Круча Дьявола

Глава I

На суровом, продуваемом всеми ветрами плато Дартмура, где сама земля, казалось, была кожей, натянутой на древние, гранитные кости мира, высилась Круча Дьявола. Это был не просто холм; это был фокус, точка, в которой сходились невидимые силовые линии, место, где время истончилось, и вечность проступала сквозь него, как соль на старой кирпичной кладке. У подножия этой могучей, угрюмой Кручи, в сером, приземистом доме, сложенном из того же гранита, что и сама Круча, жил Хью Дормул, человек, чья душа была таким же осколком этой древней земли, как и камни, из которых был построен его дом. Скульптор по профессии, он был скорее не художником, а медиумом, не творящим, но высвобождающим формы, уже заключенные в камне. Его мастерская была завалена не эскизами и набросками, а геологическими образцами, осколками пород, картами разломов земной коры. Он верил, что искусство — это не подражание природе, но продолжение ее титанических, геологических процессов, и что истинный художник должен работать не с глиной, а с гранитом, не с красками, а с разломами и трещинами.

В один из тех дней, когда небо над Дартмуром висело так низко, что, казалось, давило на плечи, к Дормулу приехал гость — Арден, лондонский денди, коллекционер и эстет, человек, для которого искусство было изящной игрой, а не священной войной. Он приехал, чтобы увидеть последнюю, нашумевшую работу Дормула — статую, которую тот высек из цельного куска метеорита, найденного неподалеку. Арден, с его безупречным костюмом и полированными ногтями, выглядел в суровой мастерской Дормула, пропахшей каменной пылью и дождем, как орхидея, по ошибке выросшая на скале.

«Говорят, вы создали нечто из ряда вон выходящее, Дормул, — произнес Арден, его голос был гладким и хорошо поставленным, как у актера. — Нечто, что бросает вызов всем канонам».

Дормул, коренастый, молчаливый человек с руками каменотеса и глазами пророка, молча указал на центр мастерской. Там, на грубом постаменте, стояла она. Статуя не была ни красивой, ни уродливой. Она была... иной. Она изображала женскую фигуру, но это была не женщина из плоти и крови. Ее формы были одновременно органическими и геометрическими, ее поза выражала и страдание, и экстаз, ее лицо было лишено черт, но из его гладкой поверхности, казалось, исходило невыносимое, всепроникающее сияние. Материал — темный, испещренный странными, неземными кристаллами метеорит — казалось, жил своей собственной, чуждой жизнью.

«Это не Афродита, — пророкотал Дормул, его голос был похож на скрежет камня о камень. — И не Ева. Я назвал ее... Сольвейг. Но не та Сольвейг, что ждала. А та, что сама есть ожидание. Она — воплощение тоски вселенной по своему утраченному двойнику, по своему мужскому началу, которое было оторвано от нее в момент творения. Этот камень... он не с Земли. Он принес с собой эту тоску, эту память о расколе. Я не создал ее. Я лишь освободил ее из плена».

Арден, человек, привыкший судить о скульптуре по чистоте линии и гармонии пропорций, был сбит с толку. Он чувствовал, что от статуи исходит некая сила, холодная, могучая и абсолютно чуждая человеческому опыту. Это было не искусство. Это был артефакт, вынесенный на берег из океана космоса.

«Но... кто она? — пролепетал он, забыв о своей столичной иронии. — Какому миру, какой мифологии она принадлежит?»

«Она не принадлежит ни одной мифологии, потому что она — их источник, — ответил Дормул. — Она — праматерь, но не жизни, а формы. Она — великая Мать, чье дитя — не живое существо, а Кристалл, Логос, Мужской принцип, который был похищен и заключен в темницу. Вся история мира, все войны, все религии, вся любовь — это лишь эхо ее бесконечного поиска, ее неутолимой тоски. И этот камень, — он снова коснулся метеорита, — помнит это. Он помнит, где находится ее дитя. Ее двойник. Ее бог».

В тот же вечер, когда Арден, потрясенный и смущенный, уехал, в мастерскую Дормула ворвался другой человек — местный фермер, чье лицо было искажено ужасом. Он рассказал, что его племянница, Ингрид, молодая девушка, известная своей странной, отстраненной красотой и необъяснимой связью с окружающей природой, пропала. Последний раз ее видели идущей по направлению к Круче Дьявола, словно ее влекло туда невидимой силой. В словах фермера не было ничего мистического, но Дормул, слушая его, смотрел на свою статую. Он знал, что Сольвейг начала свой поиск.

Глава II

Поиски Ингрид не дали результатов. Полиция, прочесав вересковые пустоши и осмотрев гранитные россыпи, пришла к выводу о несчастном случае. Но для двух людей, совершенно не похожих друг на друга, это исчезновение стало не концом, а началом — точкой отсчета в их собственном погружении в тайну, средоточием которой была Круча Дьявола.

Первым из них был Питер Доран, молодой ученый, приехавший в Дартмур для изучения редких лишайников. Рационалист до мозга костей, он был человеком микроскопа и классификаций. Для него мир был сложной, но в конечном итоге познаваемой системой, а любая тайна — лишь временным отсутствием данных. Исчезновение девушки он рассматривал как трагическую, но вполне объяснимую случайность. Однако, собирая образцы на склонах Кручи, он наткнулся на нечто, что не укладывалось в его научную картину мира. Это была небольшая, идеально круглая площадка, где трава и вереск были выжжены, а камни оплавлены, словно от удара молнии — но никакой грозы в тот день не было. В центре этой площадки он обнаружил крошечный, идеально ограненный кристалл, излучавший слабое, едва заметное свечение. Химический анализ, проведенный им позже в своей импровизированной лаборатории, не показал ничего необычного — обычный кварц. Но Доран, человек, доверявший лишь приборам, чувствовал, что приборы лгут. Кристалл был... неправильным. Его структура была слишком совершенной, его свечение — необъяснимым. Он положил его в карман, и этот маленький, холодный камешек стал для него зерном сомнения, трещиной в монолитном здании его рационализма.

Вторым был старый пастор из близлежащей деревни, отец Райли. Человек глубокой, но беспокойной веры, он всю жизнь пытался примирить догматы своей религии с той древней, языческой силой, что, как он чувствовал, дремала в самой земле Дартмура, в его туманах, в его молчаливых камнях. Исчезновение Ингрид он воспринял не как несчастный случай, а как жертвоприношение. Он знал, что Круча Дьявола — место нечистое, место, где христианский крест был лишь тонкой позолотой поверх тысячелетней тьмы. В старых приходских книгах он находил глухие упоминания о странных ритуалах, проводившихся на Круче, о «каменной женщине», требующей даров, о «звездном семени», которое должно было вернуться на небо.

В воскресной проповеди, полной мрачных, апокалиптических намеков, он говорил своей немногочисленной пастве о Гордыне, о попытке человека проникнуть в божественные тайны, о том, что есть знания, которые несут не свет, а погибель. Он смотрел прямо на Хью Дормула, который, вопреки своей привычке, пришел в церковь. «Некоторые, — гремел пастор, — пытаются высечь образ Божий из мертвого камня, не понимая, что истинный образ сокрыт в живой душе! Они создают идолов из звездной грязи, и эти идолы, как в древности, начинают требовать человеческих жертв!»

После службы Дормул подошел к нему. Между двумя стариками, скульптором-язычником и христианским священником, состоялся короткий, напряженный диалог.

«Вы думаете, это я виноват, отец?» — спросил Дормул, его голос был спокоен.

«Я думаю, что вы, сами того не желая, потревожили то, что должно было спать вечно, — ответил Райли. — Вы дали имя и форму древнему голоду. А голод нужно утолять. Девушка ушла к вашему идолу, Дормул. И я боюсь, что она — лишь первая».

Дормул ничего не ответил. Он вернулся в свою мастерскую и долго стоял перед статуей Сольвейг. Он понимал, что пастор был и прав, и неправ одновременно. Он не создавал голод. Он лишь изготовил компас, который указал этому голоду направление. И стрелка этого компаса теперь указывала на Кручу Дьявола...

Глава III

В то время как рационалист Доран и мистик Райли двигались к тайне с двух противоположных полюсов, сама тайна начала обретать плоть и голос. В Лондоне, в пыльном, заваленном книгами кабинете, жил еще один человек, чья судьба оказалась неразрывно связана с камнями Дартмура. Это был Артур Прайн, историк-самоучка, специалист по древним, маргинальным культам, человек, посвятивший свою жизнь расшифровке «Арктического Евангелия» — загадочного, еретического текста, который, по его мнению, был ключом ко всей истории человечества.

«Арктическое Евангелие» повествовало о расколе, произошедшем в незапамятные времена. Оно говорило о двух изначальных космических сущностях, мужской и женской, которые были единым целым, но были насильственно разделены. Женское начало, которое текст называл «Сольвейг» или «Скорбящая Мать», осталось в нашем мире, в самой ткани материи, и с тех пор его бесконечная, неутолимая тоска по утраченному двойнику стала двигателем всей мировой истории. Мужское же начало, «Сияющий Узник», было похищено и заключено в кристалл, который упал на Землю в виде метеорита в незапамятные времена. Этот кристалл, согласно тексту, находился в «Великой Круче», и его энергия, просачиваясь в мир, порождала все религии, все философские системы, все научные открытия — все это были лишь искаженные, смутные попытки человечества разгадать тайну «Узника» и освободить его.

Прайн всю жизнь считал этот текст гениальной, но все же аллегорией, сложной гностической метафорой. Но однажды в его руки попала статья из геологического журнала, в которой описывалась находка в Дартмуре необычного метеорита, и фотография скульптуры, изваянной из него Хью Дормулом. Увидев изваяние, Прайн похолодел. Форма статуи, ее нечеловеческая, но полная тоски геометрия, в точности совпадала с описаниями «Скорбящей Матери» из его манускрипта. Аллегория начала обретать плоть.

Движимый внезапным, иррациональным импульсом, Прайн бросил все и поехал в Дартмур. Он нашел Дормула и показал ему свои расшифровки. Скульптор, который никогда не слышал ни о каком «Евангелии», слушал его, и на его суровом лице отражалось мрачное узнавание.

«Я не читал ваших книг, — сказал он, когда Прайн закончил. — Я читал камень. Но, похоже, мы читали об одном и том же».

В тот же день Питер Доран, изучавший свой загадочный кристалл под микроскопом, заметил в нем нечто новое. Внутри идеальной решетки кварца, словно инородное тело, находилась микроскопическая, спиралевидная структура, похожая на двойную ДНК, но состоящая не из органических соединений, а из неизвестного, светящегося вещества. Он увеличил изображение, и его сердце пропустило удар. Эта спираль медленно, невыразимо медленно вращалась. Она была живой.

Две спирали начали скручиваться в одну. Спираль древнего текста, которую раскручивал Прайн, и спираль живого кристалла, которую под микроскопом наблюдал Доран. В центре же этой двойной спирали, как игла, пронзающая оба мира, стояла Круча Дьявола, а в его тени — статуя Сольвейг, чье каменное, безликое лицо было обращено на север, в сторону мифической Арктики, откуда, согласно «Евангелию», и должно было прийти освобождение. И все они — ученый, священник, историк и скульптор — еще не знали, что они не исследователи, а марионетки, пешки в космической игре, начавшейся задолго до появления человека, и что исчезнувшая девушка, Ингрид, была не жертвой, а ключом, первым аккордом в симфонии, финал которой должен был потрясти самые основы мироздания...

Глава IV

События начали стягиваться к Круче Дьявола, как железные опилки к полюсам магнита. Артур Прайн, вооруженный своими древними текстами, и Питер Доран, сжимающий в кармане живой, пульсирующий кристалл, стали почти неразлучны. Между ними возникло странное, основанное на общем смятении партнерство. Рационалист и мистик, они бродили по окрестностям Кручи, каждый пытаясь наложить свою координатную сетку на ландшафт, который все больше казался им осмысленным, организованным чьей-то непостижимой волей. Прайн указывал на расположение камней, видя в них руины древних, дочеловеческих святилищ, описанных в «Арктическом Евангелии». Доран же, с геологическим молотком в руках, пытался объяснить те же формации ледниковыми процессами и эрозией, но его научная уверенность таяла с каждым днем.

В один из вечеров, когда багровое солнце садилось за холмы, окрашивая гранитные кручи в цвет запекшейся крови, они стояли на том самом выжженном круге, где Доран нашел свой кристалл.

«Текст говорит, что это ‘место явления’, — пробормотал Прайн, сверяясь со своими записями. — Место, где материальный мир и мир ‘эманаций’ соприкасаются. Здесь Сольвейг ‘вкусила прах’ и ‘вспомнила’».

«Здесь был мощный выброс энергии, — возразил Доран, стараясь держаться за привычную терминологию. — Достаточный, чтобы расплавить силикаты. Возможно, шаровая молния».

«Или, возможно, — тихо сказал Прайн, — здесь стояла девушка. И она стала проводником, линзой, через которую Сольвейг смогла взглянуть в наш мир».

В этот момент кристалл в кармане Дорана, доселе лишь слабо светившийся, стал ощутимо теплым и начал вибрировать. Ученый выхватил его. Кристалл пульсировал ровным, холодным светом, и в такт этим пульсациям в головах обоих мужчин возник звук — не звук, доносящийся извне, но рождающийся непосредственно в мозгу. Это был высокий, чистый, бесконечно далекий тон, похожий на пение звезд. И сквозь этот тон, как узор на ткани, проступали слова. Это не был человеческий язык, но их смысл был кристально ясен, словно они обращались не к слуху, а к самому центру понимания.

«Где... мой... двойник?» — спрашивал безличный, невыразимо древний голос. — «Где... тот... кто... был... светом?»

Доран, бледный как смерть, выронил кристалл. Вибрация и звук тут же прекратились. Он, человек, веривший лишь в то, что можно измерить и взвесить, только что получил прямое, неопровержимое доказательство существования иного разума. И этот опыт не принес ему восторга первооткрывателя, но лишь ледяной, парализующий ужас. Прайн же, напротив, опустился на колени и благоговейно поднял кристалл. На его лице было выражение фанатичного триумфа. Его вера, его безумные теории, вся его жизнь — все это нашло подтверждение.

«Это он, — прошептал он, глядя на Дорана горящими глазами. — Это ‘Сияющий Узник’. Он говорит с нами. Он заперт, и он зовет ее... Сольвейг... свою мать, свою сестру, свою вторую половину...»

В это же самое время Хью Дормул в своей мастерской стал свидетелем другого чуда. Он работал, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей, но его взгляд постоянно возвращался к статуе. И вдруг он заметил, что поверхность метеорита, такая темная и матовая, начала меняться. На ней, словно письмена, проступали тонкие, светящиеся линии, образуя сложнейший, постоянно меняющийся узор, похожий одновременно на звездную карту и на схему нервной системы. Статуя оживала. Она больше не была пассивным камнем. Она стала приемником, антенной, настроенной на тот же зов, что услышали Прайн и Доран. Дормул, не в силах пошевелиться, смотрел, как его творение, его Сольвейг, слушает голос своего потерянного бога. Он понял, что теперь он не создатель, а лишь первый жрец, первый свидетель явления, и его роль в этой космической драме была окончена.

Глава V

Слухи о странных событиях, подобно туману, поползли по деревням, окружающим Дартмур. Проповеди отца Райли становились все более яростными и апокалиптическими, он говорил о язве, поразившей землю, о возвращении древних, дохристианских богов. Его слова, которые раньше вызывали лишь сонную скуку, теперь находили отклик. В сердцах его паствы, потомков тех, кто веками жил на этой земле, пробуждалась генетическая память, суеверный страх, который был древнее их веры.

Но была и другая, более тайная и организованная реакция. «Арктическое Евангелие» не было лишь достоянием безумца-одиночки Артура Прайна. Существовало тайное общество, «Братство Северной Звезды», считавшее себя «Хранителями». Веками они передавали из поколения в поколение знание о расколе, о Сольвейг и «Сияющем Узнике». Но для них это было не просто знание. Это была религия, суть которой сводилась к одному — не допустить воссоединения. Они верили, что мужское и женское начала, слившись воедино, не породят гармонию, а аннигилируют, уничтожив при этом всю вселенную. Их священным долгом было оберегать тюрьму «Сияющего Узника» и не давать Сольвейг найти к ней путь.

Лидером «Хранителей» был могущественный и таинственный аристократ, известный лишь под именем Стерлинг. Узнав от своих агентов о событиях в Дартмуре — о находке метеорита, о создании статуи, об исчезновении девушки, — он понял, что пророчества начинают сбываться. Финальная стадия поиска Сольвейг началась, и «Хранители» должны были вмешаться.

Стерлинг и его ближайшие помощники прибыли в Дартмур. Это были люди иного склада, чем Прайн или Доран. Холодные, решительные, прагматичные, они сочетали мистическую веру с иезуитской безжалостностью. Они немедленно взяли под наблюдение всех участников драмы. Их первой целью стал Артур Прайн, которого они считали опасным еретиком, «Проводником Скорби», чьи расшифровки могли указать Сольвейг верный путь.

Однажды ночью, когда Прайн в своем гостиничном номере в очередной раз склонился над древними картами, в его дверь постучали. На пороге стоял Стерлинг — высокий, аристократичный мужчина с глазами, в которых горел холодный, как полярное небо, огонь.

«Мистер Прайн, — произнес он голосом, не терпящим возражений. — Ваша работа окончена. Вы слишком глубоко заглянули в текст, не понимая его истинного, грозного смысла. Вы видите в нем обещание воссоединения, мы же — предупреждение об апокалипсисе. Вы должны отдать нам все ваши записи и забыть о ‘Евангелии’».

«Но это же величайшее открытие в истории! — вскричал Прайн. — Мы на пороге...»

«Вы на пороге уничтожения всего сущего, — ледяным тоном прервал его Стерлинг. — Вы, как и все выскочки-интеллектуалы, путаете знание с мудростью. Вы не ‘Проводник Света’, вы — слепец, ведущий мир в пропасть. Отдайте нам ваши бумаги. Добровольно».

Прайн, осознав, что перед ним не просто оппонент в научной дискуссии, а представитель силы, куда более древней и могущественной, чем он мог себе представить, отказался. В ту же ночь на него было совершено нападение. Его номер был разгромлен, но самому Прайну, благодаря вмешательству случайно оказавшегося рядом Питера Дорана, удалось бежать, сохранив самые важные из своих записей.

Теперь игра перешла на новый уровень. Это была уже не просто научная или теологическая загадка. Это была война. Война между теми, кто хотел помочь Сольвейг найти своего бога, и теми, кто был готов на все, чтобы этому помешать. А между двух огней, в центре этой войны, стояли ошеломленный ученый, потерявший веру в науку, и старый скульптор, ставший жрецом богини, которую он сам же и высек из камня.

Глава VI

Побег сблизил Прайна и Дорана. Прячась от «Хранителей» в заброшенных фермерских домах и пастушьих хижинах, они пытались собрать воедино разрозненные фрагменты мозаики. Доран, используя свои научные знания, смог частично расшифровать светящиеся узоры, которые теперь постоянно появлялись на поверхности статуи Сольвейг (Дормул, рискуя собой, делал их зарисовки и передавал беглецам). Это были не просто узоры, а сложнейшие астрономические и геофизические карты, указывающие на определенную точку на планете. Ученый с ужасом осознал, что эти карты были составлены с использованием математического аппарата, далеко превосходящего современную науку.

Прайн, в свою очередь, сопоставил эти карты с самыми темными и неясными отрывками «Арктического Евангелия». Все сходилось. И карты, и тексты указывали на одно и то же место — уединенный, почти недоступный горный массив в Норвегии, который древние саги называли «Ледяным Троном». Именно там, согласно «Евангелию», находилась «Великая Круча» — не холм в Дартмуре, а гигантская гора, в сердце которой, в ледяной тюрьме, был заключен «Сияющий Узник». Круча Дьявола была лишь его малым отражением, эхом, южным полюсом, связанным невидимой силой с полюсом северным.

«Теперь я понимаю, — прошептал Прайн, его лицо было освещено тусклым светом свечи. — Статуя... метеорит... это не сам ‘Узник’. Это лишь ключ. Фрагмент, отколовшийся от него при падении на Землю. Голос, который мы слышали, — это не он сам, это его эхо, пойманное в кристалл. А статуя, Сольвейг... она — компас. Компас, который, будучи соединенным с ключом, должен указать путь к тюрьме».

Но чего-то не хватало. Цепь была неполной. И тут Дорана осенило.

«Ингрид, — выдохнул он. — Пропавшая девушка. Она не жертва. Она... катализатор. Живой организм, человек, был необходим, чтобы активировать процесс, чтобы стать мостом между органическим миром Земли и кристаллической, неорганической природой ‘Узника’. Она не умерла. Она... слилась. Она стала частью этой цепи. Ее сознание — это то, что позволяет Сольвейг ‘видеть’ и ‘чувствовать’».

Они поняли, что их роль в этой драме — быть проводниками. Они должны были взять кристалл-ключ, отправиться в Норвегию и доставить его к «Ледяному Трону». Это был единственный способ завершить то, что началось. Их мотивы были разными: Прайн горел желанием стать свидетелем величайшего события в истории, воссоединения космических любовников. Доран же, потеряв веру в старый мир, хотел лишь одного — дойти до конца, получить окончательный ответ, даже если этот ответ уничтожит его.

Их путешествие на север стало долгой, изматывающей одиссеей. По пятам за ними шли агенты Стерлинга. Несколько раз они чудом избегали смерти. Это была гонка со временем, гонка с могущественным и безжалостным врагом. Но у них был союзник, о котором «Хранители» не догадывались. Статуя Сольвейг. Находясь за тысячи миль, в своей мастерской в Дартмуре, она, казалось, чувствовала их и помогала им. Несколько раз, когда они заходили в тупик, Доран замечал, что узоры на кристалле меняются, образуя схему обходного пути. А Прайн находил в своих записях ранее незамеченные подсказки. Каменная богиня вела своих паладинов к цели, используя их как свои руки и ноги в этом мире, чтобы достичь своего возлюбленного, заключенного в ледяном сердце севера.

Глава VII

Норвегия встретила их холодом, который пробирал не только до костей, но, казалось, до самой души. Это был не сырой, промозглый холод Дартмура, а сухой, чистый, первозданный холод, в котором воздух был разрежен и звенел, как хрусталь. Горный массив, к которому они стремились, возвышался над заснеженными долинами, как крепость, построенная великанами. Местные жители, немногословные и суеверные, называли его «Йотунхейм» — дом инеистых великанов, и старались обходить его стороной. Легенды, которые Прайн и Доран собирали по крупицам, говорили о странных огнях, пляшущих на его вершинах в полярную ночь, и о глубоком, гулком гуле, который иногда доносился из его недр, словно гора дышала во сне.

Путь к «Ледяному Трону» был не просто труден — он был враждебен. Каждый камень, каждый порыв ветра, казалось, пытался остановить их. Несколько раз они срывались с обледенелых троп, чудом избегая падения в пропасть. Их преследовало ощущение, что сама гора сопротивляется их вторжению. «Хранители» Стерлинга, следовавшие за ними, были в более выгодном положении: они были лучше оснащены, и, казалось, местность была к ним более благосклонна.

«Они знают этот путь, — прохрипел Прайн, когда они укрылись от снежной бури в небольшой пещере. — Для них это священная земля. Они не вторгаются, они совершают паломничество к стенам тюрьмы своего бога».

Кристалл-ключ, который Доран теперь носил на шее в кожаном мешочке, вел себя все более странно. Он уже не просто теплел — он горел ледяным огнем, обжигая кожу даже через одежду. Пульсации света и безмолвный голос в их головах стали почти постоянными. Но теперь к вопросу «Где мой двойник?» добавился новый, тревожный мотив: «Они близко... Стражи... Не дайте им...» «Сияющий Узник» чувствовал приближение своих тюремщиков.

Наконец, после нескольких дней изнурительного подъема, они вышли на высокогорное плато, и их глазам предстало то, что Прайн до этого видел лишь в своих снах и на картах-визиях. В центре плато, окруженный кольцом идеально гладких, черных базальтовых столбов, возвышался «Ледяной Трон». Это была не гора в геологическом смысле. Это было гигантское, размером с собор, кристаллическое образование, состоящее из прозрачного, как слеза, льда, который, однако, не таял под лучами солнца. Внутри этой ледяной громады, в самом ее сердце, можно было различить неясный, темный силуэт, от которого исходило слабое, пульсирующее сияние. Это был он. «Сияющий Узник».

Когда они приблизились, воздух вокруг «Трона» стал плотным, наэлектризованным. Дышать стало трудно. Кристалл на груди Дорана забился, как пойманная птица, его свет стал почти ослепительным. И в этот момент из-за базальтовых столбов вышли «Хранители». Их было около дюжины, одетых в белые маскировочные халаты, во главе со Стерлингом.

«Вы зашли слишком далеко, джентльмены, — сказал Стерлинг, его голос был спокоен, но в нем звучала сталь. — Это святилище. И вы его осквернили. Отдайте ключ. Вы не понимаете, что собираетесь сделать. Воссоединение — это не любовь, это аннигиляция. Абсолютный ноль. Конец всего».

«А вы, — ответил Прайн, его голос дрожал от смеси страха и экстаза, — всю свою историю были лишь тюремщиками! Вы боитесь не конца мира, вы боитесь конца вашей власти, вашего знания! Вы боитесь того, что произойдет, когда бог выйдет на свободу!»

Противостояние было недолгим. «Хранители» были сильнее и лучше вооружены. Дорана и Прайна схватили. Стерлинг лично сорвал с шеи ученого мешочек с кристаллом. Казалось, все было кончено. Но они не учли одного. Они не учли волю самой Сольвейг.

Глава VIII

В тот самый момент, когда Стерлинг сжал кристалл в своей руке, в тысячах миль оттуда, в тихой, занесенной снегом мастерской в Дартмуре, произошло невероятное. Статуя Сольвейг, до этого лишь светившаяся и вибрировавшая, начала двигаться.

Хью Дормул, который почти не отходил от своего творения, задремал в кресле. Его разбудил низкий, скрежещущий звук. Он открыл глаза и замер в ужасе. Статуя, его каменная богиня, медленно, с нечеловеческой, геологической грацией, поворачивала свою голову. Ее безликое лицо, на котором до этого проступали лишь световые узоры, обратилось в сторону окна, на север. Затем она сделала шаг. Камень весом в несколько тонн сдвинулся с постамента так же легко, как человек сдвигается со стула. Скрежет камня о камень был оглушительным, но в этом звуке не было ничего механического. Это был звук пробуждающейся горы.

Сольвейг шла. Она разнесла в щепки стену мастерской и вышла наружу, в снежную ночь. Дормул, обезумев от увиденного, бросился за ней. Статуя двигалась по прямой, не разбирая дороги, сокрушая ограды и перемалывая валуны, оставляя за собой глубокую борозду в промерзшей земле. Она шла на север.

Эта волна, это титаническое усилие воли, докатилась до Норвегии. В руках Стерлинга кристалл-ключ вдруг вспыхнул ослепительным светом и стал невыносимо горячим. Лидер «Хранителей» вскрикнул и разжал пальцы. Кристалл не упал. Он завис в воздухе, вращаясь и испуская мощные волны энергии, которые сбивали с ног. «Ледяной Трон» откликнулся. Силуэт в его центре засиял ярче, и от него во все стороны пошли глубокие трещины, сопровождаемые гулким, низким грохотом. Ледяная тюрьма начала разрушаться.

«Хранители» в панике отступили. Их ритуалы, их знания, их вековая служба — все оказалось бессильным перед лицом прямого волевого акта двух разделенных половин, стремящихся друг к другу. Стерлинг, с обожженной рукой, с ужасом смотрел на разрушающуюся тюрьму. Он понял, что проиграл.

Прайн и Доран, освободившись в суматохе, бросились к «Трону». Кристалл, висевший в воздухе, медленно двинулся им навстречу, словно приветствуя их, а затем устремился к ледяной стене и исчез в ней, как камень, брошенный в воду.

Грохот усилился. Вся гора содрогалась. Вершина «Ледяного Трона» раскололась, и из нее в полярное небо ударил столб слепящего, чистого света. «Сияющий Узник» был свободен.

Глава IX

То, что вышло из расколотой ледяной горы, не было человеческой фигурой. У него не было ни формы, ни очертаний. Это был сгусток чистого, разумного света, существо, состоящее из геометрических паттернов и музыкальных гармоний. Оно парило над землей, и его сияние было таким ярким, что снег вокруг него шипел и испарялся. «Хранители» в ужасе закрывали лица руками, некоторые падали на колени, ослепленные. Но Прайн и Доран смотрели, не в силах отвести взгляд. Это было невыносимо и прекрасно.

Существо Света, «Сияющий Узник», на мгновение зависло над разрушенным «Троном». Затем оно медленно, величественно повернулось на юг. Оно почувствовало зов. Зов своего двойника, своей темной, материальной половины, которая в этот самый момент шла ему навстречу, сокрушая все на своем пути.

И началось великое схождение.

Со всех концов света к ним начали стекаться свидетельства. Телеграфные агентства захлебывались от сообщений о странном, светящемся объекте, движущемся на юг с невероятной скоростью, и о гигантской, шагающей статуе, движущейся на север. Армии были подняты по тревоге, но самолеты, пытавшиеся приблизиться к светящемуся существу, теряли управление и падали, а танки и артиллерия были бессильны против каменной громады, которую не брали снаряды. Человечество, со всей его наукой и военной мощью, оказалось лишь испуганным зрителем на сцене космического воссоединения.

Прайн, Доран и остатки «Хранителей» во главе со сломленным Стерлингом следовали за ними, используя все доступные средства передвижения. Они были первыми, кто понял, что местом встречи, точкой, где сойдутся две титанические силы, будет Дартмур. Место, где все началось. Место, где стояла Круча Дьявола, южное отражение «Ледяного Трона».

Когда они добрались до Дартмура, плато было не узнать. Оно было оцеплено войсками, в небе кружили аэропланы. Но в центре, вокруг Кручи Дьявола, была зона абсолютной тишины. Ни одно механическое устройство там не работало, люди, пытавшиеся приблизиться, испытывали приступы паники и безумия.

На вершине Кручи уже стояла она. Сольвейг. Она прекратила свое движение, добравшись до цели. Она стояла, обратив свое безликое лицо к небу, и ждала. Вся земля вокруг нее вибрировала.

И вот, на горизонте появилось сияние. Оно росло, заполняя собой все небо. «Сияющий Узник» прибыл. Он медленно опустился над Кручей, зависнув прямо над каменной статуей. На мгновение все замерло. Сияние и Камень. Мужское и Женское. Дух и Материя. Два полюса бытия, разделенные эонами времени и пространства, смотрели друг на друга.

Прайн плакал, не скрывая слез. Это был триумф, апофеоз его жизни. Стерлинг стоял, бледный как полотно, ожидая конца света. Доран просто смотрел, его разум был пуст, он превратился в чистый орган восприятия.

Затем Существо Света начало медленно опускаться на статую.

Глава X

Вопреки апокалиптическим ожиданиям Стерлинга, взрыва не произошло. Когда свет коснулся камня, не было ни огня, ни разрушения. Была лишь тишина. И трансформация.

Сияние начало впитываться в метеорит, как вода в сухую землю. Каменная статуя Сольвейг, темная и массивная, начала светиться изнутри. Ее грубые, геологические формы стали оплывать, меняться. Она росла, теряя свои очертания, превращаясь в гигантский, пульсирующий кристалл, вобравший в себя и свет, и камень. Две сущности не уничтожили друг друга. Они сливались, рождая нечто третье, нечто новое.

Вокруг этого растущего кристалла реальность начала меняться. Законы физики перестали действовать. Небо над Дартмуром окрасилось в цвета, которых никогда не видел человеческий глаз. Время то замедлялось, то ускорялось. Люди, стоявшие на границе зоны трансформации, видели, как на их глазах сменяются эпохи: вересковые пустоши покрывались доисторическими лесами, затем океаном, затем ледниками, и снова лесами.

Затем процесс завершился. На месте Кручи Дьявола теперь стоял гигантский, до неба, кристалл, переливающийся всеми цветами радуги и издающий тихую, гармоничную музыку — музыку сфер, о которой мечтали философы. Внутри него больше не было двух разделенных фигур. Было лишь единое, пульсирующее сердце света. Раскол был преодолен. Вселенная снова стала целой.

Что стало с человечеством? Оно не погибло. Но оно изменилось. Закончилась эпоха тоски, эпоха поиска, эпоха религий и войн, порожденных смутным ощущением утраты. Из нового Кристалла-Бога в мир начала изливаться новая энергия — энергия целостности, гармонии, покоя. Ушла тревога, ушел страх, ушла страсть в ее разрушительном, отчаянном проявлении.

Прайн, увидев это, умер от счастья. Его сердце не выдержало лицезрения своей сбывшейся мечты. Стерлинг и «Хранители» просто исчезли, растворились. Их миссия, их мир, построенный на идее разделения, потерял всякий смысл. Их просто не стало.

Остался лишь Питер Доран. Он стоял у подножия сияющего Кристалла, единственный свидетель и наследник старого, расколотого мира. Он был последним человеком, помнившим, что такое боль, сомнение и одиночество. Он смотрел на новый, гармоничный мир, на умиротворенные лица людей, и чувствовал себя чужим. Он получил свой ответ, он увидел истину. Но эта истина сделала его бесконечно одиноким. Он был последним осколком старого, трагического и прекрасного мира, обреченным вечно помнить о буре в эпоху вселенского штиля.