Артюр Рембо. Бегство из буржуазного ада

Глава 1: Провинциальная клетка и столичный холод (1870–1871)

Его первым, самым безжалостным и неумолимым критиком была собственная мать, Витали Рембо, которую в Шарлевиле за глаза называли «Тьмой» и «Матерью-Рембо». В 1870 году, когда шестнадцатилетний Артюр, задыхаясь в провинциальной скуке, начал осознавать масштаб своего дарования, он столкнулся не с литературным анализом, а с тотальным, глухим отрицанием самой сути творчества. Для мадам Рембо стихи сына были не проявлением гениальности, а доказательством его лени, неблагодарности и социальной несостоятельности. Она видела в исписанных листах бумаги лишь угрозу благополучию семьи и репутации. Каждая строчка, написанная Артюром, была актом войны в доме на набережной Маас.

Состояние Рембо в этот период (1870–1871) можно охарактеризовать как смесь нарциссического величия и глубокой уязвимости загнанного зверя. Он знал, что он гений — это знание распирало его изнутри, требуя выхода, — но окружающая реальность предлагала ему роль послушного буржуа. В письмах к своему учителю и единственному на тот момент другу Жоржу Изамбару Рембо выплескивал свою желчь и отчаяние. «Я умираю, я гнию в пошлости, в низости, в серости», — писал он. Изамбар, хотя и поддерживал ученика, был первым «профессиональным» критиком, который попытался умерить пыл юноши. Он советовал Рембо быть сдержаннее, уважать традиции. Рембо воспринимал эти советы с раздражением. Он чувствовал, что даже Изамбар, этот «интеллектуал», не способен понять той бездны, в которую Артюр собирался прыгнуть.

В мае 1870 года Рембо предпринял первую попытку прорваться сквозь стену молчания к настоящим парижским вершинам. Он отправил письмо Теодору де Банвилю, признанному мэтру школы «Парнас», «королю рифмы». Письмо сопровождалось тремя стихотворениями: «Офелия», «Веретеном» (позже «Сенсация») и «Солнце и плоть» (тогда под названием «Credo in unam»). Тон письма был смесью лести и дерзости: «Мне скоро будет семнадцать лет… У меня есть что-то внутри, что хочет выйти наружу… Поднимите меня немного: я молод, протяните мне руку…». Рембо ждал не просто публикации, он ждал признания равным.

Ответ Банвиля стал первым уроком парижского лицемерия. Мэтр ответил вежливо, но снисходительно. Он похвалил стихи, но… отказался их печатать в «Парнасе», сославшись на отсутствие места. Более того, через своего секретаря он передал совет «немного подстричь крылья» и убрать некоторые «небрежности». Для Рембо, который считал каждую свою запятую священной, это было оскорблением. Он понял, что «Парнас» — это сборище старых, выживших из ума эстетов, которые боятся настоящей жизни. Разочарование в Банвиле стало первым камнем в фундаменте его ненависти к литературному истеблишменту.

В мае 1871 года, в разгар Парижской Коммуны, Рембо формулирует свою знаменитую теорию в двух письмах (Изамбару и Полю Демени) — «Письмах Ясновидящего» (Lettres du Voyant). В них он подвергает уничтожающей критике всю французскую поэзию прошлого. Ламартин для него — «плакса», Мюссе — «вялый», Гюго — «слишком упрям в своих видениях». Он объявляет, что поэт должен стать «ясновидящим» посредством «длительного, безмерного и обдуманного расстройства всех чувств». Это был манифест войны. Рембо готовился не войти в литературу, а взломать ее дверь. Он жаждал, чтобы его услышали, но боялся, что его примут за сумасшедшего. В Шарлевиле его уже считали таковым: он нарочито не мылся, отпускал волосы, писал на скамейках «Смерть Богу». Это была защитная реакция — стать монстром, чтобы не быть жертвой.

Спасение (как ему казалось) пришло в сентябре 1871 года в виде письма от Поля Верлена. Прочитав стихи Рембо, Верлен, единственный, кто сразу почувствовал гениальность провинциала, написал: «Приезжайте, дорогая великая душа, вас ждут, вас призывают!». Рембо отправился в Париж с поэмой «Пьяный корабль» в кармане, уверенный, что едет за триумфом.

Однако Париж встретил его ледяным душем. Рембо ожидал попасть в общество свободных творцов, братьев по духу. Вместо этого он оказался в салонах, где царили снобизм, условности и жесткая иерархия. «Парнасцы» и группа «Гадкие добряки» (Vilains Bonshommes), куда ввел его Верлен, были шокированы не столько его стихами, сколько его внешним видом и поведением. Рембо был крестьянским подростком с красными, обветренными руками, в коротких штанишках, из которых он вырос, с грязными волосами и пронзительным, пугающим взглядом голубых глаз. Он не умел вести светские беседы, он молчал или грубил.

Первое чтение «Пьяного корабля» в конце сентября 1871 года на обеде «Гадких добряков» стало легендой и катастрофой одновременно. Поэма была шедевром, и это признали все. Даже враги не могли отрицать мощь образов. Но автор вызвал отторжение. Критики (в лице поэтов Лепеллетье, Валада, Мера) увидели в нем не «дорогую душу», а «грязного мальчишку», «злого херувима». Эдмон Лепеллетье позже напишет в своих мемуарах, что Рембо производил впечатление «неприятного, скрытного существа», которое смотрело на всех с высокомерием нувориша от поэзии.

Рембо мгновенно почувствовал эту враждебность. Его надежды на братство рухнули. Он увидел, что эти люди, пишущие о красоте, на самом деле мелочны и завистливы. Они восхищались «Пьяным кораблем», но морщили носы от запаха пота автора. Это лицемерие взбесило Рембо. Он решил, что если они считают его варваром, он будет варваром. Он начал вести себя вызывающе: курил вонючую трубку прямо за столом, клал ноги в грязных ботинках на диваны, перебивал старших, называя их стихи «дерьмом».

Особенно острым стал конфликт с Альбером Мера и фотографом Этьеном Каржа (который сделал знаменитый портрет Рембо). На знаменитом ужине, где Каржа читал свои стихи, Рембо, пьяный и злой, начал выкрикивать слово «Merde!» (Дерьмо!) после каждой строфы. Каржа, не выдержав, схватил Рембо и вышвырнул его из зала. Более того, в ярости Каржа уничтожил негативы фотографий Рембо (к счастью, сохранились отпечатки). Этот эпизод стал символом отношения парижской богемы к Рембо: его терпели только из-за Верлена, но ненавидели лично.

Критика в этот период носила характер устных сплетен и салонного злословия, что ранило Рембо даже сильнее, чем печатные статьи. О нем говорили как о «злом гении» Верлена, как о паразите, разрушающем семью (Верлен жил с женой Матильдой и ее родителями, семьей Моте де Флервиль). Семья Моте возненавидела Рембо с первого взгляда. Тесть Верлена называл его «грязным нахлебником». Рембо, живший в их доме, чувствовал себя в осаде. Он писал другу Демени: «Я здесь в аду. Я презираю этих людей, но я вынужден есть их хлеб».

К концу 1871 года Рембо находился в состоянии глубокого диссонанса. Он осознал свою абсолютную творческую власть (после «Пьяного корабля» и «Гласных» он знал, что он первый поэт Франции) и свою абсолютную социальную беспомощность. Он был нищим, зависимым от Верлена, презираемым «приличным обществом». Это породило в нем агрессивный цинизм. Он начал разрушать всё вокруг себя, чтобы доказать свою независимость. Он воровал безделушки у друзей Верлена, спал на улицах, пил до беспамятства.

Теодор де Банвиль, который когда-то вежливо отказал ему, теперь предоставил Рембо комнату на чердаке своего дома (по просьбе Верлена). Но Рембо отплатил ему тем, что разгуливал по дому голым и продал мебель хозяина, чтобы купить выпивку. Банвиль был в ужасе. Для Рембо это было актом мести «старому миру» литературы. Он мстил Банвилю за то вежливое письмо, за свою провинциальную наивность, за то, что поэзия не спасла его от унижения бедностью.

Парижская жизнь Рембо закончилась полным отчуждением. Он приехал, чтобы стать королем поэтов, а стал изгоем, «ужасным ребенком», которого боялись и сторонились. Единственным человеком, который оставался на его стороне, был Верлен, но и эта связь становилась все более токсичной и болезненной. Рембо понял: мир литературы — это такая же клетка, как и Шарлевиль, только прутья золоченые. И он начал готовиться к тому, чтобы разломать и эту клетку, даже если обломки погребут его самого. Критики (в широком смысле — литературная среда) не приняли его личность, и в ответ он решил уничтожить их покой.

Глава 2: Скитания по Европе (1872–1873)

1872 год начался для Рембо с осознания того, что Париж его выплюнул. Он вернулся в Шарлевиль, к матери, в ненавистную «Тьму», но долго там не выдержал. В июле 1872 года Рембо бежал в Бельгию, а затем в Лондон. Начался его «страннический период», полный нищеты, пьянства, скандалов и невероятного творческого напряжения. Именно в Лондоне, в грязных комнатах Сохо, Рембо пишет свои «Озарения» (Illuminations). Это была поэзия уже за гранью стиха, проза, насыщенная видениями, где реальность распадалась на фрагменты света и звука.

Но литературный мир Парижа был глух к этим экспериментам. Для критиков и бывших коллег Рембо перестал существовать как поэт. Он стал персонажем светской хроники (или, скорее, полицейской). В газетах (например, в «Le Peuple souverain») появлялись карикатуры и фельетоны. Артюр болезненно переживал эту демонизацию. В «Озарениях» и черновиках «Слова» (Une Saison en enfer) он часто обращается к теме своей отверженности. «Я зверь, я негр», — пишет он. Он принимает навязанную ему роль дикаря, но превращает ее в знак избранности. «У меня нет морали, я выше вашей морали», — бросает он вызов обществу. Но за этим вызовом скрывалась глубокая тоска. 

Осенью 1873 года, в октябре, Рембо напечатал «Одно лето в аду» за счет матери (она дала деньги в долг, надеясь, что книга принесет прибыль). Это была единственная книга, изданная им самим. Он отправился в Париж, чтобы раздать авторские экземпляры тем самым людям, которые его презирали. Он надеялся, что сила его исповеди заставит их замолчать.

Но Париж встретил его стеной презрения. Он пришел в кафе «Табуре», где собирались писатели. Когда он вошел, воцарилась тишина. Никто не подал ему руки. Никто не взял книгу. Кто-то сказал: «Уберите отсюда эту грязь». Рембо, пошатываясь, вышел. Он вернулся в гостиницу, собрал весь тираж (кроме нескольких экземпляров, которые он все-таки раздал) и, по легенде, сжег его. На самом деле он просто бросил книги на складе типографии в Брюсселе, не заплатив остаток суммы, и забыл о них. (Тираж был найден только в 1901 году).

Этот момент — ноябрь 1873 года — стал точкой невозврата. Рембо понял: литературы для него больше нет. Есть только ложь, поза и снобизм. «Я! Я, который называл себя магом или ангелом, освобожденным от всякой морали, я возвращен на землю, чтобы искать, насупив брови, свой долг и обнимать грубую действительность! Крестьянин!» — написал он в финале «Лета в аду». Это было признание поражения. Он проиграл битву за признание, но он не хотел проигрывать битву за жизнь.

Психологическое состояние Рембо в конце 1873 года было состоянием выжженной земли. Ему было 19 лет. Он чувствовал себя стариком. Он ненавидит стихи. Он ненавидит поэтов. Он запретил себе писать. «Ни слова больше! Поэзия — это глупость», — скажет он позже.

Он вернулся в Шарлевиль и начал учить языки — английский, немецкий, арабский, итальянский. Он готовился к бегству, но не знал толком, куда. Не в Париж, а прочь из Европы. Европа для него провоняла ложью. Он хотел туда, где нет литературы, где есть только солнце и действие.

Критики в это время (1873–1874) продолжали добивать его. В статьях, посвященных процессу Верлена, имя Рембо упоминалось только в негативном контексте. Журналист Шарль Морис писал о нем как о «чудовище», лишенном сердца. Даже Виктор Гюго, по слухам, назвал его «Шекспиром-ребенком» (Shakespeare enfant), но это было сказано раньше, а теперь и великий старец молчал.

Рембо остался один. Верлен тем временем обратился к Богу и начал писать религиозные стихи («Мудрость»), что вызвало у Рембо приступ гомерического хохота и презрения. «Loyola!» — так он теперь называл бывшего друга. Он чувствовал, что Верлен предал их общий бунт, сдался мещанской морали. А Рембо сдаваться не собирался. Он просто сменил поле битвы.

В 1874 году он в последний раз поехал в Лондон с Жерменом Нуво, поэтом, который пытался ему помочь. Там он переписывал «Озарения», готовя их к публикации, но и эта затея провалилась. Нуво, человек набожный и психически неустойчивый, не выдержал напряжения общения с Рембо и сбежал. Рембо снова остался один в огромном городе.

Он отвернулся от искусства, которое принесло ему только боль, унижение и позор, и повернулся лицом к «грубой действительности». Впереди были скитания, пустыни, торговля оружием и рак, но больше ни одной строчки стихов. Он сдержал слово.

Глава 3: Человек с подошвами из ветра (1875–1880)

В 1875 году, когда Рембо исполнился 21 год, он окончательно порвал с прошлым. Встреча с Верленом в Штутгарте, куда тот приехал с Библией в руках, стала последним аккордом их отношений. Рембо, увидев преображенного «святошу», пришел в ярость. Он напоил Верлена, избил его и бросил на берегу реки. На утро, протрезвев, он отдал ему рукопись «Озарений» с небрежным напутствием: «Делай с этим что хочешь». Для Рембо эти листы бумаги, исписанные гениальными видениями, больше ничего не стоили. Это был мусор.

С этого момента началась его одиссея — безумная, хаотичная, лишенная всякой литературной цели. Он стал «человеком с подошвами из ветра». Он пешком пересек Альпы, работал учителем в Германии (он говорил по-немецки и по-голландски), разгружал корабли в Марселе, записался в голландскую колониальную армию, чтобы попасть на Яву, и тут же дезертировал, прожив три недели в джунглях как бродяга. Он объехал полмира: Скандинавия, Египет, Кипр. Он искал место, где можно забыть, что он когда-то был поэтом.

Для парижских критиков Рембо исчез. О нем перестали писать, о нем перестали говорить. Его имя всплывало только в редких разговорах в кафе как пример «плохого конца». «Спился», «сошел с ума», «умер в канаве» — таковы были слухи. Никто не знал, что автор «Пьяного корабля» работает мастером на стройке на Кипре, командуя бригадой рабочих и ругаясь на арабском языке.

В 1880 году Рембо добрался до Адена и, наконец, перебрался в Харар (современная Эфиопия). В то время это была закрытая местность для европейцев, но Рембо есть Рембо. Это было бегство на край света — он и хотел, чтобы тут не было никакой Европы, никакого напоминания о ней. Африка стала его убежищем и его тюрьмой. Он устроился агентом в торговую фирму Барде и начал торговать кофе, кожей и слоновой костью, заслужив уважение местных как честный торговец. Как обычно, он выучил несколько языков (помимо арабского, он говорил на харари, амхарском, сомалийском и оромо).

Его письма матери и сестре Изабель из этого периода (1880–1885) — это душераздирающий документ. В них нет ни слова о поэзии, ни одной метафоры. Только цифры, жалобы на жару, скуку, болезни и просьбы прислать книги… по гидротехнике, металлургии, географии. Он хотел стать инженером, исследователем, кем угодно, но не писателем. «Здесь ад, — писал он. — Я одинок, как камень. Я гнию в скуке».

Но парадокс заключался в том, что пока Рембо торговал шкурами в пустыне, в Париже начиналась его прижизненная посмертная, так сказать, слава. Поль Верлен, который всё-таки в душе был революционером (он участвовал в Парижском восстании коммунаров 1870 года), а не обывателем в мещанском смысле, ценя в Рембо бунтарское начало и абсолютный нонконформизм, для которого у него самого не хватало духа (хотя он хотел этого больше всего на свете),опубликовал в 1883 году в журнале «Лютеция» серию статей «Проклятые поэты» (Les Poètes maudits). Одна из глав была посвящена Артюру Рембо. Верлен напечатал «Пьяный корабль», «Гласные» и отрывки из «Озарений».

Эффект был подобен взрыву бомбы замедленного действия. Молодое поколение символистов (Малларме, Гюисманс, Мореас), уставшее от парнасской гладкости, увидело в стихах Рембо откровение. Его начали называть гением, мессией, предтечей. О нем заговорили как о мифической фигуре. «Где он? Жив ли он?» — спрашивали в салонах. Легенда о Рембо начала расти, питаясь его отсутствием.

Критика, однако, была неоднозначной. Консервативные журналы («Revue des Deux Mondes») продолжали называть его «сумасшедшим», «декадентом». Критик Анатоль Франс (тогда еще молодой и не такой влиятельный) отозвался о стихах Рембо как о «бреде», хотя и признал их силу. Но для символистов ругань академиков была лучшей рекламой.

В 1886 году журнал «La Vogue» начал печатать «Озарения». И снова скандал. Публика не могла поверить, что это написано 15 лет назад мальчишкой. Стиль казался ультрасовременным. Рембо провозгласили отцом верлибра (свободного стиха). Его влияние начало распространяться как вирус.

Но сам Рембо ничего об этом не знал. В Хараре не было французских газет. А если бы и были, он бы ими подтерся. Он был занят другим: он пытался разбогатеть. Он мечтал накопить 50 тысяч франков, вернуться во Францию, жениться и жить как буржуа. Это была его новая бредовая идея — стать нормальным. Тот, кто призывал «сменить жизнь» (changer la vie), теперь мечтал о банальном комфорте.

Его состояние в Африке было состоянием хронической депрессии, переходящей в мизантропию. Он ненавидел белых колонизаторов, считая их идиотами и пьяницами. Он сдружился с местными жителями, выучил их языки, даже жил с абиссинской женщиной (которую, впрочем, потом прогнал). Но он никогда не чувствовал себя своим. «Я — негр», — писал он когда-то в «Лете в аду», но в реальности он оставался белым чужаком, «торговцем Артюром».

В 1885–1887 годах он ввязался в опасную авантюру — торговлю оружием. Это было не то, чтобы законно, но в теории сулило прибыль. Он решил продать партию старых винтовок королю Шоа Менелику. Это путешествие через пустыню Данакиль, полное лишений и опасностей, могло бы стать сюжетом для романа, но Рембо описал его в сухих отчетах для Географического общества (единственное, что он опубликовал за эти годы, и то — научные заметки). Экспедиция закончилась финансовым крахом. Менелик обманул его, партнеры умерли. Рембо потерял деньги и здоровье. У него начались боли в колене.

К концу 80-х годов Рембо превратился в скелет, обтянутый кожей. Он поседел. Лицо его, когда-то ангельски красивое, стало жестким, изрезанным морщинами. Он носил пояс с золотыми монетами на теле (восемь килограммов золота!), боясь, что его ограбят. Этот пояс натирал ему кожу до язв, но он не снимал его. Золото было единственным, что у него осталось от мечты о свободе.

В это время в Париже вокруг его имени кипели страсти. В 1888 году вышел сборник «Reliquaire» («Мощевик») с его стихами. Предисловие написал Родольф Дарзан, назвав Рембо «богом». Журналисты пытались найти его следы. Появились слухи, что он стал королем дикого племени, что он принял ислам. Реальность — больной торговец, считающий каждую копейку, — была слишком скучной для легенды.

Однажды до Рембо все-таки дошли вести о его славе. Кто-то из путешественников случайно упомянул, что в Париже его считают великим поэтом. Реакция Рембо была яростной. «Merde! — закричал он. — Все это в прошлом! Я больше не занимаюсь этой чепухой!». Он запретил упоминать при нем о стихах. Для него поэзия была синонимом неудачи, позора, нищеты. Он не хотел быть «проклятым поэтом». Он хотел быть уважаемым негоциантом.

В 1890 году боли в ноге стали невыносимыми. Опухоль росла. Рембо с трудом ходил. Он понял, что нужно возвращаться. Но возвращаться не триумфатором, а инвалидом. Африка, которая должна была стать землей обетованной, стала его Голгофой. Он молчал 15 лет, но это молчание было красноречивее любых стихов. Это было молчание Иова, который сидит на пепелище и не задает Богу вопросов, потому что знает: ответа не будет. А в Париже тем временем критики продолжали препарировать его юношеские строки, восхищаясь «дерзостью» и «свежестью», не подозревая, что автор этих строк в этот момент корчится от боли в грязной хижине в Хараре, проклиная тот день, когда он научился писать.

Глава 4: Возвращение в ад и одноногий ангел (1891)

В феврале 1891 года Артюр Рембо, некогда «человек с подошвами из ветра», теперь с трудом мог сделать шаг. Его правое колено распухло до чудовищных размеров, превратившись в твердый, болезненный шар. Каждый сантиметр движения давался ему ценой агонии. Он нанял носильщиков, чтобы те несли его на носилках через пустыню к побережью, в Зейлу. Триста километров под палящим солнцем, под проливным дождем, в тряске и лихорадке. Это путешествие стало его крестным путем. В бреду ему казалось, что он снова пишет «Лето в аду», но теперь ад был не метафорой, а физической реальностью гниющей плоти.

В Адене врачи развели руками: саркома кости. Нужна срочная ампутация, которую в условиях местного госпиталя сделать качественно невозможно. Рембо принял решение вернуться во Францию. 9 мая 1891 года он погрузился на пароход «Амазонка». Он вез с собой чек на 37 тысяч франков — все, что он заработал за десять лет каторжного труда в Африке. Это была цена его жизни.

Прибытие в Марсель 20 мая было мрачным. Никто его не встречал. Он отправил телеграмму матери, но она не приехала сразу. Рембо положили в госпиталь Непорочного Зачатия. Врачи подтвердили диагноз: рак. 27 мая ему ампутировали правую ногу.

После операции Рембо стал «одноногим». Для человека, который всю жизнь провел в движении, для которого ходьба была способом мышления и существования, это было хуже смерти. Он смотрел на культю и плакал. «Зачем мне жить, если я калека?» — спрашивал он сестру Изабель, которая приехала ухаживать за ним.

Изабель Рембо, набожная и ограниченная девушка, стала его единственным связующим звеном с миром. Она не понимала его поэзии (она вообще считала ее грехом), но она любила брата той слепой, жертвенной любовью, которая свойственна только сёстрам. Она сидела у его кровати, читала ему молитвы, кормила с ложечки. Рембо, который раньше богохульствовал, теперь слушал молча. Боль сломала его гордыню.

В это время в Париже литературный мир жил своей жизнью. Имя Рембо снова всплыло в связи с выходом книги Родольфа Дарзана (с тем самым предисловием). Критики обсуждали его «исчезновение». Легенда, обросшая множеством диковинных подробностей, гласила, что Рембо стал королем в Африке. Журналисты из «Echo de Paris» пытались разыскать его, но никто не знал, что «король поэтов» лежит в марсельском госпитале под номером в регистрационной книге, умирая от рака.

Молчание Рембо по поводу своего творчества оставалось абсолютным. Когда врачи или медсестры спрашивали его о профессии, он отвечал: «Предприниматель». Он стыдился своего поэтического прошлого. Однажды Изабель, разбирая его вещи, нашла старые черновики. Рембо закричал: «Сожги это!». Он боялся, что его узнают. Он боялся, что к нему придут эти «литературные шакалы» и увидят его беспомощность.

Летом 1891 года ему стало немного лучше. Он решил поехать домой, в Роше. Путешествие на поезде было пыткой. В Роше он пытался ходить на костылях, заказал деревянный протез (который оказался неудобным и дорогим). Он писал письма в торговые фирмы, надеясь вернуться в Африку. «Я куплю осла и буду ездить верхом», — фантазировал он. Но болезнь не отступала. Метастазы пошли выше, в пах и легкие.

Осенью, когда начались холода, он понял, что не выживет в деревне. Он попросил Изабель отвезти его обратно в Марсель, в «солнечный город», откуда корабли уходят на Восток. Это было его последнее путешествие. На вокзале в Париже (они делали пересадку) Рембо увидел на афише свое имя. Это была реклама какого-то литературного вечера. Он отвернулся. Слава ступала за ним по пятам, но она была ему не нужна.

В госпитале Непорочного Зачатия он провел последние недели. Это была агония. Он кричал от боли так, что пугал других пациентов. Ему кололи анестетик, но в его ужасающем состоянии это не помогало. В бреду он видел Африку, караваны, пустыню. Он диктовал письма несуществующим партнерам: «Я прибуду завтра… Приготовьте верблюдов…».

Изабель была рядом до конца. Она решила спасти его душу. Она пригласила священника. Рембо, ослабевший, полубезумный, исповедовался. Священник вышел из палаты потрясенный: «Я никогда не видел такой веры». Изабель была счастлива. Она написала матери: «Бог победил!». Но никто не знает, что это было. Это тоже стало частью легенды.

10 ноября 1891 года, в 10 часов утра, Артюр Рембо умер. Ему было 37 лет. В свидетельстве о смерти было записано: «Артюр Рембо, предприниматель».

Похороны состоялись в Шарлевиле. Гроб везли через весь город. За гробом шли только мать и сестра. Ни одного поэта, ни одного критика. Город, который он ненавидел, принял его тело. На могиле поставили памятник с надписью: «Молитесь за него». Конечно, по инициативе сестрицы.

Смерть Рембо прошла почти незамеченной для литературного Парижа. Только через несколько недель появилась короткая заметка в одной из газет. Но потом началось то, что можно назвать «вторым пришествием». В 1892, 1893 годах начали выходить полные собрания его сочинений. Предисловие к одному из них написал Патерн Берришон (муж Изабель), который начал лепить из Рембо образ «католического мистика».

Критика взорвалась. Теперь, когда «монстр» был мертв и безопасен, его можно было любить. Символисты канонизировали его. Малларме назвал его «значительным прохожим». Католические критики (Клодель) увидели в нем «богоискателя в диком состоянии». Сюрреалисты (позже) провозгласили его, наряду с де Садом и Лотреамоном, своим отцом. Немцы видели в нём ту же дикую стихию, что и в Ницше (которого отец так и называл «диким мальчишкой»), а в Англии и России судьба Рембо обычно кажется сродственной, соответственно, Уайльду и Есенину.

Рембо стал мифом. Его знаменитый портрет растиражировали. Его строки разобрали на цитаты. Но за этим шумом потерялся живой человек. Поэт Рембо стал бессмертным, а человек Рембо сгнил в земле Шарлевиля, забытый и преданный даже собственной семьей (которая сделала из него икону благочестия, каковой он, конечно, не являлся).

Глава 5: Битва за наследие и канонизация (1892–1900)

Сразу после смерти Рембо началась битва, не менее жестокая, чем его прижизненные конфликты. Но теперь битва шла не за его душу, а за его имя. Главными действующими лицами стали его сестра Изабель Рембо и ее муж Патерн Берришон (посредственный художник и критик, который женился на Изабель в 1897 году, влюбившись… в стихи ее брата, хотя никогда его не видел). С другой стороны баррикад стояли бывшие друзья, враги и литературные историки, которые хотели знать правду без прикрас.

Изабель и Берришон взяли курс на тотальную фальсификацию. Их целью было превратить «проклятого поэта» и неукротимого бунтаря с закоснелой моралью в благочестивого католика и патриота. Они безжалостно редактировали письма Рембо, вымарывая все упоминания о его феерических дебошах, о презрении к буржуазным салонным бездарностям, мнящим себя «элитой», о сомнительных делах в Африке (фактически не исключается и работорговля). В их версии Рембо уехал в Африку не бежать от цивилизации, а «распространять французское влияние». Верлен в их трактовке превратился в случайного попутчика, который сбил юного ангела с пути истинного.

В 1897 году Берришон выпустил книгу «Жизнь Жан-Артюра Рембо», которая стала шедевром агиографии. Рембо там представал мучеником, почти святым. Критики, знавшие реального Рембо (например, Лепеллетье), были возмущены. Началась полемика в прессе. «Оставьте Рембо в покое! — писали они. — Он не был никаким святым! Он был дикарём, нежнейшим и невиннейшим цветком варварства, чудесным образом пробившимся в бесплодных землях буржуазной культуры, и мы любим его именно за это, а не за ваши елейные сказки!».

Поль Верлен, доживавший свои последние дни в нищете и пьянстве (он умер в 1896 году), успел внести свой вклад в создание мифа. В 1895 году он опубликовал предисловие к полному собранию сочинений Рембо, где назвал его «ангелом и демоном». Верлен, будучи от природы романтиком, безбожнейшим образом склонным к сентиментальности (коей Рембо был начисто чужд), подал историю Рембо в романтическом, то есть очень субъективном ореоле. Это бесило семью Рембо. Изабель судилась с издателями, требуя изъять «эту грязь».

Тем временем влияние Рембо на литературу росло лавинообразно. Поль Клодель, будущий великий католический поэт и дипломат, прочитав «Озарения» в 1886 году, пережил религиозное обращение. Для него Рембо стал пророком, который через бездну греха пришел к Богу. Клодель назвал Рембо «богоискателем в диком состоянии». Эта формула стала канонической. Она примирила многих верующих с «аморальностью» поэта. С Ницше подобное провернет Ясперс. Конечно, если трактовать сугубо с точки зрения христиапского канона, дарование абсолютно не обязано быть моральным, но по своей природе оно божественно. Очень хорошо это показал пастор Гвардини в своих исследованиях о творчестве Гёльдерлина (см. Romano Guardini, «Hölderlin: Weltbild und Frömmigkeit», перв. изд. 1939, втор. расшир. изд. 1955, рус. изд. «Гёльдерлин. Картина мира и боговдохновленность», СПб, 2015.). Вопрос только в том, насколько уместно говорить о святости, статус коей устанавливается только Церковью. Одно можно сказать: такие люди не подлежат оценкам с точки зрения человеческой морали, они неизмеримо выше этого.

С другой стороны, декаденты и зарождающиеся сюрреалисты (Андре Бретон, Луи Арагон) видели в Рембо бунтаря, разрушителя буржуазной морали. Для них его отказ от литературы был высшим актом искусства.

В конце 90-х годов начали всплывать новые документы. Были найдены письма из Африки, которые не успела уничтожить Изабель. В 1900 году, на рубеже веков, Рембо был уже не человеком, а символом. Его читали в России (Брюсов перевел его стихи), в Германии, в Англии. Но настоящая его биография оставалась тайной. Никто не знал точно, где он был и что делал в те «годы молчания». Это незнание порождало фантастические теории. Писали, что он стал буддийским монахом, что он нашел золото царя Соломона.

В 1901 году в Брюсселе на складе типографии случайно нашли нетронутый тираж «Лета в аду». Это стало сенсацией. Оказалось, что Рембо не сжигал книги! Он просто забыл о них. Этот факт перевернул представление о его уходе из литературы. Это было не драматическое сожжение мостов, а простое равнодушие. Ему было наплевать.

Как бы то ни было, настоящий, «дикий» Рембо ускользнул от всех. Он остался «Великим Немым», сфинксом, который загадал загадку, но не дал ответа. 

Глава 6: Рембо в XX веке: От иконы сюрреализма до рок-звезды (1901–1970)

Вступление в XX век ознаменовало для наследия Артюра Рембо окончательную трансформацию из литературного факта в культурный миф. Если в XIX веке споры шли о его нравственности и «правильности» стиха, то новый век сделал его знаменем революции духа. Первыми, кто поднял это знамя, были сюрреалисты. Андре Бретон, «папа сюрреализма», включил Рембо в свой пантеон «великих прозрачных». Для сюрреалистов Рембо был идеалом: он практиковал «автоматическое письмо» (в «Озарениях»), он разрушал логику, он жил на пределе. Бретон писал: «Рембо — это сюрреалист в жизненной практике». Началась новая эра мифологизации. В 1930-е годы сюрреалисты примкнули к коммунистической партии и им понадобились герои-революционеры.

В 40-е и 50-е годы Рембо подхватили экзистенциалисты. Альбер Камю назвал его «поэтом бунта». Для Камю уход Рембо в Африку был не предательством, а высшей формой абсурдного бунта — отказом от смысла ради голого существования. Рембо стал героем, который сказал «нет» культуре, чтобы сказать «да» солнцу и хаосу жизни.

В послевоенные годы (50-е — 60-е) начался настоящий академический бум. Рене Этьембль, один из главных исследователей Рембо, написал огромный труд «Миф о Рембо», в котором попытался очистить образ поэта от наслоений лжи. Этьембль доказал, что Рембо не был ни католическим святым (как хотели Берришоны), ни коммунистом. Он был просто гениальным подростком, который, подобно Есенину, сгорел в атмосфере собственного таланта.

Но самая неожиданная метаморфоза произошла в 60-е годы с приходом рок-н-ролла и контркультуры. Джим Моррисон, Боб Дилан, Патти Смит — все они называли Рембо своим учителем. Моррисон даже писал письмо вдове Рембо (не зная, что ее не существует), прося разрешения перевести его стихи. Рембо стал первой рок-звездой до рока. Его лозунг «Надо быть абсолютно современным» стал девизом поколения битников. 

В 1968 году во Франции во время студенческих бунтов на стенах Сорбонны писали цитаты из Рембо: «Я — это другой», «Меняйте жизнь!». Поэт, умерший 80 лет назад, вдруг оказался самым живым и актуальным политиком.

В СССР Рембо тоже знали, но специфически. Его переводили (Пастернак, Антокольского), но подавали как «жертву буржуазного общества», бунтаря-одиночку, который не нашел пути к пролетариату. Его сложной неоплатонической герметики старались не касаться. Ключевая у Рембо концепция la liberte libre (букв. «свободная свобода») прозвучала бы странно в рамках советского режима, как и его воззвания к Афродите, двусмысленные максимы типа «Я — негр» и прочие ереси.

К 1970 году, столетию со дня начала его творчества, Рембо стал глобальным брендом. Его лицо печатали на футболках, о нем снимали фильмы (итальянские, французские). Но за этим глянцем снова потерялась суть. Рембо превратился в удобный символ «молодежного протеста», безопасный и коммерчески выгодный. Никто уже не помнил о его боли, о его гниющей ноге, о его тоске в Хараре. Он стал красивым мифом о вечной юности.

Это типичная иллюстрация того, как как культура переваривает своих врагов. Рембо хотел уничтожить буржуазную культуру, а культура ширпотреба сделала из него идола. Она канонизировала его бунт, превратив его в товар. Это была последняя, самая циничная насмешка судьбы. 

Глава 7: Молчание, ставшее золотом: Итоги без итога (1971–...)

К концу XX и началу XXI века фигура Артюра Рембо окончательно застыла в бронзе, но эта бронза оказалась странной, текучей, меняющей форму в зависимости от того, кто на нее смотрит. Рембо перестал быть просто поэтом, он стал своего рода «тестом Роршаха» для культуры. В нем видели то, что хотели видеть: панка, мистика, путешественника-экстремала. Его биография, очищенная от позднейших наслоений (благодаря трудам таких биографов, как Жан-Жак Лефрер), предстала во всей своей неприглядной и величественной наготе.

В 1991 году, к столетию смерти, Франция устроила грандиозные торжества. В Шарлевиле, городе, который Рембо ненавидел и называл «самым идиотским из всех провинциальных городов», открыли музей его имени. Набережную Маас переименовали в набережную Рембо. Это была ирония, достойная его пера: город мещан присвоил себе славу своего главного врага. О том, какой треш сделали из наследия Ницше, нет нужды лишний раз упоминать.

Современная критика и литературоведение (например, работы Алена Борера) сосредоточились на загадке его молчания. Почему он бросил писать в 19 лет? Этот вопрос стал главным в «рембоведении». Были выдвинуты десятки теорий: от психического выгорания до мистического обета. Но самая правдоподобная версия оказалась самой простой и самой страшной: Рембо перерос поэзию. Он понял, что слова — это лишь тени вещей, а он хотел самих вещей. Он хотел действия. Для него поэзия была лишь средством изменить жизнь («changer la vie»), и когда он понял, что стихи жизнь не меняют, он отбросил их как негодный инструмент.

В XXI веке Рембо стал героем поп-культуры. Образ красивого, дерзкого, несчастного подростка с ледяным пронзительным взглядом «возлюбленного Афины-Паллады» (в концепции Готфрида Бенна) затмил его сложные, герметичные тексты, скорее всего недоступные расшифровке. Рембо стали «лайкать» и «шерить», не читая.

Но его тексты продолжают жить своей, тайной жизнью. «Озарения» и «Лето в аду» остаются одними из самых сложных и влиятельных книг в мировой литературе. Они породили верлибр, сюрреализм, дадаизм, битников. Они изменили саму структуру поэтического языка. Рембо показал, что поэзия может быть нелинейной, алогичной, что она может воздействовать прямо на нервы, минуя разум.

Его влияние на музыку огромно. Патти Смит, «крестная мама панка», говорила, что Рембо научил ее быть артистом. Боб Дилан в песне «A Hard Rain’s a-Gonna Fall» использовал образы, навеянные «Озарениями». Рембо стал святым покровителем всех аутсайдеров, всех, кто не вписывается в систему. В вульгарном, но всё же очень символичном фильме-дилогии «Eddie and the Cruisers» (ч. I, 1983, ч. II «Eddie and the Cruisers II: Eddie Lives!», 1989) это показано на примере рок-музыканта в исполнении Майкла Паре, выглядящем как инкарнация поэта.

Сегодня, когда мы смотрим на его фотографию работы Этьена Каржа — этот взъерошенный мальчик с галстуком набок и непроницаемым взглядом, — мы видим человека, который пришел из ниоткуда и ушел в никуда, оставив после себя выжженную землю и несколько десятков страниц, которые весят больше, чем целые библиотеки.

Он страдал от критики? Да. Он страдал от непонимания? Безусловно. Но его страдание было топливом для его ракеты. Без этой ненависти к «сидячим» (знаменитое стихотворение «Сидящие») он не стал бы «идущим». Критики, сами того не ведая, вытолкнули его в бессмертие. Они закрыли перед ним двери салонов, и он ушел в открытый космос.

Его финал — смерть в муках, в безвестности — был платой за проезд. Он заплатил. И теперь он свободен. Он больше не принадлежит ни Шарлевилю, ни Парижу, ни Харару. Он принадлежит ветру, который он так любил. Он — вечный подросток литературы, ее enfant terrible, который никогда не повзрослеет и никогда не умрет.