Глава I. Анафема и Болота: Расколотая душа нации и гниение Македонского фронта
В 1916 году Греция не вступала в Великую войну; она была втянута в нее, разрываемая на части собственной ненавистью, истекающая кровью еще до первого выстрела на фронте. Это была не мобилизация единой нации, готовой умереть за Отечество, а судорога гражданской войны, замаскированная под внешний конфликт. «Национальный раскол» (Этникос Дихазмос) прошел не по географическим границам, а по сердцам людей, по обеденным столам, по церковным приходам. В Афинах, на Марсовом поле, толпы монархистов, лояльных королю Константину I, совершали обряд Анафемы. Епископы в черных рясах, сотрясаясь от фанатизма, проклинали Элефтериоса Венизелоса — человека, который хотел вести Грецию в войну на стороне Антанты. Тысячи людей бросали камни в яму, каждый камень символизировал проклятие, и эта гора ненависти росла, отбрасывая длинную тень на будущее целого поколения. Греческий солдат, надевая форму, нес на своих плечах не только тяжесть вещмешка и винтовки Манлихера, но и чудовищный груз вины, сомнения и братской ненависти. Он шел на войну проклятым собственным народом или проклинающим его половину.
Когда в 1917 году, после изгнания короля и победы венизелистов, греческая армия все же была официально брошена в топку мировой бойни, она оказалась в месте, которое напоминало не поле славы, а отстойник преисподней — на Македонском фронте. Союзники — британцы и французы — называли этот театр военных действий «Салоникской клеткой», но для греков это была яма с нечистотами. Здесь, в долинах рек Вардар и Струма, война велась не столько против болгар и немцев, сколько против самой природы, которая, казалось, восстала против присутствия человека.
Первым и самым безжалостным врагом стала малярия. Македонские болота, кишащие мириадами комаров, стали могилой для тысяч молодых парней, которые даже не успели увидеть врага в прицел. «Македонская лихорадка» не была обычной болезнью; это была изматывающая, цикличная пытка. Человек сгорал за несколько часов, его тело тряслось так, что стук зубов был слышен в соседних окопах, а затем наступал ледяной пот и бред. Госпиталя в Салониках были переполнены не ранеными, а желтыми, скелетообразными фигурами, чьи печень и селезенка были раздуты до гротескных размеров. Смерть от малярии была лишена всякого героического ореола; это было грязное, постыдное угасание в луже собственной рвоты и испражнений, под жужжание насекомых, которые были истинными хозяевами этой земли.
Быт на берегах Струмы представлял собой существование земноводных. Траншеи, вырытые в зыбкой, влажной почве, мгновенно заполнялись водой. Греческие солдаты, часто плохо экипированные по сравнению со своими британскими и французскими «покровителями», месяцами жили по пояс в ледяной жиже. Кожа на ногах белела, сморщивалась и отслаивалась лоскутами — «траншейная стопа» превращала ступни в гниющие куски мяса. Запах гангрены смешивался с запахом стоячей воды и немытых тел. В этом болоте моральный дух, и без того надломленный гражданским расколом, подвергался чудовищной эрозии. Офицеры-венизелисты смотрели на солдат-монархистов как на потенциальных предателей, и наоборот. В каждом блиндаже, в каждом окопе царила атмосфера тотального подозрения. Человек боялся получить пулю в спину от своего же сослуживца больше, чем от болгарина на той стороне нейтральной полосы.
Однако весной 1918 года этот гнилостный застой был нарушен подготовкой к битве при Скра-ди-Леген. Эта горная твердыня, превращенная болгарами в неприступную крепость, нависала над союзническими позициями как дамоклов меч. Для греческой армии, только что воссозданной и жаждущей смыть позор раскола кровью, штурм Скра стал моментом истины, экзистенциальным экзаменом на право существовать. Болгары, давние и заклятые враги со времен Балканских войн, окопались там с дьявольской изобретательностью. Лабиринты траншей, выдолбленные в скальной породе, бетонные бункеры, километры колючей проволоки — все это должно было остановить любого.
Утро атаки 30 мая 1918 года началось не с рассвета, а с искусственного затмения. Артиллерия союзников открыла ураганный огонь, превратив вершину горы в вулкан. Но когда канонада стихла и греческая пехота — дивизии Архипелага, Крита и Серре — поднялась в атаку, начался настоящий ад. Подъем по крутым, каменистым склонам под кинжальным огнем пулеметов был актом абсолютного фатализма. Люди падали, катились вниз, цепляясь за колючий кустарник, их тела разрывало в клочья шрапнелью, которая в горах имела двойной эффект из-за разлетающихся осколков камня.
Сближение с противником в лабиринте болгарских траншей перевело сражение в плоскость первобытной, звериной жестокости. Здесь, в узких каменных коридорах, где невозможно было развернуть винтовку, война сбросила с себя технологическую маску XX века. Это была резня. Греки, охваченные яростью, накопившейся за годы унижений и бездействия, ворвались на позиции врага с ножами, камнями и примкнутыми штыками. Рукопашный бой при Скра-ди-Леген вошел в историю своей беспримерной свирепостью. Это не было фехтование; это была бойня.
Солдаты дивизии Архипелага, многие из которых были суровыми островитянами, привыкшими к вендетте, дрались молча, с пугающей методичностью. В тесноте траншей использовались гранаты, разрывавшие людей на куски в замкнутом пространстве. Кровь заливала каменистое дно окопов, делая его скользким, люди падали в кровавое месиво, где их добивали ударами прикладов и сапог. Очевидцы вспоминали, что лица солдат были искажены нечеловеческими гримасами, рты открыты в беззвучном крике, глаза вылезали из орбит... В эти минуты человек переставал быть человеком, превращаясь в носителя чистой смерти. Ненависть к болгарам, культивируемая десятилетиями, выплеснулась наружу потоком лавы. Пленных в первые часы штурма практически не брали. Раненых добивали без жалости, часто используя для этого собственные каски или камни, чтобы не тратить патроны.
Особый ужас вызывала работа штурмовых групп по зачистке глубоких пещер и бункеров. Болгары, отказываясь сдаваться, отстреливались из темноты до последнего. Греки заливали входы огнеметными смесями или забрасывали их связками гранат. Глухие взрывы под землей, сопровождаемые криками заживо погребенных или сгорающих людей, сотрясали гору. Запах горящей человеческой плоти, смешанный с пороховой гарью и запахом дикого тимьяна, растущего на склонах, создал тошнотворную ароматическую симфонию этой победы.
К полудню Скра-ди-Леген была взята. Но цена, заплаченная за этот кусок скалы, была чудовищной. Греческие потери составили тысячи убитыми и ранеными. Склоны горы были усеяны телами в хаки, лежащими в неестественных, изломанных позах, словно куклы, брошенные капризным ребенком. Санитары, сбиваясь с ног, не успевали выносить раненых. Многие истекали кровью под палящим солнцем, умоляя о воде, которой не было. Победа, которая должна была объединить нацию, имела привкус пепла.
Вечером, когда бой утих, наступила тишина — тяжелая, давящая, прерываемая лишь стонами умирающих. Солдаты, выжившие в мясорубке, сидели среди трупов врагов и друзей, опустошенные, с пустыми глазами. В этом взгляде читался экзистенциальный ужас от содеянного и пережитого. Они победили, но эта победа не принесла облегчения душе. Раскол никуда не делся; он просто временно отступил перед лицом смерти. Венизелисты и монархисты, лежащие рядом в одной братской могиле, наконец-то примирились, но живым предстояло нести этот крест дальше.
Моральное состояние после Скра было сложным сплавом гордости и глубокой травмы. Греция доказала союзникам свою боеспособность, смыв с себя клеймо «ненадежного партнера». Но внутри каждого солдата что-то надломилось. Они увидели, как легко цивилизованный человек превращается в мясника. Они поняли, что война — это не марши и знамена, а кишки, намотанные на колючую проволоку, и мозги, разбрызганные по камням. И еще они поняли, что это только начало. Впереди маячила тень еще более грандиозной авантюры — «Великая Идея», мечта о возвращении Константинополя и Ионии. Эта гибельная мечта уже начала отравлять умы политиков и генералов, обещая солдатам новые горы трупов, но уже не здесь, в македонской глуши, а там, за морем, на берегах древней Анатолии...
Глава II. Малоазийский мираж: Высадка в Смирне и опьянение Великой Идеей
Май 1919 года. Мир, едва оправившийся от четырехлетней мясорубки Великой войны, зализывал раны, но для Греции это был не конец, а только начало нового, ослепительного и смертельно опасного акта трагедии. «Великая Идея» (Мегали Идеа) — вековая мечта о возрождении Византии, о возвращении «своих» земель по ту сторону Эгейского моря — вспыхнула с новой силой, подогреваемая амбициями Элефтериоса Венизелоса и циничным расчетом держав Антанты. Британцы и французы, желая ослабить Турцию и предотвратить итальянскую экспансию, дали Греции «зеленый свет» на занятие Смирны (Измира) — жемчужины Леванта, города, где греческая речь звучала громче турецкой, города купцов, поэтов и космополитов.
15 мая 1919 года стало днем национального экстаза, граничащего с безумием. Греческие войска высадились на набережной Смирны. Это было похоже на второе пришествие Христа. Толпы местных греков, рыдая от счастья, бросали цветы под ноги эвзонам (элитной пехоте), целовали копыта коней и приклады винтовок. Священники в золотых ризах благословляли солдат, называя их «освободителями» и «новыми крестоносцами». Море флагов, звон колоколов, крики «Zito!» («Да здравствует!») — казалось, сама история повернула вспять, исправляя ошибки столетий. Солдаты, ослепленные этим приемом, чувствовали себя полубогами. Они ступали по земле, о которой они слышали с колыбели, по земле Гомера, Гераклита и апостолов.
Но в этой эйфории никто не заметил, как тень катастрофы уже легла на брусчатку набережной Кордон... Первый выстрел, прозвучавший из турецкой толпы, стал сигналом к началу кровавого хаоса. Греческие солдаты, чьи нервы были взвинчены до предела, ответили беспорядочным огнем. Праздник мгновенно превратился в погром. Турецкие казармы и кварталы стали мишенью для накопившейся вековой ненависти. Эвзоны, еще минуту назад бывшие героями, превратились в карателей. Начались аресты, избиения, самосуды. Турецких пленных гнали по набережной под улюлюканье толпы, заставляя кричать «Да здравствует Венизелос!». Тех, кто отказывался или падал, забивали прикладами и сбрасывали в море. Вода в гавани окрасилась в розовый цвет, смешиваясь с лепестками роз, брошенных освободителям.
Этот день стал водоразделом. Греческая армия пришла как освободитель, но для турецкого населения она мгновенно стала оккупантом, чудовищем, которое нужно уничтожить любой ценой. В глубине Анатолии, в суровых, выжженных солнцем нагорьях, уже собиралась гроза. Великий Мустафа Кемаль (будущий паша Ататюрк), гениальный и безжалостный стратег, начал собирать вокруг себя осколки османской армии и народного ополчения. Пока в Смирне пили божественное вино и танцевали, в горах ковали ножи.
Для греческого солдата, вчерашнего крестьянина из Фессалии или рыбака с островов, жизнь в Смирне поначалу казалась раем. После македонских болот и вшей, после голода и холода, они оказались в городе изобилия. Кафе, театры, женщины, мягкий климат — все это разлагало дисциплину быстрее, чем вражеская пропаганда. Армия расслабилась. Офицеры занимались политикой и интригами, солдаты — мелкой торговлей и флиртом. Иллюзия того, что война закончена, что турки разбежались и больше не представляют угрозы, стала фатальной ошибкой...
Резкий приказ прекратить бардак и начать продвижение вглубь материка, расширяя зону оккупации, разрушил этот мираж. Греческая армия шагнула из прибрежного рая в анатолийский ад. Ландшафт изменился мгновенно. Вместо оливковых рощ и виноградников их встретили голые, каменистые плато, раскаленные солнцем днем и вымерзающие ночью. Дорог не было, воды не было. Местное население, турки, встретили их не цветами, а пулями из-за каждого камня. Началась партизанская война — как всегда, жестокая, подлая, без правил и линии фронта.
Греческие колонны, растянувшиеся на километры, стали идеальной мишенью для кемалистов. Нападения на обозы, вырезание постов, снайперский огонь — это стало рутиной. В ответ греки начали применять тактику выжженной земли. Деревни, заподозренные в помощи партизанам, сжигались дотла. Это порождало замкнутый круг насилия. Озлобленные солдаты, теряя товарищей от невидимого врага, вымещали злость на мирных жителях. Грабежи, изнасилования, убийства стали спутниками похода. Моральное состояние армии начало стремительно падать. Солдаты не понимали, зачем они идут вглубь этой чужой, враждебной пустыни. «Великая Идея» меркла перед лицом жажды, вшей и страха получить нож в спину.
Быт солдат в Анатолии отличался от македонского, но был не менее ужасен. Здесь главным врагом была жажда. Вода ценилась дороже золота. Колодцы часто были отравлены турками, бросавшими туда трупы животных. Солдаты пили из луж, из копыт лошадей, что приводило к эпидемиям тифа и дизентерии. Вши, вечные спутники солдата, здесь, в жаре и пыли, размножались с невероятной скоростью. Одежда, пропитанная потом и пылью, превращалась в наждак, стирая кожу до кровавых язв.
Рукопашные стычки в ходе рейдов вглубь территории носили характер внезапных, хаотичных побоищ. Турки, часто вооруженные старыми ружьями и ятаганами, нападали ночью, стараясь перерезать горло часовым и устроить панику. Греки отвечали штыками и гранатами. В темноте, среди скал, люди убивали друг друга на ощупь. Эти бои были лишены всякого благородства. Это была борьба за выживание, где пленных не брали. Греческий солдат, видя отрезанные уши и носы своих товарищей (обычная практика иррегулярных турецких отрядов), зверел. Ответная жестокость была симметричной.
К концу 1919 года греческая армия контролировала значительную территорию, но это был контроль над пустотой. Коммуникации растянулись, тылы были не обеспечены. А в Анкаре Кемаль уже создал новую, регулярную армию, фанатично преданную идее национальной независимости. Греция, опьяненная легкими успехами, не видела, что она сунула голову в пасть льва. Политический раскол в Афинах усугублял ситуацию. Смена власти, возвращение короля Константина и чистки в армии, когда опытных офицеров-венизелистов заменяли на лояльных, но некомпетентных роялистов, нанесли удар по боеспособности страшнее, чем турецкие пули.
Экзистенциальный трагизм ситуации заключался в том, что греческий солдат стал заложником амбиций политиков, которые потеряли связь с реальностью. Ему говорили о Византии, о кресте на Святой Софии, а он видел только пыль, кровь и ненавидящие глаза местных жителей. Он чувствовал себя чужаком на земле, которую ему велели считать своей. Это чувство отчужденности, «чужеродности» (ксенития), разъедало душу. Солдаты писали домой письма, полные тоски и предчувствия беды. Они просили прислать табак, носки и иконы, надеясь на защиту святых, так как на генералов надежды уже не было...
Зима 1919-1920 годов в Анатолии стала испытанием холодом. Плато, продуваемое ледяными ветрами, превратилось в морозильник. Солдаты, одетые в летнюю форму, замерзали в своих палатках. Топлива не было — деревья в этой местности были редкостью. Жгли кизяк, мебель из разоренных домов, даже приклады разбитых винтовок. Обморожения стали массовыми. В госпиталях не хватало мест, медикаментов, врачей. Тиф косил людей тысячами. Смерть стала будничной, скучной работой. Похоронные команды не успевали долбить мерзлую землю, и трупы просто заваливали камнями, создавая курганы, которые весной разрывали шакалы.
Но самое страшное было ещё впереди... Греческая армия, оторванная от баз, измотанная партизанской войной, раздираемая политическими дрязгами, готовилась к решающему броску на Анкару. Это был поход в никуда, марш обреченных, которых вела вперед не стратегия, а мираж. Мираж Великой Греции, который заслонил собой реальность: огромную, проснувшуюся Турцию, готовую умереть, но не отдать свою землю.
Глава III. Марш в пустоту: Анатолийская пустыня и битва при Сакарье
1920-1921 годы стали для греческой экспедиционной армии периодом головокружительных успехов, которые, однако, несли в себе семя неминуемой гибели. Карта Малой Азии окрашивалась в синий цвет греческого флага с пугающей быстротой. Ушак, Филадельфия, Бурса — древние города падали к ногам победителей, как перезрелые плоды. Но за этими победами скрывалась пустота. Греческая армия растягивалась, как резиновая лента, готовая лопнуть в любой момент. Чем дальше они уходили на восток, вглубь выжженного анатолийского плоскогорья, тем длиннее и уязвимее становились их линии снабжения. Грузовики ломались на каменистых дорогах, мулы падали от бескормицы, а вода становилась дороже крови.
Лето 1921 года ознаменовалось решением, которое историки назовут катастрофическим. Король Константин и его генералы, ослепленные миражом Анкары — столицы кемалистов, — отдали приказ о наступлении через Соленое озеро (Туз-Гёлю). Это была авантюра, достойная античной трагедии, где гордыня (хюбрис) неизбежно ведет к падению (немезида). Греческим солдатам предстояло пройти через пустыню, где не было ни колодцев, ни деревень, ни тени.
Марш через солончаки стал адом на земле. Солнце, висящее в зените, превращало воздух в раскаленное стекло. Температура поднималась до 50 градусов. Земля под ногами была покрыта коркой соли, которая слепила глаза и разъедала кожу. Вода во флягах нагревалась до состояния кипятка. Люди падали от тепловых ударов сотнями. Их лица становились багровыми, губы трескались, языки распухали так, что не помещались во рту. Многие сходили с ума от обезвоживания, им мерещились оазисы и реки. Те, кто падал, уже не вставали — их оставляли умирать в соляной пустыне, на корм стервятникам. Офицеры, сами полубезумные от жары, подгоняли колонны ударами стеков и угрозами расстрела. «Вперед, к Анкаре! Там есть вода!» — эта ложь была единственным топливом, двигавшим армию...
Когда в августе 1921 года изможденные, покрытые язвами и солью греческие дивизии вышли к реке Сакарья (Сангариос), они были тенями самих себя. Но здесь их ждал не отдых, а «Битва двадцати двух дней и ночей» — самое кровопролитное и продолжительное сражение греко-турецкой войны. Мустафа Кемаль, отдав приказ: «Линии обороны нет, есть только поверхность обороны, и эта поверхность — вся родина», превратил холмы за рекой в неприступную крепость.
Битва при Сакарье стала квинтэссенцией жестокости. Это была война на истощение в условиях лунного ландшафта. Греки, не имея сил для маневра, были вынуждены штурмовать укрепленные высоты в лоб. Каждая гора, каждый холм имели свое зловещее имя: «Двуглавая», «Гора мучеников», «Могила». Штурм этих высот напоминал сцены из Данте. Греческая пехота карабкалась вверх по отвесным склонам под ураганным огнем турецкой артиллерии и пулеметов. Камни, разлетающиеся от взрывов, калечили не хуже шрапнели.
Рукопашные схватки на вершинах Сакарьи достигли апогея звериного бешенства. Когда греки, потеряв половину состава, врывались в турецкие траншеи, начиналась резня. В ход шли штыки, приклады, ножи и камни. Очевидцы вспоминали, как солдаты, потерявшие винтовки, душили врагов голыми руками, вгрызались им в горло. Турки, защищая свою столицу, дрались с фанатизмом обреченных. Они не отступали, предпочитая умереть в окопе. Греки, чья ярость была подпитана отчаянием и жаждой мести за погибших в пустыне, не брали пленных. Раненых добивали ударами камней по голове. Траншеи были завалены трупами в несколько слоев. Кровь стекала по склонам ручьями, смешиваясь с пылью.
Особый ужас вызывала нехватка боеприпасов. Артиллерия часто замолкала в самый критический момент, так как снаряды не успевали подвозить через пустыню. Греческие солдаты, оставшись без огневой поддержки, чувствовали себя преданными. Они кричали в небо проклятия своим генералам, королю и Богу. Но они продолжали идти вперед, движимые инерцией войны и страхом остановиться. Остановка означала смерть.
Быт в ходе битвы был за гранью человеческого понимания. Солдаты спали среди трупов, не имея сил их похоронить. Запах разложения стоял такой густой, что людей рвало. Воды по-прежнему не хватало. Река Сакарья, протекавшая внизу, была недосягаема под огнем, а когда к ней удавалось прорваться, она была полна трупов и крови. Пищу не подвозили сутками. Люди ели сырое зерно, найденное в брошенных турецких деревнях, грызли корни. Дизентерия и тиф косили ряды. Солдаты воевали с высокой температурой, в бреду, не различая реальности и кошмара...
Моральное состояние греческой армии начало трещать. Несмотря на тактические успехи и захват нескольких высот, стратегическая цель — прорыв к Анкаре — оставалась недостижимой. Турецкая оборона гнулась, но не ломалась. Кемаль вводил в бой все новые резервы, включая женщин и подростков, которые подносили снаряды. Греки же не имели резервов. Каждый убитый солдат был невосполнимой потерей. Осознание того, что они находятся в центре враждебной страны, за сотни километров от моря, в окружении ненавидящего населения, давило на психику тяжелой плитой.
В сентябре, когда начались первые осенние дожди, превратившие пыль в липкую грязь, греческое командование поняло: наступление захлебнулось. Армия стояла в 50 километрах от Анкары, видела ее огни, но не могла сделать ни шагу вперед. Это был предел возможностей человеческого организма и государственной машины. Приказ об отступлении был воспринят солдатами со смешанным чувством облегчения и ужаса. Облегчение — потому что бойня прекратилась. Ужас — потому что предстояло снова пройти через ту же пустыню, но теперь уже с чувством поражения и с врагом на плечах.
Отход от Сакарьи стал началом конца. Это было не организованное отступление, а медленное, мучительное кровотечение. Греки оставляли за собой выжженную землю. Деревни сжигались, мосты взрывались, железнодорожные пути разрушались. Но это не могло остановить турок. Турецкая кавалерия терзала арьергарды, нападала на обозы с ранеными. Раненых, которых не могли вывезти, часто оставляли, и их судьба была страшной. Турецкие иррегулярные отряды не знали жалости.
Сакарья стала могилой «Великой Идеи». Там, на безымянных высотах Анатолии, погибла мечта о возрождении Византии. Греческий солдат, бредущий назад к Эгейскому морю, был уже не героем-освободителем, а сломленным, смертельно усталым человеком, который хотел только одного: домой. Но дом был далеко, а впереди была зима, голод и новый, еще более страшный удар, который готовил Мустафа Кемаль. Сакарья высосала из греческой армии душу, оставив только оболочку, способную держать винтовку, но не способную верить в победу...
Глава IV. Зима распада: Окопная гниль и агония боевого духа (Зима 1921-1922)
Зима 1921-1922 годов опустилась на Анатолийское плоскогорье не как время отдыха, а как ледяной саван, укрывший агонизирующую армию. После катастрофического провала под Сакарьей и изнурительного отступления греческие войска заняли оборонительные позиции на линии Эскишехир – Афьонкарахисар. Эта линия, начерченная на штабных картах как «неприступный вал», на деле представляла собой цепь наспех вырытых траншей в мерзлой, каменистой земле, продуваемой всеми ветрами Азии. Для солдат, чьи тела были истощены малярией, дизентерией и многомесячным недоеданием, наступил период статичного, гнилостного умирания.
Мороз в горах достигал минус 20 градусов. Греческая армия, экипированная для летней кампании в Средиземноморье, оказалась совершенно не готова к суровой континентальной зиме. Шинели, превратившиеся в лохмотья, не грели. Ботинки разваливались, и солдаты обматывали ноги мешковиной, тряпками, кусками шкур павших животных. Обморожения стали массовым бедствием. Пальцы чернели и отпадали, гангрена косила людей в сырых землянках, где не было ни печек, ни дров. Топливо стало драгоценностью. Чтобы согреться, солдаты разбирали на дрова брошенные турецкие дома, сжигали приклады разбитых винтовок, даже выкапывали из могил старые гробы.
Существование дошло до откровенно скотского уровня из-за невыносимых условий. Вода замерзала во флягах. Горячая пища была редкостью — полевые кухни часто не могли пробиться к передовой из-за снежных заносов. Солдаты грызли промерзший хлеб и консервы, от которых болели животы. Вши, этот вечный спутник войны, в условиях скученности и невозможности помыться размножались с ужасающей скоростью. Тиф, переносимый паразитами, снова поднял голову. Лазареты были переполнены, лекарств не хватало. Люди умирали в бреду и их тела складывали штабелями, так как долбить мерзлую землю для могил не было сил.
Но страшнее холода и голода было моральное разложение. Армия, которая еще недавно верила в свою миссию освободительницы, теперь чувствовала себя брошенной и преданной. Письма из дома приносили новости о политическом хаосе в Афинах, о растущей инфляции, о том, что народ устал от войны. «Зачем мы здесь?» — этот вопрос висел в морозном воздухе, как дамоклов меч. Идеология «Великой Идеи» рассыпалась в прах при столкновении с реальностью анатолийской зимы. Византия была мифом, а вши, холод и турецкие снайперы — реальностью...
В окопах началось брожение. Солдаты-венизелисты открыто обвиняли короля и роялистов в некомпетентности. Роялисты огрызались, но без прежнего энтузиазма. Появились «Советы солдат», подпольные организации, вдохновленные примером русской революции. Коммунистическая пропаганда находила благодатную почву. Листовки с призывами «Домой!», «Мир без аннексий!» ходили по рукам, зачитывались до дыр. Дезертирство стало эпидемией.
Офицерский корпус, раздираемый политическими чистками, потерял авторитет. Роялистское правительство в Афинах, параноидально боясь переворота, увольняло опытных боевых офицеров-венизелистов, заменяя их лояльными, но бездарными креатурами, которые войну видели только на картинках. Солдаты это видели и презирали своих новых командиров. Приказы исполнялись с неохотой, часто саботировались. Атмосфера взаимного недоверия отравляла отношения между штабом и окопами.
На «ничейной земле» воцарилось странное, зловещее затишье. Активных боевых действий почти не велось, но «малая война» не прекращалась ни на минуту. Снайперские дуэли, вылазки разведчиков, ночные налеты турецких четников — все это держало нервы в постоянном напряжении. Смерть приходила тихо и буднично. Человек высунул голову, чтобы закурить — щелчок, и он падает с дыркой во лбу. Пошел за водой к ручью — и не вернулся, найденный утром с перерезанным горлом. Этот перманентный страх, помноженный на физическое истощение, вызывал массовые психозы. Солдаты сходили с ума, стреляли в темноту, видели призраков...
Отношения с местным населением окончательно деградировали. Если в 1919 году еще были какие-то иллюзии «освобождения», то теперь греческая армия вела себя как оккупант на вражеской территории. Реквизиции продовольствия у турецких крестьян превращались в грабежи. За каждого убитого греческого солдата сжигали деревню. В ответ турки уходили в горы, пополняя ряды армии Кемаля. Ненависть сгущалась, как тучи перед грозой. Греки чувствовали эту ненависть кожей. Они знали, что окружены врагами, что каждый камень, каждое дерево желает им смерти.
В тылу, в Смирне, жизнь текла своим чередом, что еще больше озлобляло фронтовиков. Там работали кафе, играла музыка, спекулянты наживались на военных поставках. Контраст между гниющими в окопах солдатами и сытой жизнью в тылу был невыносим. Отпускники, возвращаясь на фронт, привозили с собой рассказы о роскоши и равнодушии, подливая масла в огонь солдатского гнева. «Они пьют наше здоровье!» — говорили в траншеях.
К весне 1922 года греческая армия в Анатолии представляла собой колосса на глиняных ногах. Численно она все еще была внушительной — более 200 тысяч человек, — но внутренне она была пуста. Это была оболочка армии, лишенная духа. Снабжение стало нерегулярным. Боеприпасов не хватало. Пушки молчали, экономя снаряды. Самолеты не летали из-за отсутствия запчастей. А по ту сторону фронта, в Анкаре, Мустафа Кемаль ковал железо. Советская Россия и Франция начали поставлять туркам оружие и деньги. Баланс сил менялся незаметно, но неумолимо.
Экзистенциальный ужас этой зимы заключался в осознании бессмысленности жертвы. Солдат, сидящий в ледяной яме под Афьонкарахисаром, понимал, что он здесь чужой, что эта земля никогда не будет греческой, что «Великая Идея» — это красивая сказка, за которую он платит своей гниющей плотью. Он чувствовал себя преданным: историей, которая обещала возрождение, но дала только смерть; политиками, которые играли его жизнью в рулетку; союзниками, которые отвернулись от Греции, начав заигрывать с Кемалем. Это было чувство космического одиночества.
Весна принесла не надежду, а тревогу. Снег таял, обнажая трупы тех, кто замерз зимой. Земля превратилась в грязь, но дороги подсохли, открывая путь для наступления. Греческое командование, чувствуя шаткость положения, металось. Генерал Хадзианестис, назначенный главнокомандующим, был фигурой трагикомической — он страдал психическим расстройством, ему казалось, что его ноги сделаны из стекла и могут разбиться. Этот «стеклянный генерал» руководил армией из Смирны, отдавая безумные приказы, которые невозможно было выполнить.
Солдаты на передовой чувствовали приближение конца. Они видели, как турки накапливают силы, как по ночам на той стороне горят костры, слышали гул моторов. Они писали прощальные записки, полные тоски. «Мы все здесь умрем. Помяните мою душу», — такие строки находили в карманах убитых.
Зима 1921-1922 годов стала инкубатором катастрофы. Именно в эти месяцы холодного бездействия и разложения духа была проиграна война. Армия сгнила изнутри. Когда в августе 1922 года турки нанесут свой удар, эта внешне грозная сила рассыплется в прах, потому что у нее больше не будет воли к сопротивлению. Солдаты, пережившие эту зиму, были уже ментально мертвы. Они были готовы бежать, сдаваться, умирать — что угодно, лишь бы прекратить этот бесконечный кошмар ожидания в ледяной пустыне Анатолии, земле Гомера, Гераклита и апостолов...
Глава V. Великое наступление: Крах фронта и дорога смерти к морю (Август — Сентябрь 1922)
Август 1922 года в Анатолии выдался удушающе жарким. Воздух дрожал над раскаленными камнями, искажая очертания греческих позиций под Афьонкарахисаром. Эта тишина, наполненная стрекотом цикад, была обманчивой. 26 августа в 5 утра земля вздрогнула. Турецкая артиллерия открыла ураганный огонь. Это была не просто артподготовка; это был набат, возвещающий конец греческой мечты. Мустафа Кемаль бросил в бой все, что у него было, скомандовав: «Ваша первая цель — Средиземное море! Вперед!».
Удар пришелся по южному флангу греческой обороны, который считался неприступным из-за горного рельефа. Но турки совершили невозможное: они перетащили артиллерию по козьим тропам и ударили там, где их не ждали. Греческие дивизии, измотанные зимой, деморализованные и лишенные твердого командования, дрогнули. Связь между штабами и передовой была перерезана в первые минуты. Генерал Хадзианестис в Смирне, за сотни километров от фронта, отдавал приказы дивизиям, которые уже не существовали или бежали.
Фронт рухнул за два дня. То, что последовало за этим, было не организованным отступлением, а паническим бегством библейского масштаба. Армия, потерявшая управление, превратилась в неуправляемую толпу. Солдаты бросали тяжелое вооружение, пулеметы, ранцы — все, что мешало бежать. Офицеры срывали погоны, чтобы не выделяться. Дороги заполнились грузовиками, повозками и тысячами пеших, которые шли на запад, к морю, к жизни. Но море было далеко — в 400 километрах.
Это отступление вошло в историю как «Дорога смерти». Турецкая кавалерия, словно стая волков, терзала фланги и тылы отступающих колонн. Греки, озлобленные страхом и поражением, применяли тактику выжженной земли в самом чудовищном ее проявлении. Отступая, они сжигали турецкие деревни и города. Ушак, Алашехир, Маниса — эти города превратились в факелы. Это была месть бессильных. Солдаты убивали мирных жителей, грабили, насиловали. Это безумие порождало ответную волну ненависти. Турецкие крестьяне, вооружившись вилами и топорами, добивали отставших, резали раненых.
Рукопашные бои в ходе отступления были спорадическими, но невероятно жестокими. Когда турецкая кавалерия настигала арьергарды, начиналась резня. Греки, загнанные в угол, дрались штыками и прикладами. Но чаще они просто сдавались, поднимая руки. Однако плен не гарантировал жизни. Многих расстреливали на месте или забивали камнями. Очевидцы вспоминали дороги, усеянные трупами людей и лошадей, перевернутой техникой, чемоданами с награбленным добром, которое теперь стало ненужным балластом. Запах гари и разложения стоял над Анатолией плотным туманом.
Особый трагизм ситуации заключался в том, что вместе с армией бежало и греческое население. Сотни тысяч мирных жителей, которым было теперь здесь не жить, бросали свои дома и уходили вслед за войсками. Они понимали: если останутся, их вырежут всех. Колонны беженцев смешивались с военными, создавая пробки, которые расстреливала турецкая артиллерия и авиация. Это был исход целого народа, изгнание из рая, ставшего адом...
В долине реки Аливеран произошло решающее сражение, которое окончательно добило греческую армию. Группа генерала Трикуписа, пытавшаяся прорваться к морю, была окружена. В течение суток в узком ущелье кипел котел. Греки, лишенные воды, под перекрестным огнем, пытались прорвать кольцо. Это была агония. Солдаты сходили с ума от жажды и ужаса. Когда боеприпасы кончились, Трикупис сдался в плен вместе со своим штабом и остатками войск. Это был конец организованного сопротивления. Дальше был только хаос.
Те, кто избежал плена, продолжали бежать к Смирне. Город казался спасением, ковчегом. Там были корабли, там была Европа, там была цивилизация. Солдаты, сбившие ноги в кровь, шли днем и ночью, не останавливаясь. Они пили воду из луж, ели сырое зерно. Их глаза были пустыми, в них не осталось ничего человеческого, только страх.
К началу сентября передовые отряды турецкой конницы вошли в Смирну. Греческая армия успела эвакуироваться на острова, бросив своих гражданских. Последние корабли с солдатами отходили от причала, оставляя на набережной сотни тысяч беженцев, которые с мольбой тянули руки к уходящим судам. Солдаты на палубах плакали от стыда и бессилия. Они спасли свои жизни, но потеряли честь.
Следом за армией в Смирну вошел ад. Город был подожжен. Великий пожар Смирны стал апофеозом Малоазийской катастрофы. Люди, зажатые между огненной стеной и морем, бросались в воду, тонули, горели заживо. Крики умирающих были слышны на кораблях союзников, стоявших в гавани, но те соблюдали нейтралитет. Оркестр на британском линкоре играл веселую музыку, чтобы заглушить вопли. Это так по-английски.
А для греческого солдата, добравшегося до Хиоса или Лесбоса, война закончилась, но мир не наступил. Он сидел на берегу, глядя на дым, поднимающийся над горизонтом там, где была Смирна, и понимал, что потерял не просто войну. Он потерял надежду на величие. «Великая Идея» сгорела в том пожаре. Византия умерла второй раз — теперь уже навсегда...
Экзистенциальный трагизм этого момента был абсолютным. Солдат чувствовал себя предателем. Он бежал, спасая свою шкуру. Это чувство вины ляжет тяжким грузом на плечи целого поколения. Они вернутся в Грецию не героями, а виновниками национальной катастрофы. Их будут презирать, их будут бояться. Миллион беженцев, наводнивших страну, будут живым укором их поражению.
В лагерях для демобилизованных на островах царила мрачная атмосфера. Оружие сдавали молча, не глядя в глаза офицерам. Вчерашние сослуживцы прощались сухо. Братство, скрепленное кровью, распалось. Каждый остался наедине со своим кошмаром.
Малоазийский поход, начинавшийся с триумфа и цветов, закончился адом и позором. Это была не просто военная неудача; это была цивилизационная катастрофа. Греция, стремившаяся стать империей двух континентов, сжалась до размеров балканского полуострова, потеряв свою историческую душу.
Глава VI. Пепел Смирны и корабли позора: Эвакуация и конец трехтысячелетней истории
Начало сентября 1922 года в Смирне (Измире) не предвещало конца света, но воздух уже был пропитан электричеством паники. Этот город, жемчужина Леванта, где греки жили три тысячи лет, где Гомер слагал свои гимны, а апостол Иоанн проповедовал первым христианам, замер в ожидании неминуемого. Армия, разгромленная под Афьонкарахисаром и Думлупынаром, текла через город мутным, грязным потоком к порту. Солдаты, еще недавно маршировавшие по набережной Кордон как победители, теперь напоминали стадо загнанных животных. Они бросали винтовки прямо на мостовую, срывали знаки различия, пытались смешаться с толпой беженцев или штурмовали лодки, чтобы добраться до спасительных кораблей.
В порту стояла армада союзников: британские линкоры «Айрон Дюк» и «Кинг Джордж V», американские эсминцы, французские крейсера, итальянские корабли. Их стальные борта возвышались над водой как стены неприступной крепости. Но эти стены были закрыты. Союзники объявили о строгом нейтралитете. Оркестры на палубах играли вальсы и фокстроты, офицеры в белых кителях пили коктейли, наблюдая в бинокли за трагедией, разворачивающейся на берегу. Для них это было занимательное кино. Приказ был жестким: «Не вмешиваться. Принимать на борт только своих граждан».
9 сентября в город вошла турецкая кавалерия. Сначала все было относительно спокойно, но это было затишье перед бурей. Вскоре начался ад. Турецкие солдаты и иррегулярные отряды (четники), опьяненные победой и жаждой мести за сожженные греками деревни Анатолии, начали методичную зачистку христианских кварталов — греческого и армянского. Резня началась с армянского квартала. Двери выламывали, мужчин вытаскивали на улицу и резали, женщин насиловали прямо на глазах у детей. Крики сливались в единый, непрерывный вой.
Греческие солдаты, те, кто не успел эвакуироваться, прятались в подвалах, на чердаках, в церквях. Они, прошедшие через ад Сакарьи и пустыню, теперь дрожали от страха, как дети. Они знали: плена не будет. Если их найдут в форме, их убьют. Если найдут в гражданском — тоже убьют, приняв за переодетых дезертиров. Чувство вины и бессилия разрывало их души. Они слышали крики своих соотечественников, которых они пришли защищать, но не могли сделать ничего. У них не было ни патронов, ни командиров, ни воли...
13 сентября начался Великий пожар. Огонь вспыхнул одновременно в нескольких точках армянского квартала и, подгоняемый ветром с моря (имбат), быстро перекинулся на греческий сектор. Это был не случайный пожар; город поджигали методично, обливая дома керосином. Смирна превратилась в огненную ловушку. Единственным путем к спасению была набережная.
Сотни тысяч людей — по разным оценкам, от 300 до 500 тысяч — хлынули на узкую полоску брусчатки между горящим городом и морем. Это была давка библейского масштаба. Люди задыхались от дыма и жара. Жар был таким сильным, что на людях загоралась одежда, лопались чемоданы. Толпа, обезумевшая от ужаса, выдавливала передние ряды в воду. Люди тонули тысячами. Море кишело трупами, чемоданами, лошадьми.
На набережной разыгрывались сцены, которые невозможно описать человеческим языком. Матери, чтобы спасти детей от огня и толпы, пытались передать их на европейские шлюпки, курсирующие вдоль берега. Но шлюпки отталкивали их веслами. Только японский корабль выбросил в море свой ценный груз (шелк и фарфор), чтобы принять на борт беженцев — акт милосердия, ставший легендой. Но остальные корабли стояли молчаливыми свидетелями.
Греческие солдаты, которые заполнили корабли Греции раньше, бросив гражданских, смотрели на этот ад с палуб. Они видели, как горит их история. Они видели, как турецкие всадники въезжают в толпу на набережной, рубя людей саблями. Они слышали этот коллективный крик, который перекрывал шум пожара. Многие солдаты плакали, закрывая лица руками. Другие смотрели на огонь сухими, пустыми глазами, в которых выгорела душа. В этот момент они поняли: «Великая Идея» была не просто ошибкой, она была преступлением. Нельзя войти в одну и ту же реку дважды — не так ли сказал Гераклит? И было безумием пытаться вернуть Византию. И теперь они видели, чего это стоило...
Символом трагедии стала смерть митрополита Смирнского Хризостома. Он отказался покинуть свою паству, хотя ему предлагали место на корабле. Турецкая толпа схватила его, вырвала бороду, выколола глаза, отрезала нос и уши, а затем затаскала до смерти по улицам. Его мученическая смерть стала финальной точкой в истории христианской Смирны.
Эвакуация остатков армии на острова (Хиос, Лесбос, Самос) проходила в атмосфере гробового молчания и позора. Корабли, переполненные солдатами, шли на запад. На палубах сидели грязные, оборванные, завшивленные люди. Они не разговаривали. Они смотрели назад, где над горизонтом поднимался черный столб дыма, закрывающий солнце. Это горела не просто Смирна; это горела их молодость, их вера, их душа.
Прибытие на острова не принесло облегчения. Местные жители встречали армию не как защитников, а как виновников беды. Вскоре на острова начали прибывать лодки с беженцами — теми немногими, кому удалось вырваться из огня. Вид этих людей — обожженных, изнасилованных, потерявших рассудок — был страшнее любого обвинения. Солдаты отводили глаза. Они чувствовали себя прокаженными...
В лагерях для интернированных на островах начался процесс распада личности. Оружие сдавалось в кучи металлолома. Офицеры, боясь расправы, снимали знаки различия. В палатках шли бесконечные, злые разговоры. Кто виноват? Король? Венизелос? Англичане? Или они сами, не сумевшие удержать фронт? В этой среде отчаяния и гнева родилась идея переворота. Полковники Пластирас и Гонатас, герои Сакарьи, решили, что армия должна взять власть в свои руки, чтобы спасти то, что осталось от страны. «Революция 1922 года» началась не в столице, а здесь, в лагерях побежденной армии, на обломках чести.
Для простого солдата Йоргоса политика была далека. Его мучили другие вопросы. Как вернуться в свою деревню и посмотреть в глаза соседям, чьи сыновья остались лежать в соляной пустыне? Как жить с памятью о том, что он бросил людей на горящей набережной, чтобы занять место в шлюпке? Этот посттравматический синдром («синдром Смирны») накроет Грецию черным покрывалом на десятилетия...
А Смирна сгорела дотла. Греческий квартал, армянский квартал, европейский квартал — все исчезло. Остались только турецкий и еврейский кварталы. Трехтысячелетняя история греков в Малой Азии закончилась за одну неделю огня и крови. Это был окончательный конец эллинизма. Тема «Потерянной Родины» (Хаменес Патридес) отныне станет центральной раной в греческом сознании.
В качестве послесловия. Возвращение в руины и тень Малоазийской катастрофы
1923 год. Греция, маленькая, обанкротившаяся страна, была похожа на переполненную спасательную шлюпку, которая вот-вот перевернется. Лозаннский мирный договор поставил юридическую точку в войне, но он же стал приговором для полутора миллионов человек. Был узаконен принудительный обмен населением — беспрецедентный в истории акт этнической инженерии. Греки должны были покинуть Турцию, турки — Грецию. Религия стала маркером национальности. Говорящие по-турецки православные караманлиды были объявлены греками и высланы; говорящие по-гречески мусульмане Крита стали турками и отправлены в Анатолию. Это было хирургическое вмешательство без наркоза, ампутация памяти.
Для греческого же солдата, вернувшегося с фронта, этот новый мир был чужим и пугающим. Он пришел домой, чтобы найти его переполненным чужаками. В Афинах, Пирее, Салониках возникли огромные трущобные районы — «просифигуполес» (города беженцев). Коккинья, Неа Икония, Неа Смирни — эти названия, данные в честь потерянных городов, звучали как надгробные надписи. Здесь, в лачугах из жести, фанеры и ящиков из-под американской помощи, жили люди, потерявшие все: дома, имущество, родных, статус.
Вчерашний солдат, демобилизованный и выброшенный на улицу с жалкой пенсией, оказался в конкуренции с этими людьми на самом дне жизни. Беженцы были готовы работать за кусок хлеба. Они были образованнее, предприимчивее местных, но их ненавидели. Местные греки («староэлладцы») называли анатолийцев «турецким семенем» (туркоспорами), «йогуртокрестителями». Вчерашний герой, защищавший этих людей в Анатолии, теперь видел в них угрозу своему выживанию. Стычки за рабочие места в порту Пирея, драки в очередях за водой, взаимные оскорбления — такова была реальность послевоенной Греции. Национальное единство, о котором кричали с трибун, оказалось мифом. Страна раскололась на «местных» и «пришлых», на венизелистов и роялистов, на победителей (в политической борьбе) и побежденных (в жизни).
Психическое состояние ветеранов было катастрофическим. Греция не знала термина «ПТСР», но улицы ее городов были полны людьми с пустыми глазами, которые вздрагивали от громких звуков. Сломленные и неприкаянные, они находились уже ниже всякого дна. В прокуренных тавернах Пирея («текес») под звуки бузуки рождался новый музыкальный жанр — ребетика. Это был греческий блюз, музыка подонков, музыка изгоев. В этих песнях пелось не о Великой Идее и Византии, а о тюрьме, пропащей жизни, ноже и смерти. Ребетика стала голосом потерянного поколения, голосом солдат, ставших маргиналами...
Суд над виновниками катастрофы, так называемый «Процесс шести», стал актом ритуального жертвоприношения. В ноябре 1922 года шесть человек — пять политиков и главнокомандующий Хадзианестис, «стеклянный генерал», — были расстреляны в Гуди. Но их смерть не принесла облегчения. Солдат понимал: расстреляли стрелочников. Истинные виновники были эфемерны — национальное чванство, политическая слепота, предательство союзников — и потому остались безнаказанными. Эта несправедливость, эта неутолимость жгла сердце и была совершенно невыносима.
Экономика ж страны лежала в руинах... Драхма обесценилась. Не хватало всего. Чтобы прокормить армию беженцев и выплатить долги, правительство брало кабальные кредиты. Жизнь стала борьбой за выживание. Вчерашний офицер работал грузчиком, вчерашний сержант торговал сигаретами вразнос. Унижение бедностью было страшнее военного поражения. Гордость стоической патриархальной нации, воспитанной на мифах о Древней Греции и огромной Эллинистической Цивилизации от Иберии до долины Ганга (и даже по сей день буруши в горах Пакистана считают себя единственными прямыми наследниками эллинизма), была втоптана в грязь. Грек чувствовал себя маленьким, ничтожным человеком в мире, где правят большие и циничные державы.
Особенно трагичной была судьба инвалидов войны. В стране, где не хватало хлеба здоровым, калеки были обречены. Безногие, безрукие, слепые, они сидели на папертях церквей, выставляя напоказ свои культи и медали, которые никто не хотел покупать. Государство платило им гроши. Общество отводило глаза. Они были живым напоминанием о позоре, о проигранной войне, которую все хотели забыть. «Герои Сакарьи» умирали от голода и туберкулеза в сырых подвалах, забытые всеми...
В конце 1920-х и в 30-е годы Греция жила в тени Катастрофы. Политическая нестабильность, перевороты, диктатура Метаксаса — все это было эхом 1922 года. Армия, униженная в Малой Азии, стала играть роль политического арбитра, вмешиваясь в жизнь страны штыками. Солдат перестал быть защитником границ; он стал инструментом внутренней борьбы.
Когда в 1940 году Италия Муссолини напала на Грецию, произошло неожиданное по силе даже для самих греков возрождение духа. чудо. Те самые люди, которые бежали из Смирны, которые пережили позор и нищету, снова взяли в руки винтовки. И в горах Пинда, в снегах Албании, они совершили невозможное — остановили фашистскую армию и отбросили ее назад. Легендарное «ОХИ» (Нет!), сказанное греками фашизму, родилось из пепла Смирны. Это была реабилитация поколения. Старые солдаты 1922 года, ставшие отцами солдат 1940-го, передали своим детям не только горечь поражения, но и яростную решимость смыть этот позор.
Малоазийская катастрофа осталась в истории Греции как самая глубокая рана, которая определила ее судьбу на весь XX век. Это была смерть великой мечты и рождение современного государства, вынужденного играть по общим правилам, а не по патриархальным мифам. Греческий солдат, живший мифом и потому бесконечно далёкий от пошлой буржуазной морали напомаженных французиков и деловитых янки — в шинели не по размеру, с винтовкой Манлихера и глазами, полными живой веры, — остался вечным символом человека, которого история перемолола в своих жерновах, но не смогла окончательно сломать.
Комментариев нет:
Отправить комментарий