Последняя симфония

I

Бернард Ингпен был композитором. Он возводил соборы из звука, чьи шпили пронзали концертные залы Лондона, вызывая уважительное, почти холодное восхищение критиков и публики. Его симфонии были безупречны. Их структура была подобна кристаллической решетке — логичная, выверенная, математически совершенная. В них не было ни одной лишней ноты, ни одной сентиментальной уступки. Но именно в этой безупречности и таилась болезнь, которую сам Бернард ощущал как медленно расползающийся по душе холод. Его музыка, при всей ее интеллектуальной мощи, была лишена того, что он сам называл «паллидным огнем» — того внутреннего, призрачного свечения, которое отличает живое от искусно сделанного. Его творения были великолепными автоматами, лишенными души.

Этот творческий паралич стал его наваждением. Он искал вдохновение в лабиринтах чужих партитур, в пыльных фолиантах по теории музыки, в туманных прогулках вдоль Темзы, но все было тщетно. Его внутренний мир, некогда полный звуков, превратился в герметичную комнату, где эхом отдавалась лишь его собственная, ставшая ненавистной, техническая виртуозность. Он был королем в царстве мертвых гармоний.

Спасение, или его обещание, пришло из самого неожиданного источника. Во время одной из встреч в клубе антикваров, куда Бернард захаживал в надежде отвлечься, старый, эксцентричный библиофил по имени Роджерс, услышав о его творческих муках, отвел его в сторону.

«Вы ищете не в тех книгах, Ингпен, — прошептал он, его глаза блестели за толстыми стеклами очков. — Существуют партитуры, не записанные на бумаге. Есть музыка, которую нужно не сочинять, а… воспринимать».

Бернард слушал с вежливой снисходительностью, ожидая очередной эзотерической банальности.

«На севере, в диких землях, где холмы стары, как кости земли, живет женщина. Ее имя — Наскара. Говорят, е неинтересны люди, она неким образом общается с камнями, с ветром. Говорят, она знает первоначальный звук. Тот, что был до всех слов и всех мелодий. Художники, отчаявшиеся, как вы, иногда находят к ней дорогу. Немногие. И никто из них не возвращается прежним».

Эта история, нелепая и дикая, должна была вызвать у Бернарда, человека логики и структуры, лишь усмешку. Но вместо этого семя безумной надежды упало в иссохшую почву его души. Мысль об этой женщине, об этой «ведьме», как он невольно ее окрестил, стала навязчивой. Это был акт отчаяния, капитуляция разума перед лицом творческой смерти. Он, Бернард Ингпен, чье имя было синонимом музыкального интеллекта, решил отправиться на поиски деревенской колдуньи.

Его путешествие было переходом из одного мира в другой. Поезд уносил его прочь от упорядоченного, вымощенного кирпичом Лондона, и за окном пейзаж медленно дичал. Аккуратные поля уступили место бескрайним вересковым пустошам, пологие холмы сменились древними, суровыми кряжами, чьи вершины, казалось, подпирали низкое, свинцовое небо. Воздух стал другим — более резким, чистым, пахнущим влажной землей и вечностью. Когда он сошел на маленькой, заброшенной станции, его встретила тишина, какой он никогда не слышал в своей жизни. Это была не просто тишина. Это было плотное, тяжелое, почти осязаемое отсутствие звука, в котором тонул даже стук его собственного сердца. Наняв в ближайшей деревне угрюмого возницу, он отправился в последний этап своего паломничества. Дорога превратилась в едва заметную колею, петлявшую между гигантскими валунами, покрытыми седым лишайником. Возница остановил повозку у подножия высокого, одинокого холма.

«Дальше дороги нет, сэр, — пробурчал он, не глядя на Бернарда. — Дом там, наверху. Олдервэй. Но я бы на вашем месте повернул назад. Нехорошее это место».

Бернард расплатился с ним и, взяв свой саквояж, начал подъем. Ветер, налетевший с вершины, был похож на холодное, бесплотное существо. Он не выл и не свистел. Он терся о камни с долгим, скребущим звуком, словно точил невидимые ножи. У самой вершины, почти сливаясь с серым камнем холма, стоял дом.

II

Дом, носивший имя Олдервэй, не был похож на человеческое жилище. Он казался естественным продолжением холма, выросшим из его каменной плоти задолго до того, как люди научились строить. Его стены были сложены из огромных, грубо отесанных валунов, потемневших от времени и непогоды. Низкая крыша, покрытая тяжелыми каменными плитами, была почти полностью скрыта под толстым слоем мха и вереска. Окна, узкие, как бойницы, смотрели на мир с недружелюбным, слепым прищуром. Здесь не было ни сада, ни ограды, ни единого признака того, что кто-то пытался одомашнить, подчинить себе эту дикую землю. Дом не стоял на холме. Он был холмом.

Бернард подошел к тяжелой дубовой двери, лишенной каких-либо украшений или даже ручки, и помедлил. Тишина была абсолютной. Не было слышно ни пения птиц, ни жужжания насекомых — лишь неумолчное, скребущее дыхание ветра. Он постучал. Звук получился глухим, мертвым, мгновенно поглощенным массивным деревом. Он уже решил, что в доме никого нет, когда дверь беззвучно отворилась.

На пороге стояла женщина. Это была Наскара. Она была высокой, статной, и ее возраст было невозможно определить. Ее лицо, обрамленное копной темных, почти черных волос, было из тех, что называют прекрасными, но его красота была странной, нечеловеческой. Она была подобна лицу статуи, высеченной из камня гением, который не заботился о том, чтобы она походила на живого человека. Ее кожа была бледной, почти светящейся, а глаза… ее глаза были цвета грозового неба перед дождем, и в их глубине не было ни тепла, ни любопытства, ни враждебности. Они просто смотрели, но казалось, что видят они не самого Бернарда, а что-то за ним, сквозь него. На ней было простое, длинное платье из грубой, темной ткани, не скрывавшее, однако, силы и плавности ее фигуры.

«Вы пришли издалека, — произнесла она. Ее голос был низким, лишенным интонаций, похожим на звук, который издает ветер, проходя сквозь узкую расщелину в скале. — Ваш мир полон шума, но вы пусты».

Бернард, привыкший к светским предисловиям, был обезоружен этой прямотой.

«Меня зовут Бернард Ингпен. Мне сказали… мне сказали, что вы можете помочь. Я композитор, но я… потерял свою музыку».

«Вы не теряли ее, — ответила Наскара, не отводя взгляда. — Вы никогда ее не имели. Вы строили клетки для звуков. Красивые клетки. Но птица в них никогда не жила».

Ее слова, простые и безжалостные, попали точно в цель. Все, что он сам смутно ощущал, все, в чем боялся себе признаться, эта женщина высказала ему в лицо спустя минуту после знакомства.

«Что же мне делать?» — вырвалось у него почти против воли.

«Слушать, — сказала она. — Вы приехали сюда, чтобы говорить. Но здесь нужно молчать. Если вы хотите услышать, вы должны разучиться слушать своими ушами. Они лгут вам, как и ваши глаза».

Она отступила в сторону, пропуская его внутрь. «Вы можете остаться. Но вы будете делать то, что я скажу. Ваш мир и его правила здесь не действуют. Здесь правят камни. И они не любят спешки. Их жизнь долгая, а память очень длинная. Пустые слова и пустую суету они и не замечают. Но только они и могут научить».

Интерьер дома был таким же суровым, как и его внешний вид. Каменные стены, каменный пол, покрытый несколькими грубыми шкурами. Огромный очаг, в котором тлели торфяные брикеты, давал больше дыма, чем тепла. Мебель, если ее можно было так назвать, состояла из массивного стола и нескольких скамей, вытесанных из цельных стволов деревьев. Воздух был холодным и пах древностью — смесь запахов дыма, влажного камня и чего-то еще, неопределимого, минерального. Бернард почувствовал себя чужаком, существом из другой, более хрупкой эпохи, случайно попавшим в мир, возникший на заре времен. Он ощущал смесь страха, почтительного трепета и странного, никогда ранее не испытываемого восторга...

III

Первая ночь в Олдервэе была для Бернарда пыткой. Тишина, прежде казавшаяся ему лишь отсутствием звука, обрела плотность и вес. Она давила на барабанные перепонки, просачивалась в легкие, заполняла собой все его существо. Это была не пассивная, а агрессивная, живая тишина, и ему казалось, что она наблюдает за ним, изучает его, разбирает на составные части. Он лежал на жесткой лавке, укрывшись плащом, и вслушивался, пытаясь уловить хоть что-то знакомое: скрип половиц, завывание ветра, отдаленный лай собаки. Но не было ничего. Лишь эта чудовищная, абсолютная тишина, в которой, как ему чудилось, бился гигантский, медленный, нечеловеческий пульс.

Утром Наскара, без единого слова, жестом велела ему следовать за ней. Она двигалась по каменистым склонам с легкостью и уверенностью, словно была частью этого пейзажа. Бернард, спотыкаясь на неровной почве, едва поспевал за ней. Она привела его на вершину соседнего холма, продуваемую всеми ветрами. Там, в самом центре небольшой, плоской площадки, стоял камень.

Это был не просто валун. Это был гигантский, черный мегалит, высотой в три человеческих роста, глубоко вросший в землю. Его поверхность, отполированная ветрами тысячелетий, была покрыта сложной, почти стершейся резьбой, в которой угадывались спирали, зигзаги и какие-то немыслимые, неземные созвездия. Но поражала не резьба, а сама форма камня. Он был смутно похож на гигантскую, присевшую птицу с головой хищника — грифон, изваянный природой или забытыми богами. Камень излучал ауру колоссальной древности и скрытой, дремлющей мощи.

«Это Грифон-камень, — произнесла Наскара, ее голос почти терялся в порывах ветра. — Он старше этих холмов. Он помнит времена, когда солнце было другим. Ваши предки молились ему. А потом начали его бояться».

«Что я должен делать?» — спросил Бернард, чувствуя, как по коже бегут мурашки от близости этого монолита.

«Прикоснись, — сказала она. — И слушай».

Бернард с сомнением подошел к камню. Он коснулся его поверхности. Камень был холодным, но это была не мертвая холодность обычного минерала. Под его ладонью ощущалась слабая, едва уловимая вибрация, словно внутри гигантского тела медленно циркулировала неведомая энергия. Он прижался к камню ухом, чувствуя себя нелепо. Он слышал лишь шум собственной крови и свист ветра.

«Не ушами! — ее голос прозвучал строго. — Уши слышат только воздух. Слушай костями. Слушай кровью. Перестань думать. Просто стань камнем».

Бернард закрыл глаза. Он попытался отбросить все мысли, весь свой аналитический аппарат, который сейчас казался бесполезным, громоздким инструментом. Он сосредоточился на ощущении вибрации под своей ладонью, на холоде камня, на давлении ветра. Прошла минута, другая. И вдруг он почувствовал это.

Это не был звук в привычном понимании. Это было изменение самой структуры тишины. Низкий, гудящий резонанс, который шел не извне, а возникал прямо в его черепе. Он был невыносимо глубок, ниже самого низкого регистра органа, и в нем содержались странные, диссонирующие обертоны, которые вызывали почти физическую тошноту. Ему показалось, что он слышит гул вращающейся планеты, скрежет движущихся тектонических плит, безмолвный крик самого времени, спрессованного в этом камне. Это была музыка геологии, симфония распада и становления, бесконечно чуждая человеческому слуху и разуму. Она не содержала ни мелодии, ни ритма, но в ней была ужасающая, неопровержимая логика.

Он отпрянул от камня, тяжело дыша. Его сердце колотилось.

«Что... что это было?» — прохрипел он, глядя на Наскару.

Она смотрела на него своими бездонными глазами, и впервые в них промелькнуло нечто похожее на одобрение.

«Это был первый звук, — сказала она. — Голос земли. Очень тихий. Теперь ты знаешь, что тишина лжет. Она полна музыки, которую вы разучились слышать. Это был твой первый урок. Остальных будет много. И не все из них тебе понравятся».

Возвращаясь в Олдервэй, Бернард чувствовал себя опустошенным и одновременно наполненным до краев. Его аккуратный, расчерченный на такты мир треснул. В эту трещину заглянуло нечто древнее, огромное и совершенно безразличное к нему и его искусству. Он пришел сюда за вдохновением, а нашел начало безумия. И, к своему ужасу, он понял, что жаждет продолжения.

IV

Урок у Грифон-камня оставил на душе Бернарда шрам, который одновременно болел и притягивал его внимание. Он начал понимать, что музыка, которую он искал, не была вариацией на тему уже существующих гармоний. Это была полная, безоговорочная капитуляция перед звуком, который не подчинялся ни законам композиции, ни человеческой воле. Его дни превратились в череду странных, безмолвных ритуалов. Наскара заставляла его выполнять простую, монотонную работу: колоть торф, носить воду из холодного, как лед, источника, чистить очаг. Она не объясняла смысла этих действий, но Бернард начал смутно догадываться, что это было частью обучения. Это было усмирение его эго, изгнание из него лондонского интеллектуала, привыкшего повелевать и анализировать. Чтобы услышать, он должен был стать никем.

Второй урок начался так же внезапно, как и первый. Однажды, когда ветер достиг ярости шторма и, казалось, само небо хотело сорвать дом Олдервэй с вершины холма, Наскара вывела его наружу. Воздух был плотным от летящей водяной пыли, и стоять на ногах было почти невозможно.

«Вы слышите только рев, — прокричала она, перекрывая шум стихии. Ее голос, однако, не был громким; он словно вплетался в ткань ветра, становясь его частью. — Вы слышите, как он бьется о стены. Но вы не слышите его самого. Он не здесь. Он там».

Она указала на вересковые пустоши, расстилавшиеся под ними — бесконечное, колеблющееся под ветром море бурой и серой растительности.

«Идите. И слушайте».

И он пошел. Это было безумие. Ветер сбивал с ног, холод проникал до самых костей. Он брел по раскисшей торфяной почве, проваливаясь по щиколотку, и сначала, как и предсказывала Наскара, он слышал лишь хаотичный, бессмысленный рев. Его разум композитора отчаянно пытался найти в этом шуме структуру, ритмический рисунок, тональность, но все было тщетно. Это был звуковой хаос, первоматерия звука, не тронутая ни богом, ни человеком.

Он был на грани отчаяния, готовый повернул назад, когда вспомнил ее слова: «Слушай костями. Слушай кровью». Он остановился, закрыл глаза и перестал бороться. Он позволил ветру пройти сквозь себя, стать частью этого ревущего потока. И тогда, постепенно, хаос начал обретать форму.

Сначала он различил голоса. Это были не человеческие голоса, а их призрачные отпечатки, оставленные в воздухе за тысячи лет. Он услышал безмолвный крик страха доисторического охотника, загнанного в болото. Он услышал погребальный плач общины каменного века, хоронивших своего вождя. Он услышал боевой клич римского легионера, затерявшегося в этих чужих, враждебных холмах. Он слышал молитву монаха-отшельника, его шепот, обращенный к небу,. Это были звуковые окаменелости, эхо всех страстей, всех надежд и всех ужасов, что когда-либо знали эти пустоши.

А под этими голосами, глубже, он услышал другое. Музыку самого ветра. Она была атональной, дикой, полной немыслимых глиссандо и внезапных, разрывающих тишину пауз. В ней были темы — тема одиночества, тема ярости, тема вечного движения, — но они не развивались по законам сонатной формы. Они появлялись, сталкивались друг с другом в жестоком контрапункте и исчезали, уступая место новым, еще более странным и пугающим.

Когда Бернард, шатаясь, вернулся в Олдервэй, он был смертельно бледен. Он рухнул на скамью у очага, не в силах вымолвить ни слова. Его мир, мир четких интервалов и предсказуемых модуляций, был разрушен во второй раз. Он услышал музыку, которая была бесконечно более сложной и выразительной, чем все, что он когда-либо писал. И он понял, что вся история человечества, со всеми его симфониями и операми — лишь тонкая, едва слышная нотка в этой партитуре.

V

Присутствие третьего человека в этом затерянном мире стало для Бернарда полной неожиданностью. Он появился однажды на закате, возникнув из тумана, словно был его порождением. Это был высокий, широкоплечий мужчина, одетый в грубую, самодельную одежду из шкур. Его лицо, обветренное и темное, как торф, было почти лишено выражения, но в глубоко посаженных светлых глазах горел холодный, внимательный огонь. Он нес на плече тушу оленя с такой легкостью, с какой Бернард носил бы свою скрипку.

Он вошел в дом без стука, как хозяин. Наскара встретила его без удивления. Между ними не было произнесено ни слова, но Бернард почувствовал незримую связь, существовавшую между ними — древнюю, как эти холмы. Мужчина сбросил оленя на каменный пол, и его взгляд впервые упал на Бернарда. В этом взгляде не было любопытства, лишь холодная, животная оценка чужака на своей территории.

«Бууррг», — бросила Наскара, словно представляя не человека, а явление природы, как ветер или дождь.

Бууррг коротко кивнул, и это был единственный жест, которым он удостоил Бернарда за весь вечер. Он достал длинный нож и с будничной сноровкой принялся разделывать тушу. Бернард, человек, который падал в обморок от вида крови, был вынужден наблюдать за этим первобытным действом. Звуки — влажный хруст разрезаемых хрящей, скользкий шорох отделяемого от мяса жира, глухой удар ножа о кость — складывались в свою собственную, тошнотворную сонату.

Позже, когда они сидели у огня, Наскара заговорила с Буурргом. Она говорила на странном, гортанном наречии, которого Бернард никогда не слышал. Это не был английский или какой-либо из кельтских языков. В нём звучал шум ветра, клацанье, скрежет, но почти не было гласных. Это был язык камней и ветра, язык, в котором слова казались лишь второстепенными обертонами к основной, гудящей тональности. Бууррг отвечал ей односложно, не отрывая взгляда от огня.

Присутствие этого человека вызвало в Бернарде сложное, неприятное чувство. Это была не просто ревность, хотя и она имела место. Он, Бернард Ингпен, пришел сюда как ученик, как проситель. Он пытался своим утонченным, но хрупким разумом постичь то, что этот дикарь, казалось, знал от рождения. Бууррг не «слушал» музыку этих мест. Он был ею. Его молчание было тишиной камня. Его движения были плавностью хищника. Его связь с Наскарой была не интеллектуальной, а стихийной, как связь земли и неба.

Бернард впервые почувствовал себя не просто чужаком, а чем-то лишним, нелепым. Его изысканная одежда, его мягкие руки, сама структура его мыслей — все это было неуместной цитатой из другого, искусственного мира. Он пытался научиться языку, которым Бууррг владел в совершенстве, даже не осознавая этого. И он понял, что Наскара, возможно, видит в нем лишь интересный эксперимент, любопытную аномалию, в то время как этот человек был частью ее мира, ее продолжением. Соревнование за «паллидный огонь» внезапно обрело человеческое, унизительное измерение. Теперь он должен был доказать свое право находиться здесь не только перед лицом стихий, но и перед этим молчаливым, первобытным человеком.

VI

Третий урок был уроком тишины, но не той пустой, давящей тишины, что встретила Бернарда в первую ночь. Это была тишина, наполненная жизнью. Ранним утром, когда туман еще лежал в низинах, Наскара повела его вглубь холмов, к месту, о котором, возможно, не знал даже Бууррг. Они пришли к маленькому, идеально круглому озеру, затерянному в складках местности. Вода в нем была черной и неподвижной, как отполированный обсидиан. Вокруг озера росли древние, скрюченные деревья, их ветви, покрытые седыми бородами лишайника, склонялись над самой водой, словно в вечном поклоне.

Здесь не было ветра. Воздух был абсолютно неподвижен. Тишина была настолько глубокой, что Бернард слышал, как падает на землю одинокий лист.

«Это место спит, — прошептала Наскара, и ее шепот показался оглушительным. — Сюда приходят умирать. И рождаться».

Она села на замшелый камень у самой кромки воды и жестом велела Бернарду сделать то же самое.

«Не слушай. Не смотри. Просто будь».

И он подчинился. Сначала его разум, как всегда, метался. Он пытался анализировать, каталогизировать: цвет воды, форму деревьев, отсутствие звука. Но постепенно, под влиянием этого места, его мысли замедлились и замерли. Он погрузился в состояние, близкое к трансу. Он перестал ощущать границы своего тела. Ему казалось, что он растворяется, становясь частью этой неподвижной воды, этих древних деревьев, этой глубокой, насыщенной тишины.

И тогда он начал «слышать» снова. Но это была не музыка камня и не музыка ветра. Это была музыка жизни и смерти. Он слышал, как медленно, со скоростью вечности, растут корни деревьев, вгрызаясь в каменистую почву. Он слышал, как в черной глубине озера разлагаются упавшие листья, тела утонувших насекомых, кости давно умерших животных, превращаясь в ил, в новую почву, в новую жизнь. Он слышал безмолвную, отчаянную борьбу за свет каждого ростка, каждой травинки. Он слышал, как умирают клетки в его собственном теле, и как рождаются новые.

Это была медленная, тягучая, бесконечная симфония, в которой не было ни радости, ни горя. Темы жизни и смерти переплетались в ней не как противоположности, а как две необходимые части одного целого. Это была музыка небытия, из которого возникает бытие, и в которое оно возвращается. Бернард понял, что это и есть тот самый «паллидный огонь», который он искал. Он не был яркой вспышкой вдохновения. Он был ровным, холодным свечением, исходящим от самого процесса жизни, неотделимого от процесса умирания.

Когда они возвращались, Бернард чувствовал странное, опустошающее спокойствие. Он обрел то, за чем пришел. Но цена этого обретения была ему еще не ясна. В этот вечер, сидя у огня, он впервые осмелился по-другому посмотреть на Наскару. Он видел в ней уже не просто ведьму или наставницу. Он видел в ней жрицу этой безмолвной, жестокой религии, воплощение этой древней музыки. В его душе зародилось новое, еще более опасное чувство. Он хотел не просто научиться ее музыке. Он захотел обладать ею, как обладают самым совершенным инструментом, как последней, недостающей нотой в его собственной, новой, чудовищной симфонии.

Он протянул руку и коснулся ее ладони, лежавшей на грубом столе. Это был жест из его прежнего мира, жест собственника, мужчины, берущего то, что ему приглянулось.

Наскара не отдернула руку. Она медленно повернула голову и посмотрела на него. В ее глазах не было ни гнева, ни удивления. В них была лишь холодная, безграничная печаль, как в глазах у вечности, смотрящей на одержимое сиюминутной страстью насекомое.

«Ты все еще ничего не понял», — тихо сказала она. И убрала свою руку.

VII

Прикосновение и последовавший за ним холодный отказ Наскары сместили тектонические плиты в душе Бернарда. До этого момента он был учеником, почти монахом, поглощенным постижением новой, нечеловеческой теологии звука. Теперь в эту аскезу грубо вторглось нечто древнее, земное и бесконечно более хаотичное — желание. Он перестал быть просто слушателем. Он стал мужчиной, который увидел женщину.

Но это не было простое влечение. В его чувстве к Наскаре не было тепла. Она стала для него воплощением той самой музыки, которую он теперь слышал повсюду. Ее бледная кожа была тишиной озера, ее темные волосы — хаосом ночного ветра, ее бездонные глаза — мудростью камня. Обладать ею означало для него не просто утолить страсть, а поглотить, присвоить себе источник этой музыки, сделать ее частью своей гениальности. Она была самым совершенным, самым загадочным инструментом, и он, великий композитор, должен был заставить ее звучать для себя.

Это новое чувство сделало его слепым и глухим к урокам, которые он уже выучил. Он снова начал анализировать, просчитывать. Он наблюдал за ней, но уже не как ученик, а как охотник. Он изучал ее привычки, ее жесты, пытаясь найти слабость, трещину в ее каменной броне. Он пытался заговорить с ней, используя свое старое оружие — интеллект, иронию, цивилизованное обаяние.

«Вы когда-нибудь были в Лондоне, Наскара? — спросил он однажды вечером, когда они сидели у огня. — Представляете, что бы ваша... философия произвела в наших салонах? Вы стали бы сенсацией. Они бы слушали вас, затаив дыхание».

Она посмотрела на него, и в ее глазах промелькнула тень презрения. «Они бы слушали не меня. Они бы слушали тишину между моими словами, пытаясь наполнить ее собственным шумом. Ваш мир не умеет слушать. Он умеет только потреблять».

Его попытки были нелепы и жалки, и он это понимал, но не мог остановиться. Желание стало для него новой одержимостью, диссонансом, который разрушал едва обретенную им внутреннюю гармонию.

И был Бууррг. Молчаливый, первобытный человек, который не пытался ни анализировать, ни обладать. Он просто был. Его отношения с Наскарой были для Бернарда мучительной загадкой. Между ними не было нежности, не было того, что Бернард назвал бы любовью. Но была связь, глубокая, как корни этих холмов. Иногда он видел, как они стоят рядом на вершине холма, не разговаривая, просто глядя на закат, и ему казалось, что он видит двух божеств из давно забытого пантеона. В такие моменты ревность в нем вспыхивала с физической, почти болезненной силой. Бууррг был главным аккордом в ее мире, а он, Бернард, — лишь случайным, чужеродным обертоном.

Однажды ночью, не в силах больше выносить эту пытку, он решился на отчаянный, безумный шаг. Он вошел в ее комнату. Она не спала. Она сидела у узкого окна, и лунный свет, падая на нее, делал ее похожей на изваяние из серебра.

«Я хочу вас, Наскара», — выдохнул он, его голос был хриплым от сдерживаемой страсти.

Она медленно повернула голову. Ее лицо было абсолютно спокойным. «"Хотеть" — это слово из вашего мира. Это слово голода. Вы хотите не меня. Вы хотите заглушить шум внутри себя, заполнив пустоту другим человеком. Но это не работает. Пустота только становится больше».

«Научите меня, — почти взмолился он. — Не музыке камней. Научите меня... себе».

«Этому нельзя научить, — ответила она так же ровно. — Этим можно только быть. А вы не можете. Вы пришли сюда, чтобы найти звук, но вместо этого вы принесли с собой ваш самый страшный шум — шум вашего "я"».

Он сделал шаг к ней, протягивая руки. И в этот момент из тени выступил Бууррг. Он появился беззвучно, как зверь. Он не сказал ни слова. Он просто встал между Бернардом и Наскарой, и в его глазах, отражавших лунный свет, не было ни гнева, ни угрозы. В них была лишь холодная, окончательная констатация факта: «Нельзя».

Бернард отступил. Он был унижен, раздавлен. Он проиграл эту битву, даже не начав ее. Он был чужаком, который попытался украсть огонь у богов и был остановлен молчаливым стражем.

VIII

Поражение превратило одержимость Бернарда в лихорадочное, холодное безумие. Раз он не мог обладать источником музыки, он решил украсть ее. Он решил создать произведение, которое превзошло бы все, что он слышал здесь, — симфонию, которая заключила бы в себе и гул Грифон-камня, и плач ветра, и безмолвие озера. Он хотел не просто воспроизвести эту музыку — он хотел ее систематизировать, подчинить своей воле, заключить в клетку нотной записи. Это была месть гения, которого отвергли.

Он заперся в своей маленькой каморке и начал работать. Он не спал, почти не ел. Он писал с яростной, одержимой скоростью, покрывая листы бумаги потоком странных, колючих знаков. Это была музыка, не похожая ни на что, существующее на земле. В ней не было тональности, не было привычного ритма. Оркестр, для которого он это писал, должен был состоять не только из скрипок и флейт. В партитуре были прописаны звуки трущихся друг о друга камней, вой ветра в специально построенных трубах, гудение гигантских, настроенных на инфразвук струн. В ней были прописаны целые такты абсолютной тишины, которая должна была давить на слушателя своей материальностью.

Темы, которые он слышал, — геологическая тема камня, тема первобытного ужаса из голосов пустошей, тема бесконечного цикла жизни и смерти, — он сплел их в чудовищный, диссонирующий контрапункт. Он сталкивал их друг с другом с безжалостной жестокостью, заставляя их кричать, выть и пожирать друг друга. Он больше не был смиренным учеником. Он стал демиургом, творящим свой собственный, усовершенствованный, упорядоченный хаос.

Наскара и Бууррг не мешали ему. Они словно вычеркнули его из своего мира. Он слышал их голоса, их шаги, но они были для него лишь фоном, далеким шумом, который он вплетал в свою партитуру. Он исхудал, его глаза лихорадочно блестели, пальцы были черны от чернил. Он был похож на алхимика, который в своей лаборатории пытается создать философский камень, смешивая всё неблагородное.

Иногда к нему возвращалась ясность, и он с ужасом смотрел на то, что создавал. Он понимал, что эта музыка убьет любого, кто попытается ее исполнить, и сведет с ума любого, кто ее услышит. Она была анти-музыкой, звуковым воплощением безумия, черной дырой, которая должна была поглотить всю гармонию мира. Но он не мог остановиться. Творческий зуд был сильнее страха, сильнее инстинкта самосохранения. Он должен был закончить свой опус, свой magnum opus, даже если это будет последнее, что он сделает в жизни.

Однажды вечером, когда он писал последнюю, самую страшную коду своей симфонии — тему абсолютной тишины, которая наступает после того,как все звуки уничтожили друг друга, — в его каморку вошла Наскара. Она молча подошла к столу и посмотрела на исписанные листы. Она не умела читать ноты, но она «видела» музыку, запертую в этих черных знаках.

«Так вот что ты услышал, — произнесла она тихо, и в ее голосе не было ни осуждения, ни гнева. В нем была лишь безграничная, вселенская скорбь. — Ты пришел за огнем, чтобы согреться. А вместо этого ты решил сжечь весь мир».

Она взяла один из листов. Ее прикосновение было легким, почти невесомым.

«Это очень сильная музыка, Бернард Ингпен. Она сделает тебя бессмертным. И она убьет в тебе все живое. Ты создал идеальную клетку. И запер в ней самого себя».

Она положила лист на место и вышла. Ее слова, ее тихий, печальный приговор, стали последней нотой, которой не хватало в его симфонии. Нотой абсолютного, беспросветного отчаяния.

IX

Слова Наскары пробили броню его безумия. Он посмотрел на свою работу — на горы исписанных листов, на эту чудовищную архитектуру звука — и впервые увидел ее не как вершину своего гения, а как свою гробницу. Он понял, что она права. Он не освободил музыку. Он совершил акт высшего насилия, поймав живой, дышащий хаос и распяв его на кресте своего таланта. Он создал идеальное зеркало своего собственного эго — холодное, блестящее и абсолютно мертвое.

В ту ночь он не мог оставаться в доме. Он выбежал наружу, в холодную, ветреную тьму. Он бежал, сам не зная куда, спотыкаясь о камни, царапая лицо о колючие кусты вереска. Он должен был убежать от себя, от той музыки, что теперь звучала у него в голове, вытеснив все остальное. Он добежал до Грифон-камня и рухнул у его подножия, сотрясаясь от сухих, беззвучных рыданий.

Он просидел там до рассвета. Холод пробрал его до костей, но он не чувствовал его. Когда первые серые лучи коснулись вершины камня, он поднял голову. Он был пуст. Его симфония, его гордыня, его желание, его ревность — все сгорело в огне этой ночи, оставив после себя лишь холодный, чистый пепел.

Он вернулся в Олдервэй. Наскара и Бууррг были у очага. Они посмотрели на него, когда он вошел. В его облике, в его глазах что-то изменилось. Безумие ушло, уступив место огромной, спокойной усталости.

Он подошел к своей каморке, собрал все листы своей партитуры в одну большую охапку, вынес их к очагу и, не говоря ни слова, бросил в огонь.

Пламя на мгновение отпрянуло, а затем с жадностью набросилось на бумагу. Черные знаки корчились в огне, словно живые существа, и исчезали. Вся его гениальность, вся его ярость, вся его боль превращались в дым и пепел. Бернард смотрел на это, и на его лице не было ни сожаления, ни торжества. Он просто наблюдал, как сгорает его старая жизнь.

Когда последний лист истлел, он повернулся к Наскаре.

«Я готов», — сказал он тихо.

«Готов к чему?» — спросила она.

«К последнему уроку, — ответил он. — Научите меня тишине».

Наскара долго смотрела на него. Затем она медленно кивнула. Впервые за все это время в ее глазах он увидел нечто похожее на слабую, далекую, как звезда, искорку тепла.

«Этому нельзя научить, — повторила она свои прежние слова. — Но теперь ты, возможно, сможешь услышать сам».

Бууррг, все это время молча наблюдавший за сценой, встал, подошел к Бернарду и положил свою тяжелую руку ему на плечо. Это не был жест угрозы или покровительства. Это был жест признания. Признания равного.

В этот момент Бернард Ингпен, великий композитор, умер. И на его месте, среди пепла его сожженной гениальности, родился кто-то другой. Кто-то, кто, возможно, наконец-то был готов услышать настоящую музыку.

X

Он остался в Олдервэе. Не как ученик и не как гость. Он стал частью этого места, как камень или дерево. Он больше не пытался ничего сочинять. Нотная бумага, привезенная им из Лондона, давно пошла на растопку. Его мир звуков переместился извне внутрь.

Он научился слушать тишину. Он находил ее в паузах между ударами сердца, в промежутке между вдохом и выдохом, в том неуловимом мгновении, когда падающий лист замирает в воздухе, прежде чем коснуться земли. И в этой тишине он находил музыку, бесконечно более сложную и совершенную, чем все, что он когда-либо мог себе вообразить.

Он больше не искал «паллидный огонь». Он понял, что огонь нельзя найти. Им можно только стать, сгорев дотла.

Он перестал воспринимать Наскару как женщину, которую можно желать. Она стала для него тем, чем была на самом деле, — голосом этого места, его душой. Их общение вышло за пределы слов. Они могли часами сидеть рядом, молча, и это молчание было наполнено большим смыслом, чем все диалоги в его прежней жизни.

Его отношения с Буурргом тоже изменились. Исчезла ревность, уступив место молчаливому уважению. Они вместе охотились, вместе чинили прохудившуюся крышу, вместе сидели у огня. Бууррг учил его выживать в этом суровом мире, а Бернард, сам того не осознавая, учил его чему-то другому. Иногда, когда Бернард сидел, погруженный в свое внутреннее слушание, он замечал, что Бууррг смотрит на него с новым, задумчивым выражением. Дикарь начинал смутно догадываться, что за миром инстинктов и физических ощущений есть что-то еще, невидимое и неслышимое.

Мир забыл о Бернарде Ингпене. В Лондоне некоторое время судачили о его таинственном исчезновении. Одни говорили, что он сошел с ума, другие — что он тайно уехал в Америку. Потом появились новые гении, новые сенсации, и его имя стерлось из памяти.

Он никогда больше не писал музыку. Но однажды, много лет спустя, один заблудившийся в холмах пастух услышал странный звук, доносившийся с вершины, где стоял Олдервэй. Это не был ни человеческий голос, ни музыкальный инструмент. Это было нечто среднее — низкое, гудящее пение, в котором сплетались воедино шум ветра, гул земли и глубокая, звенящая тишина. Пастух, испугавшись, убежал.

Он не знал, что стал единственным слушателем последней, так и не записанной симфонии Бернарда Ингпена. Симфонии, которую тот не сочинил, а которой, наконец, стал.