Молчание Сфинкса

Глава I

В тот вечер, в густом, пропитанном запахом озона, горячего металла и пыли, осевшей на стеклянных изоляторах, воздухе своей лаборатории, Николас Кабот наконец явил своему единственному другу, Фердинанду Феррейре, плод своих титанических трудов. Это было не простое собрание меди, эбонита и стекла; это был алтарь, воздвигнутый на границе между материей и духом, чудовищный и великолепный в своей нечеловеческой логике. Громоздкий, асимметричный, ощетинившийся десятками катушек индуктивности, соединенных тугой, почти органической паутиной посеребренных проводов, аппарат занимал центр помещения, словно идол языческого божества, сошедший со страниц забытого гримуара. Все эти металлические нервные волокна сходились к центральному узлу — сложному механизму из вращающихся с часовой точностью хрустальных дисков и чувствительных диафрагм, изготовленных из неизвестного Феррейре сплава, увенчанному массивным стеклянным шлемом, похожим на водолазный колокол для погружения не в океанские, но в душевные глубины. Кабот, высокий, иссушенный неустанной мыслью человек с глазами, которые, казалось, смотрели не на предметы, а сквозь них, на их платонические идеи, положил исхудавшую руку на холодный металл своего творения. Для него это был не механизм, но философский аргумент, отлитый в металле, доказательство, которое должно было положить конец всем спорам о природе сознания.

«Это не граммофон для души, Фердинанд, — произнес Кабот, его голос был низок и вибрировал от сдерживаемого волнения, которое походило на священный трепет. — Пойми же ты, это несоизмеримо больше. Граммофон ловит лишь грубую акустическую волну, тень тени, эхо, отраженное от костей и хрящей гортани. Мой аппарат... моя ‘nous-машина’... она прикасается к самой сущности. Она игнорирует плоть, эту шумную, несовершенную, вечно лгущую, плачущую и потеющую тюрьму. Она настраивается на тончайшие эманации чистого разума, ‘nous’, и запечатлевает его целостную архитектуру. Не просто звук, не образ, но всю сложнейшую, многомерную структуру личности — ее воспоминания, ее реакции, ее невысказанные мысли, ее подсознательные связи, что клубятся в темноте, саму ее неповторимую сигнатуру в эфире, ее уникальный отпечаток на ткани бытия!»

Фердинанд Феррейра, композитор, чья жизнь была посвящена улавливанию нематериальных движений души и их воплощению в гармонии звуков, физически отшатнулся. Полная, почти витальная противоположность своему аскетичному другу, он был человеком плоти и крови, чьи страсти находили выход в бурных, диссонирующих аккордах его музыки. Для него душа была священным, иррациональным пламенем, мистерией, заключенной в прекрасном и трагическом сосуде тела. К ней можно было лишь благоговейно прикоснуться искусством, но не препарировать научным инструментом. Он видел в аппарате Кабота не триумф мысли, а апофеоз духовной глухоты.

«Ты создал машину для убийства тайны, — прошептал Феррейра, отступая от аппарата, словно от нечестивого алтаря. — Ты хочешь каталогизировать то, что должно трепетать в сумраке. Хочешь превратить живую, страдающую, любящую душу, со всеми ее божественными противоречиями, в набор механических отпечатков на восковом диске. Это святотатство, Николас! Это хуже, чем смерть. Смерть, по крайней мере, честна. Она — забвение, возвращение в великое Ничто. А это... это вечная тюрьма! Вечный позор посмертного вскрытия, выставление напоказ самого сокровенного, что есть в человеке, перед холодными, любопытными глазами потомков!»

«Смерть — это забвение, распад, ошибка природы, триумф бессмысленной материи! — возразил Кабот, и в его глазах вспыхнул фанатичный огонь гностика, узревшего способ сбежать из темницы материи. — А я предлагаю бессмертие. Фактическое, измеримое бессмертие! Представь, Фердинанд! Запечатлеть сущность гения — не его труды, эту шелуху, но его самого! — и позволить будущим поколениям не читать о нем, а общаться с ним, изучать его, спорить! Воспроизвести его личность в другом теле, очищенном от наследственных пороков, или даже в сотне тел! Это следующий шаг эволюции, шаг от случайного биологического носителя к чистому, вечному сознанию!»

«Ты говоришь не о бессмертии, а о вечном эхе! — голос Феррейры поднялся до крика. — О призраке, прикованном к твоему уродливому механизму! Искусство сохраняет душу живой, потому что оно преображает ее, оно заставляет другую душу со-переживать и творить в ответ! Оно — диалог сквозь века! Твоя машина... она ее мумифицирует! Она создает идеальную, но мертвую копию, как слепок с лица покойника! Где ты найдешь душу, столь опустошенную, столь лишенную гордости, чтобы добровольно взойти на этот эшафот? Какое существо согласится променять таинство своей уникальности на вечность в каталожной карточке?»

Кабот молчал, но его взгляд, ставший вдруг отстраненным и холодным, уже был устремлен за пределы этой лаборатории, за пределы их спора. Он знал, какую душу он будет искать. Не опустошенную, но, напротив, столь полную, столь новую и загадочную, что ее сохранение для вечности станет высшим оправданием его жизни и его дьявольского изобретения.

Глава II

Этой душой, этим совершенным, еще не изведанным континентом для научного завоевания, была Лора Дженсен. Она ворвалась в лондонское общество не как дебютантка, но как явление природы — нечто первозданное, неуловимое и слегка пугающее в своей непохожести на других. Она не была красива в общепринятом смысле этого слова; ее лицо с высокими скулами и широко расставленными, спокойными, почти немигающими глазами было слишком странным, слишком асимметричным. Но в ее молчании было больше смысла, чем в самой остроумной беседе, в ее медленных, плавных движениях — больше скрытой силы, чем в самой бурной жестикуляции. Она была Сфинксом, и весь светский Лондон, привыкший к разгаданным загадкам и простым ответам, замер перед ней в недоумении. Острословы, пытавшиеся вовлечь ее в словесную дуэль, натыкались на спокойное, внимательное молчание, которое не было ни глупостью, ни робостью; оно обесценивало их остроумие, превращая его в бессмысленное сотрясание воздуха.

Она была «новой женщиной», но не той крикливой, суфражистского толка, что боролась за внешние права. Ее свобода была внутренней, глубокой, почти инстинктивной. Она слушала мужские разговоры о политике и философии не с вежливой скукой, а с серьезным, внимательным интересом, и иногда задавала короткий, обезоруживающе прямой вопрос, который, как скальпель, вскрывал всю тщету и самодовольство их построений.

Именно на одном из музыкальных вечеров, где Феррейра представлял свою новую, полную трагических диссонансов симфонию, Кабот и его друг впервые увидели ее вместе и одновременно осознали ее значимость — каждый для своего мира. Феррейра, стоя за кулисами, наблюдал за ней, как за совершенным резонатором, скрипкой Страдивари, способной откликнуться на самые сложные пассажи его души. Он видел, как его музыка, его боль, его хаос отражаются в неподвижной глади ее лица, находя в ней не сентиментальный отклик, но глубокое, структурное понимание. Она была для него не женщиной, но воплощением самой Музыки, той изначальной гармонии и того изначального хаоса, которые он пытался уловить.

Кабот же, сидевший в зале, видел совершенно иное. Он смотрел на нее с холодной страстью энтомолога, обнаружившего новый, невиданный вид. Он не слышал музыки; он слушал тишину, которая была вокруг Лоры Дженсен. Он анализировал ее неподвижность, ее редкие, осмысленные жесты, ее спокойный, всепроникающий взгляд. В ней не было ничего лишнего, ничего наносного, никакой «личности» в вульгарном смысле этого слова — набора привычек, мнений и предрассудков. Она была чистой структурой, совершенной, самодостаточной системой. Все остальные люди в зале казались ему расплывчатыми, незаконченными, их сознания — захламленными чердаками. Она же была закономерна, как кристалл, как математическая формула.

«Вот она, — прошептал Кабот, когда они встретились в антракте. Его лицо было бледно, как у человека, узревшего призрака. — Та, для кого создана моя машина. Сознание, не замутненное животной природой. Чистый ‘nous’».

«Не смей, — прорычал Феррейра, инстинктивно делая шаг, чтобы заслонить Лору от хищного взгляда друга. — Не смей даже думать о том, чтобы заключить это в свою коробку. Она — не предмет для эксперимента. Она — откровение. Я напишу о ней симфонию, которая потрясет мир!»

«Ты напишешь лишь свое представление о ней, — холодно возразил Кабот. — Свой восторг, свою страсть. Ты отразишься в ней, как в зеркале, и запечатлеешь самого себя, свое несовершенное, эмоциональное восприятие. А я... я запечатлею ее саму. В ее первозданной, чистой, объективной сущности. И мир будет изучать ее, а не твои восторги по ее поводу. Наука всегда побеждает искусство, Фердинанд. Потому что она стремится к истине, а не к красоте. Красота — это иллюзия, порожденная нашими несовершенными чувствами. Истина — это структура, формула. И я добуду эту формулу».

Спор был окончен, не успев начаться. Два жреца, один — от науки, другой — от искусства, нашли свой алтарь и своего идола. И война за душу Лоры Дженсен была объявлена.

Глава III

Кабот не был человеком светских условностей. Он добился встречи в доме ее опекуна, в безликой, строгой гостиной, где сама атмосфера, казалось, располагала к серьезному, почти научному разговору. Она сидела напротив него, спокойная и непроницаемая, в простом темном платье, которое еще больше подчеркивало странную, нездешнюю геометрию ее лица.

«Мисс Дженсен, — начал Кабот, и его голос, привыкший к тишине лаборатории, звучал в этой комнате неестественно громко. — Я пришел к вам не с праздной просьбой. Я пришел предложить вам то, чего еще не предлагали ни одной женщине, ни одному человеку в истории — подлинное, фактическое бессмертие».

Он изложил ей суть своего изобретения с предельной, почти брутальной ясностью. Он говорил о «nous-машине», о запечатлении целостной структуры личности, о возможности ее сохранения и последующего воспроизведения. Он говорил с ней как с равным интеллектом, которому предлагается принять участие в величайшем эксперименте в истории человечества.

«Другие женщины, — говорил он, глядя ей прямо в глаза, — оставили после себя лишь смутные воспоминания, портреты, написанные восхищенными мужчинами, письма, полные бытовых мелочей. Их подлинная сущность — все это исчезло без следа. Я же предлагаю вам сохранить себя. Не ваш образ, но вас самих. Я наблюдал за вами. Вы — первая представительница нового типа сознания, в котором интеллектуальная структура преобладает над хаосом эмоций. Вы — следующий шаг. И ваш долг перед будущим, перед наукой — не дать этому феномену кануть в небытие. Позвольте мне спасти вас от тирании времени и распада».

Он ожидал любой реакции, но Лора продолжала смотреть на него своим спокойным, глубоким взглядом.

«Вы говорите, что ваша машина запечатлеет... все? — наконец спросила она. Ее голос был низким и ровным. — Мои мысли, которые я не высказываю? Мои сны? То, чего я сама о себе не знаю?»

«Именно, — с готовностью подтвердил Кабот, чувствуя, что она поняла самую суть. — Аппарат беспристрастен. Он зафиксирует не то, чем вы хотите казаться, а то, чем вы являетесь. Всю целокупность вашего существа. Это будет самая честная биография из когда-либо написанных».

«И что потом? — продолжала она свой тихий допрос. — Что вы будете делать с этой... моей запечатленной копией? Будете ли вы ее тиражировать, как книгу?»

«Изучать, — просто ответил Кабот. — А после меня — другие. Поколения ученых будут изучать структуру вашего сознания, как мы сейчас изучаем строение атома. Вы станете ключом к пониманию природы человека. Вы станете бессмертной не в памяти, а в знании».

Она снова замолчала, и ее взгляд, казалось, был устремлен куда-то вглубь себя. Кабот напряженно ждал.

«Это очень... необычное предложение, мистер Кабот, — произнесла она наконец, медленно поднимаясь. На ее губах промелькнула тень улыбки, но улыбка эта была столь же загадочной, как и все в ней. — Это похоже не на бессмертие, а на полное и окончательное вскрытие. Я должна подумать».

Она не сказала ни «да», ни «нет». Она оставила его в состоянии высшего напряжения, в подвешенном мире между триумфом и катастрофой.

Глава IV

Фердинанд Феррейра не мог оставаться в стороне. Для него молчание Лоры было равносильно колебанию жертвы на краю пропасти. Он пригласил ее в свою студию — просторное, захламленное помещение, где царил творческий хаос.

«Он предложил вам вечность в банке, как диковинного заспиртованного уродца, — начал Феррейра без обиняков, его голос дрожал от подавляемой ярости. — Я же предлагаю вам другой полет, мисс Дженсен. Бесконечный».

«Что вы имеете в виду, мистер Феррейра?» — спросила она.

Вместо ответа он сел за рояль. «Я написал это для вас. О вас. Послушайте».

И он начал играть. Это была не просто музыка; это был звуковой штурм, прямое вторжение в душу. Аккорды были бурными, диссонирующими, полными трагической мощи. В них слышался рев стихии, грохот мироздания и отчаянный, одинокий голос, взывающий из самого сердца хаоса. Феррейра играл, вложив в музыку всю свою ярость, всю свою нежность, все свое преклонение перед ее загадкой. Он не пытался разгадать ее; он пытался стать ее голосом.

Когда последний, затихающий аккорд растворился в тишине, Феррейра тяжело дышал, со лба его катился пот. Он обернулся к Лоре. Она сидела все так же неподвижно, но в ее глазах, отражавших тусклый свет свечей, стояли слезы.

«Вот, — выдохнул он, указывая на исписанные нотные листы. — Вот ваше бессмертие. Пока хоть один человек на земле сможет это сыграть или услышать, частица вашей души, преображенная моим искусством, будет жить и дышать. Разве это не более живая вечность, чем та, что предлагает вам Кабот? Разве огонь, зажигающий другой огонь, не более вечен, чем холодный пепел, аккуратно собранный в урну?»

Она медленно поднялась, подошла к роялю и коснулась кончиками пальцев еще теплых от его игры клавиш.

«Ваша музыка... — произнесла она тихо, и в ее голосе впервые послышалась слабая дрожь. — Она не описывает. Она... вскрывает. Так же, как и его машина. Только разными инструментами».

Ответ ошеломил Феррейру. Он ожидал благодарности, выбора, победы. Но она снова ускользнула, поставив его страстное искусство на одну доску с холодным механизмом Кабота, увидев в обоих лишь разные способы вивисекции.

Глава V

Интрига, этот высший стимул для интеллекта, победила. Лора Дженсен согласилась на предварительный сеанс. Она пришла в лабораторию Кабота, спокойная и собранная, словно явилась на лекцию по астрономии, а не на процедуру распятия собственной души.

«Никакой боли не будет, — заверил ее Кабот тоном врача, готовящего пациента к операции. — Вы почувствуете лишь легкую вибрацию и, возможно, слабое гудение. Просто... быть».

Она села в кресло, и он с точностью механика, без тени дрожи в руках, опустил ей на голову тяжелый шлем. На мгновение ее лицо исчезло за толстым стеклом, превратившись в искаженную, нечеткую маску. Кабот подошел к пульту управления. Аппарат ожил. Тихий гул начал нарастать. Внутри шлема Лора ощущала, как невидимые щупальца проникают в самые потаенные уголки ее разума, сканируя, картографируя, считывая то, что было скрыто даже от нее самой.

В самый разгар этого безмолвного процесса дверь лаборатории с грохотом распахнулась. На пороге стоял Фердинанд Феррейра.

«Немедленно прекрати! — закричал он, бросаясь к аппарату. — Кабот, ты монстр! Что ты с ней делаешь?!»

«Я сохраняю ее для вечности! — ответил Кабот, не оборачиваясь, его взгляд был прикован к дрожащим стрелкам. — Уйди, Фердинанд! Ты мешаешь процессу!»

«Процессу?! — взревел композитор. — Ты называешь это осквернение процессом?!»

Он занес руку, чтобы разбить ненавистный механизм, но Кабот, проявив несвойственную ему физическую силу, перехватил его запястье. Они застыли, вцепившиеся друг в друга над алтарем.

И в этот момент Лора, находясь внутри шлема, сделала то, чего не ожидал никто. Она улыбнулась. За толстым, искажающим стеклом ее улыбка выглядела гротескно, как у античной маски трагедии, которая вдруг решила изобразить комедию. Это была улыбка не жертвы и не участника, но наблюдателя, нашедшего этот поединок двух одержимых мужчин бесконечно занимательным.

Кабот, заметив эту улыбку, резко выключил машину. Он медленно поднял шлем. Лицо Лоры было безмятежным.

«Кажется, — произнесла она своим ровным, спокойным голосом, глядя на двух тяжело дышащих мужчин, — эксперимент прерван».

Глава VI

В ту ночь Кабот не спал. Изгнав Феррейру и проводив Лору, он с лихорадочным нетерпением заперся один на один со своей добычей. Первый урожай был собран. Он установил записанный восковой диск на воспроизводящий блок аппарата, который должен был проецировать считанную структуру личности в виде световых паттернов на специальном экране.

Он ожидал увидеть элегантную, почти математически совершенную структуру. Он представлял себе гармоничные, симметричные узоры, логические цепочки, перетекающие одна в другую, как фуги Баха.

Кабот включил проектор. Экран засветился, и то, что он увидел, заставило его отшатнуться в ужасе.

На экране не было никакой гармонии. Вместо ясных, кристаллических структур на него смотрел хаос. Это был бурлящий, клубящийся водоворот, вихрь первозданных, неуправляемых сил. Вспыхивали и гасли образы, не имевшие аналогов в человеческом опыте: геометрия невозможных, многомерных пространств сменялась биологическими формами, напоминающими глубоководных чудовищ; проносились символы, похожие на забытые иероглифы цивилизаций, никогда не существовавших на Земле.

Это была не карта сознания «новой женщины». Это была панорама доисторического, до-человеческого мира. Мира, где еще не было разделения на добро и зло, на мысль и инстинкт. Кабот, глядя в этот колодец первозданного ужаса, понял, что Лора Дженсен не была «новой». Она была невыразимо, немыслимо древней. Ее спокойствие, ее молчание — все это было не признаком высшего интеллекта, а лишь тонкой ледяной коркой над бездонной, кипящей магмой. Он, великий ученый, чувствовал себя теперь дикарем, который, желая изучить вулкан, пробил в его склоне дыру и с ужасом заглянул в пылающее жерло...

Глава VII

Кризис, обрушившийся на Николаса Кабота, был не психологическим, а онтологическим. Сломался не его разум, но сама структура его вселенной. Он снова и снова проигрывал запись, пытаясь найти в этом бурлящем хаосе скрытую логику. Все было тщетно.

Машина, его совершенное творение, начала вести себя странно. Иногда, даже будучи выключенной, она издавала тихие, потрескивающие звуки. Металлические части ее корпуса, казалось, вибрировали в унисон с неким неслышимым гулом. Каботу начало казаться, что аппарат «заразился», что короткий контакт с сознанием Лоры превратил его из научного инструмента в резонатор, настроенный на частоту чужого, нечеловеческого мира.

Его отношение к Лоре преобразилось. Научный интерес сменился благоговейным ужасом. Когда он случайно встретил ее на улице, он невольно отшатнулся. Ее спокойствие теперь казалось ему маскировкой немыслимого масштаба.

Он попытался поговорить с Феррейрой. «Ты был прав, Фердинанд, — начал Кабот. — Ее нельзя... измерить».

Феррейра с удивлением посмотрел на него. В глазах Кабота был лишь бездонный, выжженный ужас.

«Так ты наконец понял, — с горечью произнес композитор. — Что душа — это не механизм?»

«Душа? — Кабот издал тихий, сухой смешок. — Ты ничего не понимаешь. Мы говорим не о душе. Там... нет никакой души. Там нечто иное. Нечто, что было до душ, до людей, до самой жизни».

«Ты сошел с ума, — отрезал Феррейра. — Оставь ее в покое, Николас. Умоляю тебя, ради твоего же рассудка».

Кабот понял, что одинок. Одинок со своим знанием, как единственный выживший после кораблекрушения, который видел чудовище из бездны.

Глава VIII

Сочтя Кабота сломленным, Фердинанд Феррейра с удвоенной энергией принялся за свою спасительную миссию. Он стал ее неотступным гидом в мире человеческой культуры. Он водил ее по галереям, читал ей стихи, окружал ее музыкой.

Лора принимала все это с неизменной, загадочной грацией. Она слушала, смотрела, кивала, но ее участие было пассивным, как у зеркала.

«Почему этот красный цвет у художника вызывает у вас такую сильную реакцию?» — спросила она однажды перед картиной, изображавшей кровавый закат.

«Потому что это цвет страсти! — с жаром воскликнул Феррейра. — Цвет жизни, крови, любви и смерти!»

«А если бы здесь не было человека, — так же ровно спросила она, — был бы этот цвет по-прежнему цветом страсти? Или он был бы просто... красным?»

Его отчаяние достигло пика, когда он решил исполнить для нее самую сокровенную часть своей новой симфонии. Он играл, вложив в музыку всю свою любовь.

Когда он закончил, она сказала: «Это очень красиво, мистер Феррейра. Это похоже на колыбельную. Вы когда-нибудь слышали, как поет кит в океанской бездне, убаюкивая свое дитя? Говорят, это очень похоже. Только гораздо, гораздо проще».

И в этот момент Фердинанд Феррейра понял, что проиграл. Не Каботу. А ей. Его искусство, его страсть — все это было для нее лишь упрощенным, примитивным эхом чего-то более древнего, более масштабного...

Глава IX

Ужас Кабота сменился новой, еще более опасной формой одержимости. Если он не мог понять феномен Лоры Дженсен, он должен был его явить. Он модифицировал свою машину, превратив ее из пассивного считывающего устройства в активный проектор, в усилитель.

Он написал ей короткую записку: «Вы должны знать, кто вы. Я могу вам показать. Последний сеанс. Приходите в полночь».

Феррейра, терзаемый предчувствием катастрофы, в ту ночь пришел к лаборатории Кабота. Увидев свет в окнах, он понял все. Он ворвался в лабораторию без стука. Лора уже сидела в кресле, со шлемом на голове. Кабот стоял у пульта, который теперь напоминал пульт управления электростанцией.

«Остановись! — закричал Феррейра, его голос потонул в нарастающем низкочастотном гуле. — Во имя всего святого, что ты делаешь?!»

«Я открываю дверь! — ответил Кабот, не оборачиваясь. Его рука легла на главный рубильник. — Мир должен увидеть!»

«Ты убьешь ее! Ты убьешь нас всех!» — Феррейра бросился к нему, но было поздно.

Кабот опустил рубильник.

То, что произошло дальше, не поддавалось описанию. Это не был взрыв. Это было... выворачивание. Реальность в лаборатории начала расслаиваться. Стены пошли волнами. Воздух наполнился не звуками, а фантомами звуков.

И в центре этого урагана, в кресле, сидела Лора. Шлем на ее голове раскалился добела. Она была абсолютно спокойна. Но ее глаза, видимые сквозь стекло, изменились. Это были две черные, бездонные дыры, втягивающие в себя свет, пространство, саму реальность. Древнее, непостижимое, то, что спало в ней, проснулось. Оно смотрело наружу, на двух дрожащих насекомых, посмевших его потревожить.

Глава X

Конец не был громким. Он наступил в абсолютной, противоестественной тишине. Когда перегруженная, раскаленная добела «nous-машина» с последним, жалобным треском взорвалась, проекция прекратилась. Искаженное пространство с резким, тошнотворным рывком вернулось в свои привычные эвклидовы рамки.

Первым пришел в себя Феррейра. Он посмотрел на Кабота. Тот лежал ничком, не двигаясь. Феррейра подполз к нему, перевернул. Глаза Кабота были широко открыты, но в них не было ни ужаса, ни понимания. Они были пусты. Николас Кабот, исследователь, жаждавший знания, получил его в полном объеме и заплатил за это своим разумом.

Затем Феррейра посмотрел на кресло. Оно было пустым.

Лора Дженсен исчезла. Она просто испарилась. Лишь на полу, там, где стояло кресло, лежала маленькая, странная вещица, похожая на оплавленный кусок обсидиана, гладкий и холодный на ощупь.

Феррейра, дрожа, поднялся на ноги. Он бросился из лаборатории, выбежал на улицу. Ночь была тихой и звездной. Лондон спал.

Поиски ни к чему не привели. Лора Дженсен, Сфинкс, таинственно появившаяся в лондонском обществе, так же таинственно из него исчезла.

Лишь один человек не мог забыть. Фердинанд Феррейра до конца своих дней был проклят памятью о том, что он видел. Он больше никогда не смог писать музыку. Любая попытка создать гармонию казалась ему теперь жалкой, самонадеянной ложью. Он проводил свои дни, ухаживая за своим безумным, слюнявым другом, и часами вертел в руках странный, гладкий осколок черного камня.

Иногда, вглядываясь в его темную, отполированную поверхность, ему казалось, что он видит там движение, клубящиеся, далекие туманности. Он не знал, кем или чем была Лора Дженсен. Он понимал лишь одно: два самых гордых представителя человеческого рода, гений науки и гений искусства, нашли свою загадку, своего Сфинкса. И Сфинкс, позволив им на мгновение заглянуть в свою бездну, просто пошел дальше, оставив одного из них без разума, а другого — без души. Загадка не была разгадана. Она просто поглотила тех, кто пытался ее разгадать...