воздуха и лишнего дня жизни. Когда замерзающие пловцы отчаянно пытались ухватиться закоченелыми пальцами за деревянные борта наших шлюпок, грозя своим весом и паникой перевернуть наше хрупкое убежище, мы брали в руки тяжелые ясеневые весла и длинные железные багры с острыми, ржавыми крюками на концах. И мы били. Били с методичной, механической, абсолютно холодной жестокостью палачей, выполняющих рутинную работу. Над водой раздавался тошнотворный, влажный хруст ломающихся фаланг пальцев, глухие, чавкающие удары тяжелого дерева о проломленные теменные кости. Я навсегда запомнил лицо молодой женщины с растрепанными волосами, вынырнувшей из черной воды прямо у моего борта; ее широкие глаза были полны немыслимого, хтонического ужаса и мольбы, она тянула ко мне тонкую, окровавленную руку, моля спасти хотя бы ее, но человек, сидевший рядом со мной на банке, не говоря ни единого слова, с размаху вонзил острый конец багра прямо ей в лицо, с хрустом пробив глазницу и височную кость, и с силой, упершись ногами, оттолкнул ее обмякшее, дергающееся в конвульсиях тело обратно в черную, ненасытную пучину. Вода вокруг наших лодок быстро окрасилась в густой, темный, почти черный при свете пожара цвет, а мы изо всех сил налегали на весла, продолжая судорожно грести прочь от этого пылающего плавучего склепа, оставляя за своей кормой сотни обреченных на медленную, мучительную смерть душ, чьи голоса вскоре потонули в шуме волн...

Мы плыли в пугающую, глухую неизвестность, оставляя далеко позади гигантские столбы черного, маслянистого дыма, которые к утру окончательно растворились в сером небе, словно стирая ластиком любое физическое доказательство нашего чудовищного преступления перед человечеством. На рассвете, когда солнце ледяным диском выкатилось из-за горизонта, океан предстал перед нами во всем своем пугающем, циничном величии — бесконечная, идеально ровная гладь, похожая на застывший расплавленный свинец, без единого островка суши, без единого спасительного дымка корабля на горизонте. Несколько других переполненных лодок, которым также удалось сбежать с тонущего судна, какое-то время виднелись вдалеке, напоминая маленькие, жалкие черные точки мусора на фоне безжалостной водной стихии, но вскоре сильное течение, внезапные шквалы и изменившийся ветер безвозвратно раскидали нас по этой гигантской, безмолвной водной пустыне. Мы навсегда потеряли их из вида, оставшись совершенно одни в самом геометрическом центре бесконечного ничто. Нас было ровно двадцать два человека, плотно загнанных в тесное, пропахшее рвотой и потом деревянное корыто, двадцать два хладнокровных убийцы, объединенных лишь общим, неискупимым грехом и всепоглощающим, парализующим страхом перед той самой смертью, которую мы так отчаянно, так подло пытались обмануть минувшей ночью.

Именно здесь, в этой ползучей, изматывающей нервы ватной тишине, нарушаемой лишь плеском волн о борта, ко мне пришло ясное осознание истинной, издевательской природы нашего проклятия. Выживание в таких условиях — это вовсе не награда за силу духа, это самая изощренная, растянутая во времени пытка, придуманная неким изувером для своих любимых игрушек. Каждый новый день солнце, быстро превратившееся из дарующего жизнь ласкового светила во враждебного, раскаленного добела демона аравийских пустынь, безжалостно выжигало наши жалкие души и разлагающиеся заживо тела. Оно методично высушивало наши рты до состояния потрескавшейся, кровоточащей глины, оно сдирало мертвую кожу с наших опухших лиц длинными, сочащимися сукровицей лоскутами. Мы исподлобья смотрели друг на друга впалыми, воспаленными, лишенными ресниц глазами, и каждый из нас уже видел в своем соседе не брата по несчастью, а лишь кусок вяленого мяса, потенциальный источник драгоценной влаги и спасительного белка. Никто давно не разговаривал; любые слова навсегда потеряли смысл в этом царстве абсолютной, подавляющей разум энтропии. Мы просто сидели, тупо раскачиваясь в такт бесконечным волнам, погружаясь в смрадные пучины собственных, непрекращающихся галлюцинаторных кошмаров, где бледные, распухшие в воде лица забитых нами баграми женщин и детей беспрестанно всплывали из черных глубин, тянули к нам свои гниющие руки и беззвучно смеялись над нашими бесконечными, заслуженными страданиями...

Я не знаю, и никто из нас не знал, сколько именно дней, недель или месяцев продолжалась эта одуряющая агония. Время навсегда потеряло свои четкие очертания, превратившись в вязкую, нескончаемую петлю страданий, где день плавился в ночь, а ночь приносила лишь пронизывающий холод и леденящую стужу. Когда на горизонте, словно мираж, из утреннего тумана наконец появилась темная, изломанная полоска суши, никто из нас даже не попытался издать ни звука радости или облегчения; наши голосовые связки давно высохли и атрофировались, губы потрескались до мяса, а в очерствевших сердцах не осталось абсолютно ничего, кроме густой, липкой и тяжелой апатии. Остров, к которому слепое течение в итоге прибило нашу гниющую лодку, оказался отнюдь не тропическим раем с пальмами из детских приключенческих сказок, а куском мертвой, пористой вулканической породы, злобно выплюнутым из раскаленных недр земли миллионы лет назад. Это была абсолютно голая, черная, как смола, скала, испещренная глубокими, опасными трещинами, напрочь лишенная малейшего, даже самого микроскопического намека на флору или фауну. Ни одного пресного ручья, ни одного чахлого деревца, ни одной зеленой травинки или съедобного лишайника — лишь острые, как бритва, обсидиановые камни, глубоко разрезающие в кровь наши опухшие, босые ноги при каждом шаге, и бесконечный, пронизывающий до костей соленый ветер, жутко завывающий в пустых пещерах подобно многоголосому хору проклятых душ, мучающихся в Тартаре.

Мы бесцельно, шатаясь от слабости, бродили по этому гигантскому каменному склепу, словно прозрачные призраки, забывшие о том, что они уже давно мертвы и гниют в земле. Каждое утро мы жадно лизали скудную, соленую росу с ледяных, шершавых камней, стирая свои распухшие языки в кровь ради капли влаги, мы в отчаянии пытались жевать собственные кожаные ремни, кошельки и остатки обуви, каждый раз мучительно выблевывая черную, разъедающую горло желчь, выворачивающую наши пустые, ссохшиеся желудки наизнанку. Надежда, эта самая подлая, самая лживая из всех известных человеческих иллюзий, заставляющая нас цепляться за страдания, покинула нас окончательно, оставив в душах место лишь для голого, беспримесного, звенящего отчаяния. Без крошки еды, без глотка пресной воды, намертво запертые на этом куске мертвого, раскаленного днем камня посреди огромного, равнодушного океана, мы начали стремительно, необратимо сходить с ума. Слабый человеческий разум, не в силах вынести ясного осознания неизбежности надвигающегося конца и бессмысленности своего бытия, начал фрагментироваться на части, порождая чудовищные, невероятно реалистичные галлюцинации. Некоторые из нас часами сидели на самом краю обрыва, оживленно разговаривая с невидимыми собеседниками из прошлой жизни, другие же с первобытным остервенением бились о базальтовые скалы, чтобы перестать слышать в своих больных головах непрекращающийся шепот мертвого океана.

Смерть, эта единственная справедливая константа мироздания, приходила к каждому из нас по-разному, но всегда исключительно медленно, издевательски растягивая процесс и причиняя максимум мучений. Обезвоженный организм, исчерпав все свои скудные внутренние ресурсы, начинал безжалостно пожирать сам себя изнутри. Мышцы стремительно атрофировались, превращаясь в дряблые нити, суставы распухали, острые кости уродливо проступали сквозь истончившуюся, серую, покрытую язвами кожу, а внутренние органы отказывали один за другим, вызывая жуткие приступы невыносимой, слепящей боли, от которой мы, словно раздавленные черви, катались по острым камням, страшно хрипя и захлебываясь розовой, кровавой пеной. Оставшиеся в живых даже не пытались хоронить мертвых; у нас давно не было на это ни малейших физических сил, ни душевного желания соблюдать ритуалы. Их иссохшие, скрюченные трупы просто оставались лежать там, где их внезапно застала последняя конвульсия, с широко открытыми, черными от мух ртами и остекленевшими, высохшими глазами, устремленными в безжалостное, выцветшее небо, постепенно превращаясь в гротескные мумии под прямыми, палящими лучами экваториального солнца. Мы тупо сидели среди этих разлагающихся, кишащих личинками человеческих останков, безучастно вдыхая тяжелый, сладковато-тошнотворный запах гниения, который парадоксальным образом стал для нас единственным неопровержимым доказательством того, что мы все еще существуем в материальном, осязаемом мире...

Так я остался абсолютно один — последний живой кусок плоти на этом проклятом клочке суши. Мои недавние товарищи по страшному преступлению и невообразимому несчастью давно обратились в зловонный прах, их иссушенные соленым ветром и безжалостным солнцем, исклеванные редкими птицами тела разбросаны по этим черным камням, словно сломанные, уродливые марионетки, брезгливо выброшенные наигравшимся капризным демиургом. У меня есть лишь небольшой, потрепанный кожаный блокнот, каким-то невероятным чудом уцелевший в потайном кармане моего истлевшего, превратившегося в лохмотья пальто, и крошечный, тупой огрызок графитового карандаша, которым я из последних, угасающих сил пытаюсь запечатлеть финал этой бессмысленной агонии. Зачем я это вообще делаю, превозмогая боль в сведенных судорогой пальцах? Кому в действительности предназначены эти кривые, прыгающие строки? В этой холодной вселенной нет и никогда не было никого, кто мог бы их однажды прочесть, нет никакого участия, способного по достоинству оценить всю глубину нашего морального и физического падения. Возможно, это жалкое бумагомарательство — лишь последний, инстинктивный рефлекс моего цепляющегося за реальность, умирающего сознания — смехотворная попытка оставить хоть какой-то материальный след в мире, который стирает в пыль целые галактики и звездные системы с пугающим безразличием слепого и безразличного, вечно создающего что-то из ничто, чтобы обратить это что-то обратно ничто. И нет в этом никакого, ни малейшего смысла...

Мои костлявые руки неконтролируемо дрожат мелкой дрожью, каждый написанный символ дается мне с невыносимым, титаническим трудом, словно я тупым ножом вырезаю эти слова на собственной обнаженной плоти. Я мутным, слезящимся взглядом смотрю на бескрайний океан, методично бьющийся о черные скалы с монотонной, гипнотической, сводящей с ума ритмичностью, и в этот момент абсолютного прозрения понимаю одну предельно простую, раздавливающую психику истину. Абсолютно все наши человеческие амбиции, наша великая литература, наша возвышенная любовь, наши нелепые попытки построить цивилизацию — это лишь мимолетная, статистически незначительная аномалия на фоне вечного, мертвого, безразличного космоса. Мы — просто плесень на поверхности остывающего, мокрого камня, случайно зародившаяся в результате цепочки слепых химических реакций углерода и обреченная на полное, бесследное исчезновение. То, что мы без колебаний совершили на той залитой кровью палубе тонущего парохода, чтобы просуществовать еще несколько жалких недель в этом каменном, земном аду, — это вовсе не было каким-то чудовищным отклонением или сбоем в матрице придуманной нами морали. Это была в своем чистом виде безжалостная, абсолютно слепая, пожирающая саму себя и все на своем пути энтропия. И что перед ней вся наша мораль, вся наша жалкая, дрожашая от ужаса культура, суть которой самообман?..

Мое высохшее тело превратилось в одну сплошную, пульсирующую в такт слабому сердцебиению боль. Желудок давно ссохся в твердый, спазмирующий комок, почки окончательно отказали еще вчера, и я почти физически чувствую, как моча безвозвратно отравляет мою густую, черную кровь, затуманивая угасающее сознание ядовитыми токсинами. Иногда в горячечном бреду мне кажется, что нагретые камни вокруг меня тяжело дышат, что синюшные, покрытые водорослями тени плотным кольцом стоят за моей спиной, терпеливо ожидая, когда я наконец испущу последний вздох и присоединюсь к ним в черной жуткой пустоте. Я не чувствую ни малейшего раскаяния. Мораль — это непозволительная роскошь сытых, самодовольных лицемеров, иллюзия тех, кто никогда по-настоящему не смотрел в пустые, равнодушные глаза истинному голоду и абсолютной, всепоглощающей пустоте. В тот роковой момент мы были тем, чем являемся на самом деле — биологическими машинами, бездумно повинующимися базовому императиву Вселенной: выживай во что бы то ни стало. И мы успешно выжили, — для того лишь, чтобы встретить свой закономерный конец, который оказался в тысячу раз более ужасным и мучительным, чем быстрая смерть в ледяной воде среди обломков корабля. Это ли не дьявольская насмешка?..

Мое зрение окончательно подводит меня, пелена застилает глаза. Желтоватые страницы блокнота давно сливаются в одно грязное, размытое серое пятно, в котором уже невозможно разобрать букв. Беспощадное солнце, это проклятое, немигающее око абсолютно равнодушного, мертвого божества, снова медленно поднимается над идеально ровным горизонтом, гарантируя мне еще один долгий день невыносимого, выжигающего внутренности зноя. Я почти осязаемо чувствую, как жизнь покидает мое неподвижное тело по капле, как сознание медленно, но верно погружается в густую, удушающе теплую тьму, откуда нет и никогда не будет возврата. В этой надвигающейся тьме нет ни рая для праведников, ни ада для грешников, там нет вообще ничего. Там только великое, безграничное, всеобъемлющее ничто, холодный абсолютный ноль пространства и времени, где навсегда растворяются все наши смехотворные страхи и все наши наивные надежды. Океан внизу мерно шепчет мое имя, призывая свою частицу вернуться обратно в ту первобытную, булькающую слизь, из которой мы когда-то имели колоссальную, непростительную неосторожность выползти на свет. Мои пальцы разжимаются, и я откладываю огрызок карандаша на пыльный камень. Сил больше нет. Пусть эта грядущая, вечная тишина станет моим единственным и окончательным, исчерпывающим ответом на бессмысленный вопрос о цели и оправдании человеческого существования.