Александр Грин. Побег в мечту

Глава I

Всякая великая мечта, прежде чем стать ослепительным, алым парусом, рождается в сером, удушливом, безнадежном тумане. Для Александра Степановича Гриневского, будущего создателя целых континентов, великого архитектора несбывшегося, этим первоначальным, экзистенциальным туманом, этой вязкой, засасывающей топью стал город Вятка. Он явился в этот мир здесь, 11 (23) августа 1880 года, в семье ссыльного поляка, участника восстания 1863 года, Стефана Гриневского. И сама эта деталь – рождение от изгнанника, от человека, вырванного из родной почвы и брошенного в чужую, холодную землю, – стала прологом, лейтмотивом всей его будущей неприкаянной, вечно скитальческой жизни.

Вятка конца XIX века была не просто провинциальным городом. Это было состояние души. Место, где время, казалось, остановилось, застыло, как муха в янтаре. Пыльные, немощеные улицы, бесконечные серые заборы, низкое, свинцовое небо, пьяная, беспросветная скука, разлитая в самом воздухе, – все это было идеальной средой не для жизни, а для бегства. И маленький Саша Гриневский, ребенок с огромными, жадными, все впитывающими глазами, с самого начала выбрал именно этот путь. Бегство не физическое, но куда более радикальное – бегство в воображение.

Его отец, Стефан, человек сломленный, но не утративший остатков шляхетской гордости, работал то пивоваром, то конторщиком, пытаясь прокормить семью. Его мать, Анна Степановна, умерла от туберкулеза, когда Саше было всего тринадцать. Эта ранняя потеря, это первое, оглушительное столкновение с небытием, лишь усугубило его врожденное чувство сиротства, его ощущение фундаментальной, космической бездомности. Мачеха, с которой у него так и не сложились отношения, лишь усилила это чувство отчуждения. Он был чужим в своем собственном доме, в своем собственном городе, в своей собственной жизни.

И он бежал. Он бежал в книги. В отличие от Андреева, которого влекли философские бездны Шопенгауэра, Грина манили иные миры. Миры, созданные Майн Ридом, Жюлем Верном, Фенимором Купером, Робертом Льюисом Стивенсоном. Он не читал их. Он жил в них. Он был охотником в прериях, капитаном пиратского брига, искателем сокровищ на необитаемых островах. Его реальность была не серая, пыльная Вятка. Его реальностью были тропические ливни, соленые брызги океана, шелест пальм, блеск золотых дублонов. Книги стали для него не просто развлечением. Они стали единственным способом выжить в этом сером, лишенном красок и надежды мире.

Школа, Вятское Александровское реальное училище, стала для него еще одной тюрьмой. Сухая, казенная, убивающая всякое воображение наука была ему чужда и враждебна. Он был плохим учеником, дерзким, неуправляемым. Его постоянно наказывали, оставляли без обеда, сажали в карцер. За сатирические стишки о преподавателях его в итоге и вовсе исключили. Это было его первое, официальное столкновение со «стеной», с косной, бездушной системой, которую он будет ненавидеть и от которой будет бежать всю свою жизнь.

В шестнадцать лет, в 1896 году, он совершил свой первый, настоящий, физический побег. Накопив немного денег, данных отцом, он, с одним узелком за плечами, уехал из Вятки в Одессу. Он ехал не просто в другой город. Он ехал в свою мечту. Он ехал к морю. Море, о котором он до этого лишь читал, было для него символом свободы, символом иной, настоящей, полной приключений жизни. Он мечтал стать моряком, поступить на корабль и уплыть. Уплыть в те самые, вычитанные из книг, далекие, солнечные страны, где живут сильные, смелые, благородные люди.

Одесса, этот шумный, многоязыкий, пахнущий морем и арбузами портовый город, встретила его жестоко. Она преподала ему первый, самый важный урок: реальность никогда не совпадает с мечтой. Никто не ждал на берегу восторженного, неопытного юношу. Его не брали на корабли. Он голодал, он ночевал под лодками на берегу, он перебивался самой грязной, самой тяжелой работой – был грузчиком, матросом на каботажных судах, рыбаком. Он увидел море не со стороны капитанского мостика, а со стороны грязного, вонючего кубрика. Он увидел не благородных капитанов, а грубых, жестоких, пьяных шкиперов. Он увидел не приключения, а изнурительный, отупляющий, рабский труд.

Это было страшное разочарование... Крушение целого мира. Но оно не убило в нем мечту. Оно лишь закалило ее, сделало ее более сложной, более горькой. Он понял, что тот мир, о котором он читал, не существует в реальности. Его нет ни в Вятке, ни в Одессе, ни в каком-либо другом порту мира. И тогда, возможно, еще не до конца осознанно, он понял, что если этого мира нет, его нужно создать. Создать самому, из ничего. Из силы своего воображения. Из тоски по несбывшемуся. Но до этого было еще далеко. А пока его ждали годы скитаний, унижений и отчаянных поисков своего места в этом сером, враждебном, лишенном чудес мире...

Глава II

После одесской катастрофы, которая выжгла из его души юношеский романтизм, но не убила саму тоску по иному, начался самый темный, самый страшный период в жизни Александра Грина. Период скитаний, который продлился почти семь лет, с 1897 по 1902 год. Это было его личное хождение по мукам, его спуск на самое дно Российской империи, в ее самые грязные, самые смрадные, самые безнадежные уголки.

Он был бродягой. Настоящим, без всякой романтики. Он пешком исходил юг России, перебиваясь случайной, самой черной работой. Он был лесорубом на Урале, где мороз и тяжелый труд выматывали душу и тело. Он был золотоискателем, но не нашел ничего, кроме голода и цинги. Он работал на рыбных промыслах в Баку, по колено стоя в ледяной воде и рыбьей требухе. Он был банщиком, переписчиком ролей в театре, чернорабочим на железной дороге.

Он видел Россию не из окна дворянской усадьбы, как Тургенев, не из кабинета писателя, как Достоевский. Он видел ее изнутри, с самого ее дна. Он видел не «народ-богоносец», а, как и Чехов на Сахалине, темную, забитую, озлобленную массу, живущую лишь самыми примитивными инстинктами. Он видел пьянство, насилие, воровство, предательство. Он видел мир, в котором не было места ни чести, ни благородству, ни... мечте. Это был мир, полностью противоположный всему тому, о чём он мечтал, тому миру, о которо он читал в книгах.

Именно в эти годы отчаяния и унижений он, как и многие молодые люди того времени, ищущие справедливости и смысла, примкнул к революционерам. В 1901 году, в Пензе, он связался с партией социалистов-революционеров, эсерами. Но и здесь его ждало разочарование. Его привлекала не политическая программа, не теория классовой борьбы. Его привлекала романтика подполья, ореол мученичества, идея борьбы со злом, с несправедливостью. Он видел в революционерах тех самых сильных, смелых, благородных людей, которых он тщетно искал в реальном мире.

Он стал агитатором, пропагандистом. Он, с его врожденным даром слова, с его умением зажигать воображение, был бесценной находкой для партии. Его посылали в самые разные города – в Тамбов, в Саратов, в Севастополь. Он выступал на тайных сходках перед рабочими и матросами, говорил о свободе, о равенстве, о братстве. Но очень скоро он понял, что и здесь – ложь. Он увидел, что за красивыми словами о всеобщем счастье скрываются те же, что и везде, человеческие пороки: тщеславие, борьба за власть, интриги, презрение к тем самым «простым людям», которых они якобы собирались осчастливить. Революция, как он понял, была не битвой ангелов и демонов. Это была просто другая форма борьбы за выживание, такая же жестокая и циничная.

Его революционная карьера закончилась так же, как и морская, – арестом. В 1903 году в Севастополе он был арестован за революционную пропаганду. И тут для него открылся новый, еще более страшный мир. Мир тюрем, допросов, карцеров, ссылок. Он прошел через ад севастопольской тюрьмы, где за попытку к бегству его жестоко избили и на два года отправили в ссылку в Сибирь. Он бежал из ссылки. Его снова поймали. Снова тюрьма, на этот раз в Петербурге, в знаменитых «Крестах».

Эти годы, проведенные в казематах, стали для него последним, окончательным университетом. Здесь, в тишине и одиночестве одиночной камеры, отрезанный от мира, он, наконец, понял, где находится тот единственный мир, в котором он может быть свободен. Не в море, не в лесах, не в революции. А внутри его собственной головы.

Именно в тюрьме, в 1906 году, он начал писать по-настоящему. Он взял себе псевдоним – А. С. Грин. Короткий, отрывистый, как выстрел. И его первый рассказ, написанный в камере, был не о революции, не о страданиях народа. Он назывался «Остров Рено». Это был рассказ о далеком, вымышленном острове, о сильных, свободных людях, живущих по своим собственным законам. Это было объявление независимости. Он, Александр Гриневский, узник, бродяга, неудачник, объявил себя, Александра Грина, гражданином и создателем своего собственного, отдельного, суверенного мира. Мира, который он с этого момента начнет методично, подробно, с любовью и отчаянием, наносить на карту...

Глава III

Освобождение из тюрьмы в 1906 году, по амнистии после революции 1905 года, не принесло Грину ни покоя, ни свободы в общепринятом смысле. Он был под надзором полиции, ему было запрещено жить в столицах. Но это было уже не важно. Главное освобождение он уже совершил – внутреннее. Он нашел свое призвание. Он стал писателем.

Он поселился в Петербурге, живя на нелегальном положении, и с головой ушел в работу. Он писал много, лихорадочно, как одержимый. Его рассказы, которые он печатал в многочисленных журналах того времени, сразу же выделили его из общего литературного потока. Это было нечто совершенно новое, ни на что не похожее.

Критики и читатели были в недоумении. Это не был реализм «Знания» с его социальными проблемами. Это не был символизм с его туманными аллегориями и мистическими прозрениями. Это не был и модный декаданс с его культом смерти и увядания. Это был Грин.

Он создавал свой собственный мир, свою собственную географию. Постепенно, от рассказа к рассказу, на литературной карте России начал проступать огромный, таинственный, залитый солнцем архипелаг. Критики позже назовут его «Гринландией». В этом мире были свои города, с яркими, звучными, иностранными именами – Лисс, Зурбаган, Гель-Гью, Покет. В нем были свои моря, свои горы, свои пустыни. И в нем жили свои, особенные, ни на кого не похожие люди.

Это не были ни русские мужики, ни рефлексирующие интеллигенты. Это были капитаны, бродяги, художники, революционеры, фокусники, ученые, искатели приключений. Люди с сильными, обожженными ветром лицами, с чистыми, прямыми, иногда наивными, но всегда благородными сердцами. Его герои – такие, как капитан Гез из «Алых парусов», как бродяга и мечтатель Тиррей Давенант, как борец с ложью и скукой Томас Гарвей, – были воплощением той человеческой породы, которую Грин так тщетно искал в реальном мире. Они были людьми мечты.

И, конечно, в этом мире были его женщины. Не тургеневские барышни, не роковые демоницы декаданса. Его героини – Ассоль, Дэзи, Биче Сениэль, Молли – были сотканы из света, из морской пены, из ожидания чуда. Они были воплощением Вечной Женственности, но не в мистическом, а в почти детском, чистом, доверчивом ее проявлении.

Его сюжеты были просты, как древние мифы. Это были истории о верности мечте. О том, что чудо возможно, если в него верить. О том, что человеческая воля, человеческий дух, способны преодолеть любую, самую серую, самую унылую, самую враждебную реальность.

Но было бы ошибкой считать мир Грина простой, наивной сказкой. За ярким, солнечным фасадом его городов, за алым шелком его парусов, всегда скрывалась тень. Тень тоски, тень одиночества, тень понимания того, что этот мир – лишь вымысел, лишь хрупкое, стеклянное убежище, построенное на краю бездны. Его герои часто были трагичны. Они часто проигрывали в борьбе с пошлостью, с равнодушием, с той самой «стеной», которую так хорошо знал другой великий русский писатель-визионер, Леонид Андреев (1871-1919).

В 1909 году выходит его первый сборник рассказов, «Шапка-невидимка». В 1910-м – знаменитый роман «Блистающий мир», о человеке, умевшем летать, который был отвергнут и уничтожен миром, не желавшим чудес. В эти годы он женился в первый раз, на Вере Павловне Абрамовой, но их брак, как и его попытки укорениться в реальности, был недолгим и несчастливым.

Он был уже известным, признанным писателем. Его стиль, яркий, нервный, метафоричный, был уникален. Но он все равно оставался чужаком, как и его современник Стефан Грабиньский (1887-1936) в Польше. Для реалистов он был слишком фантастичен. Для символистов – слишком прост и человечен. Он был сам по себе. Капитаном своего собственного, одинокого корабля, плывущего по вымышленным морям, вечно взыскующего своего собственного, никогда не существующего на карте, порта. И эта добровольная, гордая изоляция, в которой было, конечно, немало от знаменитого польского гонора (достаточно вспомнить расхожее русское выражение той эпохи «поляк надутый», а также эпитет «гонористый» прямиком из польского (Bóg, Honor, Ojczyzna – официальный девиз* Жечипосполитой)), это вечное плавание в мире своих грез, было и его спасением, и его главным, пожизненным проклятием...

Глава IV

Первая мировая война, этот грохочущий, кровавый катаклизм, который для Андреева стал долгожданным Апокалипсисом, для Грина прошел почти незамеченным. Его мир, его Гринландия, был надежно защищен от грохота пушек и запаха горчичного газа. Войны, которые шли на его архипелаге, были иными – это были войны духа, войны за мечту, за право человека быть свободным и жить достойно (Honor), чего бы то ни стоило, что на пике трагичности принимает черты исступлёного и безнадёжно фатального фанатизма. Парадоксально посему, что в 1916 году, в разгар мировой бойни, Грин, находясь в Петрограде, начал писать свое самое светлое, самое пронзительное, самое романтицистское произведение: повесть-феерию «Алые паруса»...

Это была не просто сказка. Это был его манифест. Его ответ всему тому серому, злому, жестокому миру, который он так хорошо знал. В истории о маленькой девочке Ассоль, ждущей на берегу своего принца на корабле с алыми парусами, и о капитане Артуре Грэе, который, узнав об этой мечте, сделал ее былью, Грин сконцентрировал всю свою веру. Веру в то, что чудо – достижимо, бо рукотворно. Что мечта – это не пассивное ожидание, а активное действие. Что один человек, своей волей, своей любовью, своим воображением, способен превратить серую, унылую реальность в волшебную феерию. Алые паруса были не просто куском ткани. Они были символом победы человеческого духа над косностью материи, над пошлостью, над «здравым смыслом» толпы.

Он писал эту повесть долго, мучительно, с перерывами. Он писал ее, когда вокруг рушилась империя, когда грохотала революция, когда голод и холод сковывали Петроград. Он писал ее, служа в Красной Армии связистом, куда его мобилизовали в 1919 году, и где он, заболев сыпным тифом, чуть не умер в казарме, завшивленный и забытый всеми. Его, автора «Блистающего мира», спас Горький, выхлопотав для него академический паек и комнату в знаменитом «Доме искусств» на Невском проспекте – своего рода Ноевом ковчеге для уцелевшей в шторме петроградской интеллигенции.

Здесь, в этом странном, полуголодном, но полном творческой энергии общежитии, он и закончил «Алые паруса». Здесь же, в 1921 году, он встретил свою последнюю, свою главную любовь – Нину Николаевну Миронову. Она, как и героини его книг, была воплощением верности, света и самопожертвования. Она стала его Ассоль, которая не ждала, а сама пришла к своему капитану Грэю, чтобы разделить с ним и славу, и нищету, и гонения.

Октябрьская революция, которую Грин, в отличие от многих, не принял и не отверг, а просто не заметил, поглощенный строительством своих миров, поначалу отнеслась к нему относительно нейтрально. Его печатали. В 1923 году «Алые паруса» вышли отдельной книгой. В 1924-м – его большой, сложный, во многом автобиографический роман «Бегущая по волнам», история о вечном поиске идеала, о погоне за призрачной, ускользающей мечтой.

Казалось, он нашел свою тихую гавань. Он, вечный бродяга, обрел дом в лице Нины. Он, вечный мечтатель, получил возможность жить своим единственным ремеслом – сочинительством. Он уехал из холодного, гранитного, враждебного ему Петрограда, и после недолгих скитаний, в мае 1924 года, поселился там, где всегда хотело быть его сердце, – у моря. В Феодосии, в Крыму.

Это был его Лисс, его Зурбаган. Теплое, синее море, яркое солнце, крики чаек, запах соли и водорослей. Он был счастлив. Настолько, насколько вообще мог быть счастлив человек, знающий истинную цену и мечты, и реальности. Он много писал, создавая лучшие свои произведения – «Золотая цепь» (1925), «Дорога никуда» (1929).

Но красный шторм, бушевавший над страной, не мог вечно обходить стороной его маленький, солнечный архипелаг. Новая, советская идеология, с ее культом коллективизма, с ее прагматизмом, с ее требованием «социального заказа», не могла принять и простить этого странного, упрямого, «буржуазного» индивидуалиста с его непоколебимым польским гонором. Его герои были не рабочими и не крестьянами. Все они были «лишними людьми» – прекраснодушными мечтателями, неприкаянными бродягами. Они не боролись за мировую революцию. Они боролись за свою личную, никому не нужную свободу. Он был чужим. И система начала его медленное, методичное, удушение...

Глава V

К концу 1920-х годов воздух вокруг Александра Грина начал сгущаться. Атмосфера в стране стремительно менялась. Время нэповской вольницы, относительной свободы, заканчивалось. Наступала эпоха «великого перелома», эпоха железной сталинской диктатуры. И в этой новой, суровой, монолитной реальности для такого «внутреннего эмигранта», как Грин, места не было.

Его, как и Булгакова и затем Зощенко, перестали печатать. Журналы, один за другим, возвращали его рукописи с вежливыми, но издевательскими отказами. Редакторы, еще вчера заискивавшие перед ним, теперь избегали его, бормоча что-то о «несоответствии духу времени», о «мелкобуржуазном индивидуализме», об «отрыве от жизни». Его обвиняли в том, что он – не советский писатель. И это, в сущности, было правдой. Он никогда и не пытался им быть.

Деньги, которые он зарабатывал литературой, иссякли. Семья снова оказалась на грани нищеты. Той самой, вятской, унизительной, которую он так хорошо помнил. Чтобы выжить, он был вынужден заниматься охотой, стреляя птиц и мелкую дичь в окрестных лесах. Он, создатель блистающих миров, снова, как в юности, превратился в добытчика, в охотника, но охотился он уже не за приключениями, а за куском хлеба.

Феодосия, с ее курортной суетой, с ее растущим числом «новых людей» в кожанках и с наганами, стала ему невыносима. В 1930 году, продав все, что можно было продать, он совершил свой последний побег. Не в далекие страны, не в вымышленные города. А вглубь Крыма, в маленький, затерянный в горах городок Старый Крым.

Это было не просто переселение. Это было добровольное изгнание. Уход в пустыню. Старый Крым был тихим, сонным, почти заброшенным местом, последней гаванью для тех, кто хотел укрыться от грохота новой эпохи. Здесь, в маленьком, мазанном глиной домике, купленном на последние деньги, Грин и провел свои последние, самые тяжелые, самые мучительные годы.

Болезни, подхваченные еще в годы скитаний и тюрем, обострились. Его мучил застарелый туберкулез. Но самое страшное было не это. В 1931 году врачи поставили ему новый, окончательный диагноз – рак желудка.

Он угасал. Медленно, мучительно. Боль была его постоянным спутником. Но даже в этой физической агонии он продолжал работать. Он писал свой последний, самый пронзительный, самый автобиографический роман – «Недотрога». Это была история о человеке, который, подобно ему, был изгнан из общества, который был настолько чист и бескомпромиссен, что любое прикосновение пошлой, грязной реальности причиняло ему невыносимую боль. Он не успел его закончить.

Нина Николаевна, его верная, самоотверженная жена, была рядом с ним до самого конца. Она ухаживала за ним, она переписывала его последние, написанные карандашом на обрывках бумаги, строки. Она была его единственной связью с миром, его последней защитой.

В последние месяцы его страдания стали невыносимы. Он почти не мог есть. Он страшно похудел, превратившись в тень самого себя. Но его глаза, огромные, темные, до самого конца сохраняли свой ясный, пронзительный, нездешний свет. Он не жаловался. Он не проклинал судьбу. Он встречал свою последнюю, самую главную встречу – встречу со смертью – с тем же мужественным, стоическим спокойствием, с каким его герои встречали шторм или выстрел из-за угла.

Он знал, что его мир, его Гринландия, не умерла. Она просто ждала. Ждала своего часа, ждала новых читателей, новых поколений, которые, устав от серости и лжи, снова захотят поднять над своей жизнью алые паруса...

Глава VI

Александр Грин умер 8 июля 1932 года. Он умер в своем маленьком домике в Старом Крыму, на руках у своей жены. Он ушел тихо, почти незаметно, словно капитан, который, приведя свой истерзанный бурями корабль в последнюю, тихую гавань, молча сходит на берег и растворяется в утреннем тумане.

Его похоронили там же, на старом городском кладбище, с которого открывался вид на синие, далекие горы, так похожие на горы его вымышленных стран. На его могиле, по его последней воле, был установлен простой камень, на котором было высечено лишь одно – имя его самой знаменитой, самой светлой героини, «Бегущей по волнам».

Казалось, на этом все и закончилось. Его имя было почти полностью вычеркнуто из советской литературы. Его книги не переиздавались. Его объявили «чуждым элементом», «космополитом», «мистиком». Для официальной идеологии он был мертв вдвойне.

Судьба его близких была трагична. Нина Николаевна, его верная спутница, провела годы в сталинских лагерях. Она выжила. И всю оставшуюся жизнь она посвятила тому, чтобы сохранить память о нем, чтобы вернуть его книги читателям. Она создала в Старом Крыму его дом-музей, ставший местом паломничества для тысяч людей.

Но настоящая, большая, посмертная слава пришла к Грину лишь спустя десятилетия. Во время хрущевской «оттепели», в середине 1950-х, его, как и многих других «забытых» писателей, начали снова печатать. И тут произошло чудо.

Страна, измученная войной, беспросветной концлагерной деспотией, серостью и ложью, вдруг с жадностью набросилась на его книги. Оказалось, что его мир, его Гринландия, была нужна людям как воздух, как глоток чистой, неотравленной, не нормированной воды. Его повести и рассказы, с их верой в человека, в мечту, в возможность чуда, стали для целого поколения символом надежды, символом внутренней эмиграции, символом духовного сопротивления.

«Алые паруса» стали культовой книгой. В Ленинграде появился праздник выпускников «Алые паруса», когда по Неве, под музыку, проходил бриг с настоящими алыми парусами. Это была самая невероятная, самая фантастическая победа писателя. Его вымысел, его мечта, стала реальностью.

Он не просто вернулся. Он победил. Победил время, победил забвение, победил ту самую, ненавистную ему, серую, косную, унылую реальность.

Он, вечный бродяга, так и не нашедший своего места в жизни, построил в литературе целый мир, в котором нашли свое убежище миллионы душ. Он, неудачник, изгой, узник, стал символом свободы и веры в мечту...

И сегодня, когда мир снова погружается в сумерки, когда цинизм и прагматизм снова пытаются доказать, что чудес не бывает, его книги – как маяк. Они светят в темноте, напоминая о том, что самый сильный шторм не может погасить огонь человеческого духа, и что самый серый, самый безнадежный берег однажды может озариться светом алых, как кровь сердца, парусов.

_______

* неофициальный польский девиз добавляет Учёность: Bóg, Honor, Ojczyzna, Nauka (у студентов); реже четвёртой добродетелью добавлялись Praca (Труд) или Rodzina (Семья), подразумевая религиозный контекст