Ад в джунглях. Вьетнамская война

Глава 1. Долина Смерти: Стальные стрекозы в зеленом аду

Тысяча девятьсот шестьдесят пятый год ворвался в историю не с грохотом ядерного взрыва, которого так боялся мир в эпоху Холодной войны, а с монотонным, рубящим воздух гулом лопастей вертолета «Белл UH-1 Ирокез». Этот звук — «вуп-вуп-вуп», ритмичный, как сердцебиение умирающего гиганта, — станет саундтреком целой эпохи, гимном поколения, обреченного гореть в напалмовом огне. Для тысяч молодых американцев, высадившихся в марте на пляжах Дананга, Вьетнам поначалу казался экзотической декорацией. Они сходили с десантных кораблей в полной выкладке, ожидая шквального огня, но их встретили улыбающиеся девушки с гирляндами цветов и влажная, липкая жара, от которой мгновенно намокало белье. Это была обманчивая, театральная прелюдия. Никто из этих парней не подозревал, что они ступают не на землю, а в желудок гигантского хищного организма, который будет переваривать их медленно, мучительно, высасывая не только кровь, но и рассудок...

Вьетнам не был просто страной на карте Индокитая. Это была агрессивная биосфера, где война велась не только с людьми, но и с самой природой. Воздух здесь был не прозрачной субстанцией, а горячим бульоном, насыщенным спорами грибков, запахом гниющей растительности и человеческих экскрементов. Температура редко опускалась ниже тридцати градусов, а влажность превращала каждое движение в пытку. Кожа солдат, привыкших к умеренному климату, начинала гнить заживо. «Ноги джунглей», стригущий лишай, язвы, которые не заживали месяцами — тело предавало своего хозяина еще до первого выстрела. В высокой слоновой траве, режущей руки как бритва, таились не только партизаны Вьетконга, но и «минутные» змеи, чей укус убивал быстрее, чем можно было выкурить сигарету, и сколопендры размером с предплечье. Но самым страшным был сам ландшафт — зеленый лабиринт, лишающий чувства направления, времени и реальности.

К ноябрю 1965 года иллюзия «полицейской операции» и легкой прогулки окончательно развеялась. Американское командование во главе с генералом Уильямом Уэстморлендом, опьяненное технологическим превосходством, решило испытать новую концепцию — аэромобильную войну. Идея казалась гениальной: использовать вертолеты, чтобы перебрасывать кавалерию по воздуху в любую точку, находить врага, уничтожать его и улетать. Полигоном для этого эксперимента стала долина реки Иа-Дранг в Центральном нагорье, место, которое местные горцы называли «Долиной кричащих черепов». Американцы искали драки, и они ее нашли. Но они не учли одного: их противник, Северовьетнамская армия (СВА), не был сборищем крестьян с мотыгами. Это были регулярные части, закаленные десятилетиями войны с французами, дисциплинированные, фанатичные и умеющие становиться невидимыми.

Четырнадцатого ноября 1-й батальон 7-го кавалерийского полка под командованием подполковника Гарольда Мура высадился в зоне высадки «X-Ray». То, что последовало за этим, стало крещением кровью для целого поколения и определило характер всей войны. Как только «Хьюи» коснулись земли, подняв тучи красной пыли, и первые солдаты выпрыгнули в высокую траву, захлопнулась ловушка. Три батальона СВА, базировавшиеся в массиве Чу-Понг, обрушились на американцев. Это не была перестрелка на дистанции. Вьетнамцы применили тактику, которую они называли «схватить врага за пояс». Они стремились сблизиться с американцами настолько плотно, чтобы артиллерия и авиация США не могли наносить удары, боясь задеть своих.

Бой в долине Иа-Дранг мгновенно деградировал до первобытной резни. Дистанция огневого контакта сократилась до пяти-десяти метров, а затем исчезла вовсе. В густой траве и кустарнике винтовки М16, которые в те первые месяцы часто клинило из-за плохих патронов и отсутствия наборов для чистки, становились бесполезными дубинами. В ход пошли штыки, приклады, саперные лопатки и охотничьи ножи. Это был хаос, в котором невозможно было отличить фронт от тыла. Вьетнамцы появлялись из ниоткуда, словно вырастая из земли. Их лица, искаженные яростью, были так близко, что американцы видели расширенные зрачки врага в момент убийства. Звук боя превратился в сплошной, оглушающий рев, в котором треск автоматов Калашникова смешивался с воплями раненых и разрывами гранат.

Эпицентром трагедии стал взвод лейтенанта Генри Херрика, который, увлекшись преследованием, оказался отрезанным от основных сил. Двадцать семь человек оказались в кольце сотен врагов. В течение нескольких часов они были практически уничтожены. Херрик погиб одним из первых. Командование приняли сержанты. Раненые лежали под перекрестным огнем, не имея возможности поднять голову. Вьетнамцы ползали вокруг, добивая выживших и забирая оружие. Именно здесь проявился весь экзистенциальный ужас ситуации: ты лежишь в чужой земле, в грязи, твой друг рядом хрипит с пробитым горлом, а вокруг, в зеленом сумраке, движутся тени, которые хотят тебя убить. Страх перерастал в апатию, а затем в животную ярость загнанной крысы. Солдаты притворялись мертвыми, чтобы, когда вьетнамец подойдет обыскать тело, всадить ему нож в живот или выдернуть чеку гранаты.

Моральное состояние участников битвы подверглось чудовищному испытанию. Молодые парни, еще вчера пившие молочные коктейли в Айове или Техасе, внезапно осознали хрупкость человеческого тела. Они видели, как пули калибра 7,62 мм отрывают конечности, как осколки минометных мин превращают лицо в кровавую маску. В условиях тропической жары запах крови мгновенно становился густым, металлическим, вызывающим рвоту. Он смешивался с запахом пороха и специфическим, сладковатым запахом вьетнамского табака и гнилой рыбы (соус ньок-мам), который исходил от вражеских солдат. Этот обонятельный коктейль навсегда въелся в подкорку выживших.

Кульминацией кошмара стал момент, когда подполковник Мур, понимая, что его периметр вот-вот будет прорван, передал в эфир кодовую фразу «Сломанная стрела» (Broken Arrow). Это означало, что американское подразделение находится под угрозой полного уничтожения, и вся доступная авиация во Вьетнаме должна прийти на помощь. Небо над Иа-Дранг заполнилось истребителями-бомбардировщиками. «Скайрейдеры» и «Фантомы» начали сбрасывать напалм и бомбы практически на головы своих же.

Сцена с напалмом стала символом инфернальной сущности этой войны. Канистры с желеобразным бензином кувыркались в воздухе, вспыхивая ослепительным оранжевым пламенем. Огонь не просто сжигал, он прилипал. Он тек, как жидкость, затекая в окопы и норы. Один из ударов по ошибке пришелся по позициям американцев. Солдаты видели, как их товарищи превращаются в живые факелы. Они бежали, объятые пламенем, крича нечеловеческими голосами, пока не падали обугленными кусками плоти. Известный случай с рядовым Джимми Накаямой, которого пытались эвакуировать, но кожа слезала с его рук, как перчатка, когда его пытались поднять, стал квинтэссенцией ужаса. В этот момент война потеряла всякий героический ореол. Остались только боль, запах горелого мяса и понимание того, что технологии, призванные защищать, могут убивать своих создателей с тем же безразличием.

Ночь после первого дня боя не принесла облегчения. Она принесла паранойю. Вьетнамцы, несмотря на колоссальные потери, продолжали прощупывать периметр. Они подползали к окопам, швыряли гранаты, вызывали огонь на себя. Американцы стреляли на любой шорох, на движение ветки. Трассеры чертили в темноте смертельные узоры. Осветительные ракеты, висящие под маленькими парашютами, заливали долину мертвенно-бледным светом, в котором кусты отбрасывали пляшущие тени, похожие на демонов. Психика солдат ломалась. Галлюцинации от обезвоживания (воду доставили не сразу), усталости и амфетаминов, которые принимали некоторые, чтобы не спать, смешивались с реальностью. Мертвые вьетнамцы, лежащие перед брустверами, казалось, шевелились. Раненые стонали на «ничьей земле», и никто не мог им помочь.

Битва при Иа-Дранг продолжилась и на следующий день, и перенеслась в зону высадки «Albany», где другой батальон попал в еще более страшную засаду. Там бой превратился в хаотичную свалку в высокой траве, где взводы были рассеяны и уничтожались поодиночке. Там рукопашная достигла апогея. Американцев находили потом со следами удушения, с проломленными черепами. Вьетнамцы добивали раненых выстрелами в голову. Это была бойня, о которой командование предпочло умолчать в победных реляциях.

Когда дым, наконец, рассеялся, и вертолеты начали вывозить выживших и тела погибших, долина Иа-Дранг представляла собой кладбище. Земля была перепахана, деревья расщеплены. Трупы лежали штабелями. Американцы потеряли более двухсот человек убитыми, вьетнамцы — более тысячи. Генерал Уэстморленд объявил это победой, основываясь на «коэффициенте потерь» (body count). Это стало проклятием войны: успех измерялся не захваченной территорией (американцы вскоре покинули долину, и вьетнамцы вернулись туда), а количеством трупов.

Однако для солдат, грузивших своих друзей в черные пластиковые мешки, слово «победа» звучало как издевательство. Они смотрели в пустые глаза друг друга и видели там отражение бездны. В Иа-Дранге умерла невинность Америки. Там родилось понимание, что эта война не будет похожа ни на одну другую. Здесь не будет фронтов, не будет парадов в освобожденных городах. Будет только бесконечная зеленая стена джунглей, из которой вылетает смерть, и стальные стрекозы, уносящие изувеченные тела в небо, подальше от этого ада, но недостаточно далеко, чтобы забыть его. 

Глава 2. Подземное царство Кути: Война крыс и людей

Тысяча девятьсот шестьдесят шестой год открыл новую, возможно, самую клаустрофобную главу Вьетнамской войны. Пока американская авиация выжигала джунгли напалмом, а пехота прочесывала рисовые чеки, противник, казалось, исчез с лица земли. В прямом смысле этого слова. В районе «Железного треугольника», всего в тридцати милях к северо-западу от Сайгона, вьетконговцы создали подземный город, инженерное чудо и одновременно могильник, простирающийся на сотни километров. Туннели Кути (Củ Chi) стали символом сопротивления, доказательством того, что человеческая воля, вооруженная лишь мотыгой и корзиной для земли, способна противостоять второй военной машине планеты. Для американских солдат война здесь превратилась в сюрреалистическую охоту на призраков, которые могли появиться у тебя за спиной из-под земли, выстрелить в затылок и раствориться в темноте, оставив после себя лишь легкое колебание травы и запах сырой глины.

Американское командование долго не могло понять, почему огромные силы, брошенные на зачистку района Кути, словно проваливаются в пустоту. Патрули попадали в засады, несли потери от снайперов и мин-ловушек, но, когда открывали ответный огонь, джунгли были пусты. Ответ лежал под ногами. В январе 1966 года, в ходе операции «Crimp», солдаты 1-й пехотной дивизии США случайно обнаружили замаскированный люк, ведущий в преисподнюю. Так началась эпоха «туннельных крыс» (Tunnel Rats) — добровольцев, чья работа заключалась в том, чтобы спускаться в эти норы, имея при себе лишь фонарик, пистолет (часто личный, так как стандартный Кольт М1911 был слишком громким в замкнутом пространстве) и нож.

Спуск в туннель был подобен схождению в ад. Лаз был узким, рассчитанным на субтильное телосложение вьетнамца. Крупные американцы застревали плечами, обдирая кожу о корни и камни. Воздух внутри был спертым, горячим и влажным, насыщенным углекислым газом и запахом немытых тел. Темнота была абсолютной, осязаемой. Свет фонарика выхватывал лишь пару метров пространства, за которыми могла скрываться смерть. А смерть здесь была изобретательной.

Вьетконговцы превратили туннели в смертельную полосу препятствий. Первой угрозой были мины-ловушки. Растяжки из лески, почти невидимые в свете фонаря, соединялись с гранатами. Бамбуковые колья, смазанные фекалиями или ядом, падали сверху или выскакивали из стен. «Прыгающая Бетти» — мина, которая подпрыгивала на уровень паха и взрывалась, — была ночным кошмаром. Но партизаны использовали и биологическое оружие. В нишах и поворотах туннелей они привязывали ядовитых змей («бамбуковых куфий»), скорпионов или коробки с разъяренными огненными муравьями. Когда «туннельная крыса» задевала веревку, на нее падал живой клубок смерти.

Рукопашные схватки под землей — это отдельная страница в энциклопедии ужасов войны. Представьте себе бой в канализационной трубе, где нельзя встать в полный рост, нельзя размахнуться. Когда американец сталкивался с вьетнамцем лицом к лицу (а это происходило на дистанции менее метра), огнестрельное оружие часто было бесполезным. Выстрел в таком пространстве оглушал обоих, разрывая барабанные перепонки. Вспышка слепила. Поэтому убивали тихо. Ножом в горло, пальцами в глаза, удушением. Это была интимная, звериная схватка, где люди катались в грязи, задыхаясь от недостатка кислорода и страха. Американцы описывали ощущение постоянного присутствия врага, который дышит где-то рядом, за тонкой земляной перегородкой.

Психологическое давление на «туннельных крыс» было чудовищным. Многие из них страдали от тяжелой клаустрофобии, которая развивалась после нескольких спусков. Им начинало казаться, что стены сжимаются, что земля хочет их раздавить. Галлюцинации были обычным делом. В темноте мерещились демоны, слышались голоса. Вылезая на поверхность, эти парни часто тряслись, их рвало, они не могли смотреть на свет. Их лица были серыми от въевшейся глины, глаза — расширенными, безумными. Они были кастой отверженных, героями, которых остальные солдаты уважали, но сторонились, словно те несли на себе печать подземного мира.

Но туннели были не просто норами. Это был город. На глубине трех-четырех уровней располагались госпитали, где проводили ампутации при свете велосипедных динамо-машин, оружейные мастерские, где из неразорвавшихся американских бомб делали мины, типографии, кухни с хитрой системой дымоотводов, рассеивающих дым, чтобы его не заметила авиация. Здесь рождались и умирали дети. Вьетнамцы жили здесь месяцами, не видя солнца. Они были бледными, страдали от кожных болезней и авитаминоза, но их дух был несломлен. Они воспринимали землю как свою мать, которая укрывает их от стальных птиц врага. Для них война была жизнью, а туннель — домом.

Для борьбы с этим подземным врагом американцы применяли самые варварские методы. В люки закачивали слезоточивый газ (CS), который в замкнутом пространстве вызывал удушье и ожоги легких. Вьетнамцы научились делать водяные пробки-сифоны, блокирующие газ. Тогда в ход пошли огнеметы. Струя напалма выжигала кислород, и люди в глубине задыхались, даже если огонь до них не доходил. Но самым эффективным и жутким методом было использование взрывчатки. Саперы спускали в туннели ящики с C-4, чтобы обрушить своды. Земля вздрагивала, проседала, погребая заживо сотни людей. Крики замурованных иногда были слышны на поверхности, но чаще это был глухой стон земли.

Одной из самых трагичных страниц Кути стала история собак-саперов. Американцы пытались использовать немецких овчарок для поиска вьетконговцев в туннелях. Но вьетнамцы быстро поняли, как с этим бороться. Они использовали перец, чтобы сбить нюх, или просто убивали собак из засад. Часто собака, наткнувшись на ловушку, погибала первой, спасая человека, но ее визг в узком туннеле сводил с ума кинолога, который полз следом. Вскоре от использования собак отказались — слишком жестоко и неэффективно.

Жизнь американского пехотинца на поверхности «Железного треугольника» тоже была адом. Невидимый враг изматывал. Ты идешь по джунглям, и вдруг земля разверзается, и твой товарищ падает в «волчью яму» с кольями. Или снайпер стреляет из «паучьей норы» — замаскированного вертикального колодца, — и исчезает, накрывшись крышкой с дерном. Паранойя стала постоянным спутником. Каждый куст, каждый холмик мог быть входом в туннель. Солдаты спали в обнимку с винтовками, просыпаясь от малейшего шороха. Нервные срывы стали эпидемией. Люди начинали стрелять в пустоту, крича, что видят вьетконговцев.

Американцы пытались уничтожить туннели ковровыми бомбардировками. Стратегические бомбардировщики B-52 перепахивали район Кути, оставляя кратеры глубиной в десять метров. Но туннели были глубокими и прочными, вырытыми в твердой глине латерит. Они выдерживали даже это. После налета, когда американская пехота входила в «зачищенную» зону, из-под земли снова появлялись партизаны и открывали огонь. Это создавало ощущение бессилия. Технологический гигант бил кувалдой по муравейнику, но муравьи просто уходили глубже и продолжали кусать.

Экзистенциальный трагизм Кути заключался в столкновении двух миров, двух философий. Американцы, привыкшие к комфорту, технике, дистанционной войне, столкнулись с врагом, который стал частью природы, слился с землей. Для вьетнамца туннель был продолжением его тела. Для американца — могилой. Этот конфликт нельзя было выиграть огневой мощью. Его можно было выиграть только став таким же, как враг — крысой, живущей в грязи. Но американская психика к этому была не готова.

К концу 1966 года, несмотря на операции «Crimp» и «Cedar Falls», туннельная система не была уничтожена. Она была повреждена, но продолжала функционировать. Американцы так и не смогли «зачистить» Кути. В итоге они просто разбомбили район до состояния пустыни, депортировали все население и объявили это зоной свободного огня. Но под землей жизнь продолжалась. Вьетконговцы сидели в темноте, перевязывали раны, чистили свои АК-47 и ждали. Ждали, когда империалисты устанут и уйдут. И они дождались. Туннели Кути стали памятником человеческой выносливости и жестокости, местом, где война спустилась на самый примитивный, хтонический уровень, превратив человека в подземное существо, движимое лишь инстинктом убивать, чтобы не быть убитым. Те, кто выжил в этих норах — и американцы, и вьетнамцы, — навсегда остались там частью души. Они вынесли из-под земли тьму, которая уже никогда не рассеялась в их глазах...

Глава 3. Дакто: Холмы, поедающие людей

Тысяча девятьсот шестьдесят седьмой год. Война во Вьетнаме достигла своего кровавого зенита. Американская военная машина, разогнанная до предела, перемалывала джунгли и людей, но победа, которую обещали генералы, ускользала, как ртуть. В Вашингтоне говорили о «свете в конце туннеля», но в горах Центрального нагорья, на границе с Лаосом и Камбоджей, этот свет был вспышкой разрыва мины. Именно здесь, в провинции Контум, вокруг крошечной деревушки Дакто, разыгралась битва, которая стала квинтэссенцией войны на истощение. Это была не борьба за стратегические точки, за нефть или города. Это была битва за безымянные холмы, обозначенные на картах лишь высотой в метрах: 875, 1338, 823. Холмы, которые не нужны были никому, кроме смерти.

Северовьетнамская армия (СВА) подготовила здесь ловушку колоссальных масштабов. Четыре полка пехоты окопались на вершинах хребтов, превратив их в неприступные крепости. Они вырыли бункеры, способные выдержать прямое попадание 500-фунтовой бомбы, проложили километры траншей и линий связи. Их план был прост и жесток: заманить американцев в горы, где не работают танки и где авиация неэффективна из-за густого полога леса и туманов, и уничтожить их в ближнем бою. Генерал Уэстморленд принял вызов. Он бросил в мясорубку Дакто элиту армии — 173-ю воздушно-десантную бригаду («Небесные солдаты») и 4-ю пехотную дивизию. Начался «Пограничный бой» — серия сражений, растянувшаяся на весь ноябрь.

Ландшафт вокруг Дакто был худшим кошмаром пехотинца. Крутые склоны, поросшие бамбуком и слоновой травой, уходили вверх под углом в 45-60 градусов. Подъем на высоту занимал часы изматывающего труда. Солдаты, нагруженные тридцатикилограммовыми рюкзаками, задыхались в разреженном горном воздухе. Жара сменялась пронизывающим холодом по ночам. Воды не хватало. Но самое страшное ждало наверху. Вьетнамцы не просто сидели в обороне. Они атаковали. Они использовали тактику «объятий», сближаясь с американцами вплотную, чтобы нейтрализовать преимущество США в артиллерии.

Эпицентром ада стала высота 875. Битва за этот холм вошла в историю как один из самых бессмысленных и жестоких эпизодов войны. 2-й батальон 503-го полка 173-й бригады начал подъем 19 ноября. Они не знали, что идут прямо в пасть 174-го полка СВА. Вьетнамцы пропустили передовой дозор и ударили по основным силам, когда те были наиболее уязвимы — на крутом склоне, растянутые в цепочку. Огонь был шквальным. Пулеметы били с флангов, минометы накрывали тропу. В первые минуты боя роты «Альфа» и «Чарли» потеряли командиров и радистов. Управление боем распалось. Начался хаос.

Солдаты залегли в неглубоких воронках, пытаясь вжаться в землю, которая фонтанировала грязью и осколками. Вьетнамцы пошли в атаку. В густом подлеске видимость была минимальной. Враг появлялся внезапно, как призрак. Рукопашные схватки вспыхивали по всему периметру. В ход шли приклады М16 (многие из которых снова заклинило), ножи, каски. Вьетнамцы пытались утащить раненых американцев в плен или добивали их на месте. Крики «Санитар!» тонули в треске очередей. Запах крови, смешанный с запахом сосновой смолы и кордита, стоял над холмом плотным облаком.

Особый ужас ситуации придавал «дружественный огонь». В какой-то момент, пытаясь спасти окруженных, американский самолет сбросил 500-фунтовую бомбу прямо в центр оборонительного периметра 2-го батальона. Взрыв был чудовищным. Он уничтожил командный пункт, убил десятки своих, включая раненых, которых уже стащили в центр. Деревья падали на людей, земля засыпала живых. Тела были разорваны на куски, их разбросало по веткам. Выжившие, контуженные, оглохшие, впали в ступор. Некоторые просто сидели и плакали, раскачиваясь из стороны в сторону. Другие в ярости стреляли в небо, проклиная своих пилотов. Этот эпизод сломал моральный дух сильнее, чем атаки врага. Ощущение, что тебя убивает собственная страна, породило глубокую, черную ненависть ко всему происходящему.

Ночь на высоте 875 была преисподней. Американцы, отрезанные от основных сил, без воды, без патронов, лежали среди трупов. Вьетнамцы не давали им покоя. Снайперы били на вспышки сигарет. Гранаты катились по склону в окопы. Раненые стонали, прося воды или морфия, но ни того, ни другого не было. Многие умирали от болевого шока или потери крови, так и не дождавшись помощи. Санитары совершали подвиги, переползая от одного раненого к другому под огнем, но их усилий было мало. Трупы начали разлагаться на жаре с пугающей скоростью. Мухи облепляли открытые раны, личинки появлялись уже через несколько часов.

Штурм высоты продолжался пять дней. Американцы буквально прогрызали оборону СВА, метр за метром. Они использовали огнеметы, чтобы выжигать бункеры. Вид горящих вьетнамцев, выбегающих из нор, стал привычным. Напалм выжигал растительность, обнажая красную глину, похожую на сырое мясо. Когда, наконец, 23 ноября вершина была взята, оказалось, что вьетнамцы ушли. Они просто растворились в джунглях, оставив после себя лишь несколько тел и разрушенные укрепления. Американцы стояли на вершине горы трупов — своих и чужих — и смотрели на пустые джунгли. Зачем? За что погибли триста десантников? Этот вопрос читался в глазах каждого.

Медицинская эвакуация при Дакто стала отдельной главой героизма и трагедии. Вертолеты «Медэвак» не могли сесть на склонах из-за плотного огня и деревьев. Раненых приходилось поднимать на лебедках сквозь полог леса. Это была медленная, мучительная процедура. Часто вертолеты сбивали прямо в момент подъема, и раненый падал с высоты пятидесяти метров вместе с машиной. Тела погибших складывали в сети и вывозили гроздьями, как дрова. Вид этих сеток, раскачивающихся под брюхом «Хьюи», стал одним из символов битвы. Внизу, на базе, сортировка раненых (триаж) напоминала конвейер мясного комбината. Врачи работали по колено в крови, ампутируя конечности без лишних церемоний, чтобы спасти жизнь.

Психологическое состояние солдат после Дакто изменилось необратимо. Если раньше еще сохранялись иллюзии о «благородной миссии», то теперь они исчезли. Пришла злость. Злость на командование, которое гоняет их по горам без смысла. Злость на «гуков», которые не хотят сдаваться. Злость на пацифистов дома, которые плюют им в спину. Появился цинизм. Солдаты украшали свои каски надписями: «Рожденный убивать», «Я стану смертью», «Бог ненавидит морпехов». Начали процветать пытки пленных. Уши вьетнамцев, нанизанные на шнурки, стали трофеями. Пленных часто выбрасывали из вертолетов. Это была деградация души, защитная реакция на запредельный уровень насилия.

В госпиталях Сайгона и Японии лежали «обрубки» Дакто — американское мясо без ног, без рук, слепые, обожженные. Они смотрели в потолок пустыми глазами. Многие из них, вернувшись домой, так и не смогли адаптироваться. Они принесли войну с собой в свои американские гадюшники. Ночные кошмары, алкоголизм, истерия и паранойя — эпидемия малодушия, начавшаяся после Дакто, косила ветеранов еще десятилетия.

Битва при Дакто формально считалась победой США. Враг был отброшен, его потери были выше. Но стратегически это был провал. Вьетнамцы добились своего: они оттянули огромные силы американцев в горы, оголив города и побережье перед готовящимся Тетским наступлением. Дакто обескровил элитные части, вымотал их морально и физически. Генерал Уэстморленд продолжал твердить о «свете в конце туннеля», но солдаты 173-й бригады знали правду: туннель бесконечен, и в нем живет дракон.

После битвы американцы покинули высоту 875. Она им была не нужна. Через неделю там снова сидели вьетнамцы. Этот факт лучше всего иллюстрирует абсурдность войны на истощение. Люди умирали за координаты на карте, которые меняли хозяев раз в месяц. Холмы Дакто остались стоять, молчаливые и равнодушные, впитав в себя кровь двух народов. Местные племена монтаньяров говорили, что духи гор разгневаны и теперь будут мстить живым. И действительно, проклятие Дакто преследовало участников битвы всю жизнь. Запах мокрой земли и гниющей листвы навсегда стал для них запахом смерти, триггером, возвращающим в тот ноябрь, когда небеса упали на землю, а люди превратились в зверей, грызущих друг друга на склоне никому не нужной горы.

Глава 4. Тетское пробуждение: Кровавый фейерверк

Тридцатое января тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. Вьетнам готовился встречать Тет Нгуен Дан — лунный Новый год, главный праздник, время, когда по традиции пушки должны замолчать, чтобы уступить место молитвам предкам и треску петард. Перемирие было объявлено. Американские солдаты на базах расслабились, предвкушая пару дней тишины, пива и барбекю. Офицеры писали домой успокаивающие письма. Сайгон, жемчужина Востока, утопал в цветах и красных фонариках. Никто не слушал разведку, докладывавшую о странных перемещениях противника в джунглях. «Чарли выдохся», — говорили в штабе MACV (Командование по оказанию военной помощи Вьетнаму). Генерал Уэстморленд уверял прессу, что победа уже в кармане. Но в ту ночь, когда небо должно было озариться праздничными фейерверками, оно взорвалось настоящим огнем. Тетское перемирие стало троянским конем, внутри которого пряталась самая масштабная и дерзкая операция коммунистов за всю войну.

В 2:45 ночи иллюзия безопасности рухнула. Посольство США в Сайгоне, символ американского могущества, было атаковано саперами-смертниками Вьетконга. Они пробили дыру в бетонной стене и ворвались на территорию. Бой шел прямо на лужайке перед зданием канцелярии. Морпехи охраны отстреливались из пистолетов и дробовиков. Хаос транслировался в прямом эфире по всему миру. Американцы, завтракающие у своих телевизоров, увидели не победные реляции, а трупы своих солдат на пороге собственного посольства. Это был шок, психологический нокаут. Если мы не можем защитить даже посольство в столице, что мы вообще контролируем в этой стране?

Но посольство было лишь вершиной айсберга. Той ночью атаке подверглись более ста городов и поселков Южного Вьетнама. Сайгон превратился в поле битвы. Вьетконг, который, как считалось, прячется в джунглях, оказался везде: на рынках, в пагодах, в гаражах, в домах мирных жителей. Партизаны, переодетые в гражданское, доставали оружие из тайников и открывали огонь по патрулям. Уличные бои в Сайгоне напоминали сцены из гангстерских фильмов, только с пулеметами и гранатометами. Район ипподрома Фо Тхо стал ареной ожесточенной схватки. Танки давили баррикады из мебели и мешков с рисом. Вертолеты «Кобра» поливали крыши домов свинцом, не разбирая, кто там — снайпер или семья, спасающаяся от огня.

Самым страшным эпизодом Тетского наступления стала битва за Хюэ — древнюю имперскую столицу. Этот город, считавшийся культурным и религиозным центром, был захвачен армией Северного Вьетнама почти без боя в первые часы наступления. Над Цитаделью — огромной крепостью с толстыми стенами, построенной по образцу Запретного города в Пекине, — взвился флаг Вьетконга. То, что последовало за этим, стало самым кровавым городским сражением войны. Морская пехота США и южновьетнамские рейнджеры должны были отбить город. Но Хюэ не был деревней из соломы. Это был лабиринт каменных стен, узких улочек и каналов.

Морпехи, привыкшие к войне в джунглях, оказались в бетонном аду. Каждый дом был дотом. Снайперы били из окон, из водостоков, из щелей в стенах. Танки, вошедшие в узкие улицы, становились легкой добычей для гранатометчиков с РПГ. Чтобы продвинуться на метр, нужно было зачистить комнату. Чтобы пройти квартал — уничтожить его. Артиллерию и авиацию поначалу запретили использовать, чтобы не разрушить исторические памятники, но вскоре этот запрет был забыт. Война не щадит истории. Цитадель начали равнять с землей. 8-дюймовые гаубицы морской пехоты били прямой наводкой по древним стенам, превращая их в пыль.

Бои внутри Цитадели носили характер средневековой осады с применением современных технологий. Вьетнамцы оборонялись с фанатизмом. Они знали местность, они подготовились. Американцы несли чудовищные потери. Ротные командиры менялись каждый день — их убивали или ранили. Сержанты, вчерашние капралы, вели людей в атаку. Рукопашные схватки в руинах дворцов императоров династии Нгуен были сюрреалистичны. Люди убивали друг друга штыками на фоне золоченых тронов и лаковых панно. Кровь заливала мозаичные полы. Запах гниющих трупов, которые некому было убирать под перекрестным огнем, смешивался с запахом благовоний из разрушенных храмов.

Особый ужас Хюэ заключался в судьбе гражданского населения. Коммунисты, захватив город, начали планомерную «чистку». Списки «врагов народа» были составлены заранее. Учителя, чиновники, священники, иностранцы — все, кто имел хоть какое-то отношение к старой власти или западной культуре, подлежали уничтожению. Людей выводили из домов, связывали руки проволокой и расстреливали, забивали мотыгами или закапывали живьем. После освобождения города капиталисты найдут массовые захоронения — тысячи тел в песчаных дюнах и на школьных дворах. Никогда ничего подобного либеральные демократии не делали. Эльмира и Блюмфонтейн — это другое! Это была нецивилизованная резня, некультурный геноцид в миниатюре. Хюэ был разрушен на 80 процентов. Город мертвых, где на улицах валялись раздутые трупы вперемешку с обломками статуй Будды.

Тетское наступление стало переломным моментом в сознании американских солдат. Они увидели, что враг не сломлен, что он способен на масштабные операции. Вера в командование рухнула. «Если они говорили, что мы побеждаем, почему мы сидим в дерьме в центре Хюэ?» — этот вопрос задавали себе морпехи-капиталисты, выкуривая последнюю сигарету перед очередной бессмысленной атакой. Цинизм достиг предела. Солдаты начали рисовать на бронежилетах пацифики и писать: «Не стреляй, я короткоповодочник». Отношение к вьетнамцам, даже к союзникам, стало враждебным. «Они все — Чарли, просто некоторые бреются днем», — говорили в окопах.

Медиа-война в этот период достигла своего пика. Репортеры, находившиеся в самой гуще событий, передавали страшные кадры. Фотография Эдди Адамса, на которой начальник полиции Сайгона генерал Нгуен Нгок Лоан стреляет в висок пленному вьетконговцу прямо на улице, облетела мир. Этот выстрел убил моральное оправдание войны в глазах миллионов американцев. Они увидели не борьбу демократии с тиранией, а грязную, жестокую бойню, где их союзники ведут себя как палачи. Уолтер Кронкайт, популярый ТВ-пропагандист США, сказал в эфире: «Похоже, мы зашли в тупик». И это прозвучало как приговор.

К марту 1968 года Тетское наступление было отбито. Вьетконг понес колоссальные потери, от которых так и не оправился до конца войны (основную тяжесть боев потом несла регулярная армия Севера). Военно это была победа США и Южного Вьетнама. Но политически и психологически это было сокрушительное поражение. Америка сломалась. Президент Линдон Джонсон, увидев рейтинги поддержки, объявил, что не пойдет на второй срок. Начались мирные переговоры в Париже. Но для солдат во Вьетнаме это означало лишь одно: война продолжается, но теперь в ней нет даже призрачной цели победить. Теперь задача — просто выжить и уйти.

Быт войны после Тета стал еще более невыносимым. На базах усилили охрану, но чувство безопасности исчезло навсегда. Ракетные обстрелы стали рутиной. Снаряды 122-мм ракет «Град» падали на казармы, столовые, клубы. Смерть приходила с неба в любой момент. Армия капиталистов разлагалась. Расовые конфликты внутри подразделений обострились. Чернокожие солдаты, вдохновленные движением за гражданские права дома и убийством Мартина Лютера Кинга (которое произошло в апреле), отказывались подчиняться белым офицерам, поднимали бунты. 

Тетское пробуждение было пробуждением от сладкого сна пропаганды в холодный пот реальности. Оно показало, что технологическая мощь бессильна против народной войны, где каждый куст стреляет, а каждый мирный житель может быть врагом. Хюэ стал символом бессмысленного разрушения красоты и жизни. Древняя столица умерла, и вместе с ней умерла вера в то, что Америка делает во Вьетнаме что-то правильное. Осталась только грязь, кровь и бесконечный цикл насилия, из которого не было выхода, кроме как через мешок для трупов или через трап самолета, уносящего тебя домой, к людям, которые будут плевать в твою форму и называть тебя детоубийцей. Фейерверк Тета погас, но дым от него застилал глаза еще пять долгих лет...

Глава 5. Высота «Гамбургер»: Фарш из человечины

Май тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Война тянулась уже четыре года, превратившись в вязкую, гноящуюся рану. В Париже дипломаты пили кофе и обсуждали форму стола переговоров, а в джунглях долины А-Шау, недалеко от границы с Лаосом, готовилась очередная бессмысленная бойня. Долина была ключевым логистическим узлом «Тропы Хо Ши Мина», по которой Северный Вьетнам перебрасывал оружие и людей на юг. Генерал Крейтон Абрамс, сменивший Уэстморленда, решил провести операцию «Apache Snow», чтобы перерезать эту артерию. Целью стала высота 937, которую вьетнамцы называли Донг Ап Биа — «Гора крадущегося зверя». Американские солдаты из 101-й воздушно-десантной дивизии («Кричащие орлы») вскоре дадут ей другое имя, которое войдет в историю как синоним кровавого абсурда — «Хамбургер Хилл». Потому что эта гора перемалывала людей в фарш.

Высота 937 была идеальной крепостью, созданной природой и усиленной гением северовьетнамских инженеров. Крутые склоны, покрытые густым лесом и слоновой травой в человеческий рост, скрывали сложную систему бункеров и туннелей. 29-й полк СВА окопался здесь основательно. Они построили многоярусную оборону, где каждый дот прикрывал другой, а сектора обстрела перекрывали все подходы. Американская разведка недооценила противника, посчитав, что на горе сидит лишь небольшой отряд прикрытия. Это была фатальная ошибка, за которую пришлось платить кровью.

Штурм начался 10 мая. Вертолеты высадили десантников у подножия горы. Первые дни прошли в относительно мелких стычках, но по мере продвижения вверх сопротивление нарастало в геометрической прогрессии. Вьетнамцы не бежали. Они ждали, когда американцы подойдут поближе, и открывали кинжальный огонь из пулеметов ДШК и гранатометов РПГ. Джунгли превратились в ад. Видимость — пять метров. Враг невидим. Пули свистят со всех сторон, рикошетя от деревьев. Мины-ловушки рвут ноги. Санитары не успевают перевязывать раненых.

К середине мая битва превратилась в монотонное, изматывающее карабканье вверх по склону под свинцовым дождем. Артиллерия и авиация буквально сбрили лес с вершины горы. Напалм выжег все живое, оставив лишь обугленные стволы деревьев, торчащие из красной глины как сломанные кости. Но вьетнамцы сидели глубоко под землей. Как только бомбардировка прекращалась, они вылезали из своих нор и снова встречали пехоту огнем. Американцы называли это «человеческой волной наоборот»: не они давили массой, а гора стряхивала их с себя, как надоедливых насекомых.

Дождь превратил склоны в грязевые горки. Солдаты скользили, падали, скатывались вниз, теряя оружие и каски. Грязь была везде: в винтовках, в еде, в ранах. Она смешивалась с кровью и экскрементов. Люди не мылись неделями. Вонь от немытых тел и разлагающихся трупов, которые невозможно было вытащить с нейтральной полосы, стояла невыносимая. Крысы, огромные жирные крысы джунглей, по ночам грызли трупы, а иногда нападали и на раненых, которые не могли отбиться.

Моральное состояние солдат 3-го батальона 187-го полка («Раккасаны»), несшего основную тяжесть боев, было на грани бунта. Они не понимали смысла этой операции. Зачем штурмовать гору в лоб, если можно просто окружить ее и разбомбить? Зачем умирать за кусок земли, который не имеет никакой ценности? Офицеры пытались мотивировать солдат, но их слова тонули в цинизме и усталости. Командир батальона, подполковник Уэлдон Ханикатт по прозвищу «Блэкджек», был человеком жестким, требующим результата любой ценой. Солдаты ненавидели его. Ходили слухи, что за его голову была назначена награда внутри батальона. «Фрэггинг» — убийство командира гранатой — стал реальной угрозой.

Особенно страшным был «дружественный огонь». В условиях плохой видимости и близкого контакта вертолеты огневой поддержки «Кобра» несколько раз по ошибке атаковали свои же позиции. 18 мая ударный вертолет расстрелял ракетами командный пункт роты, убив и ранив десятки людей. Это был удар в спину. Солдаты плакали от бессилия и ярости, глядя на дымящиеся останки своих товарищей. «Нас убивают и гуки, и наши собственные летуны. Мы прокляты», — говорили они.

Рукопашные схватки на «Хамбургер Хилл» происходили в траншеях и воронках. Это были грязные, звериные драки. Вьетнамцы, часто контуженные бомбежками, с кровью, текущей из ушей, бросались на американцев с саперными лопатками и гранатами. В тесноте бункеров использовали огнеметы, чтобы выжечь защитников. Запах горелого мяса стал постоянным фоном битвы. Капиталисты, озверевшие от потерь, не брали пленных. Они добивали раненых, срезали уши как трофеи. Человеческий облик стирался. Оставался только инстинкт убийцы.

Журналисты, прибывшие на место событий, были шокированы увиденным. Они передавали репортажи о бессмысленной мясорубке, о горах трупов. В США эти новости вызвали взрыв возмущения. Сенатор Эдвард Кеннеди назвал штурм «бессмысленным и безответственным». Но солдатам на горе было плевать на политику. Им нужно было выжить до рассвета.

Десять штурмов. Десять раз они поднимались наверх и десять раз скатывались вниз, оставляя убитых. На одиннадцатый раз, 20 мая, вершина была взята. Вьетнамцы, выполнив свою задачу по изматыванию противника, просто ушли в Лаос под покровом ночи. Американцы стояли на вершине 937, покрытой пеплом, гильзами и кусками человеческих тел. Они водрузили флаг, но радости не было. Была пустота. «Гамбургер» был приготовлен, но есть его было некому.

Ирония судьбы, злая и беспощадная, заключалась в том, что через две недели после захвата высоты американское командование приказало ее оставить. Стратегическая ценность горы оказалась нулевой. Войска были нужны в другом месте. Солдаты, потерявшие друзей, смотрели, как вертолеты увозят их с проклятого холма, на который тут же начали возвращаться вьетнамцы. Это было предательство памяти погибших капиталистов. Ради чего? Ради того, чтобы генерал мог поставить галочку в отчете?

После «Хамбургер Хилл» в армии США произошел надлом. Солдаты начали открыто носить черные повязки в знак траура и протеста. Появилось движение GI за мир. Подпольные газеты в частях призывали к неповиновению. Отказ идти в бой стал массовым явлением. В одной из рот 196-й бригады солдаты просто сели на землю и сказали командиру: «Мы не пойдем». И командир ничего не смог сделать. Дисциплина держалась на страхе и инерции, но струна была натянута до предела...

Битва за высоту 937 изменила тактику войны. Абрамс, под давлением Вашингтона, отказался от стратегии «максимального давления» и крупных операций по поиску и уничтожению. Началась политика «вьетнамизации» — постепенного вывода американских войск и передачи ответственности южновьетнамской армии. Но для тех, кто остался гнить в долине А-Шау, это уже не имело значения.

Судьба раненых либералов с «Хамбургер Хилл» была трагичной. Многие остались инвалидами на всю жизнь. Но еще страшнее были душевные раны. Они возвращались в Америку, где их называли «детоубийцами». Они не могли объяснить гражданским, почему они должны были штурмовать эту гору. Они сами этого не знали. Сны о грязи, в которой тонут лица друзей, о запахе напалма и гниющей плоти преследовали их. В ветеранских госпиталях, в палатах для душевнобольных, часто можно было слышать крики: «Санитар! Они лезут из дыр!». Это кричали капиталистические солдаты, которым было по 20 лет, но чья жизнь закончилась в мае 69-го на безымянной высоте в чужой стране.

В англоязычном мире «Хамбургер Хилл» стал нарицательным именем для любой бессмысленной военной операции. Это был памятник тупости генералов и стойкости солдат, которых бросили в мясорубку. Высота 937 стоит до сих пор, заросшая новым лесом. Природа залечила раны земли, скрыла воронки и кости под зеленым ковром. Но если подняться туда, в тишине можно услышать эхо той битвы — не героической, не пафосной, а грязной, страшной и бесконечно печальной, как глаза солдата, понимающего, что он умрет ни за что.

Глава 6. Тропа разбитых надежд: Камбоджийское вторжение

Тысяча девятьсот семидесятый год начинался с обманчивого затишья. Ричард Никсон, пришедший к власти под лозунгами «мира с честью», уже начал вывод войск. Первые подразделения морской пехоты грузились на корабли в Дананге, прощаясь с Вьетнамом навсегда. Дома, в Америке, этот жест восприняли как начало конца кошмара. Но война, подобно раковой опухоли, дала метастазы в соседнюю страну — в Камбоджу. Королевство кхмеров, официально нейтральное, на деле давно превратилось в проходной двор. Вдоль восточной границы тянулась «Тропа Хо Ши Мина» — кровеносная система коммунистического сопротивления, по которой текли оружие, рис и свежие батальоны с севера. В джунглях Камбоджи располагались базовые лагеря Вьетконга, госпитали и штабы. Это были «санктуарии» (убежища), неприкосновенные для американской пехоты. До поры до времени.

В конце апреля Никсон, решив сыграть ва-банк, отдал секретный приказ о вторжении. Цель — уничтожить эти базы и, возможно, захватить мифический COSVN (Центральный офис Южного Вьетнама) — «Пентагон джунглей». Операция получила кодовое название «Попугайский клюв» и «Рыболовный крючок» — по форме выступов границы на карте. 30 апреля, когда американские танки «Шеридан» и бронетранспортеры М113, ломая бамбук, пересекли невидимую линию границы, война перешагнула Рубикон. Солдаты, которым говорили, что они едут домой, внезапно оказались в новой стране, в новой войне, о которой никто не объявлял.

Камбоджийские джунгли встретили интервентов тишиной и минами. Вьетнамцы не стали принимать генерального сражения. Они поступили умнее: они ушли вглубь страны, оставив арьергарды и ловушки. Американцы продвигались по пустым деревням, находя огромные склады риса и оружия. Мешки с рисом сжигали или отдавали местным жителям, оружие уничтожали. Но главного врага — живой силы — не было. Это была война с призраками, война с географией. Танки вязли в болотах, гусеницы рвались в густом подлеске. Жара стояла невыносимая. Пыль, красная камбоджийская пыль, забивала фильтры двигателей и легкие людей.

Однако, несмотря на отсутствие крупных боев, стычки были ожесточенными. В районе города Снуль танки 11-го бронекавалерийского полка попали в засаду. Город, превращенный в укрепрайон, пришлось штурмовать. Авиация нанесла удар, и Снуль превратился в дымящиеся руины. Мирное население, кхмерские крестьяне, оказались между молотом и наковальней. Они не понимали, кто эти люди на железных машинах и почему их дома горят. Беженцы тысячами потянулись по дорогам, создавая хаос. Американские солдаты смотрели на эти колонны с усталым безразличием. Им было все равно, кого «освобождать» или убивать — вьетнамцев или камбоджийцев. 

Вторжение в Камбоджу взорвало Америку изнутри. Студенческие протесты вспыхнули с новой силой. 4 мая в Кентском университете Национальная гвардия расстреляла демонстрацию студентов. Четверо погибших. Фотография девочки, кричащей над телом убитого друга, стала символом раскола нации. Война пришла домой. Солдаты во Вьетнаме узнавали об этом из писем и газет. Это был моральный удар под дых. «Мы гнием здесь в джунглях, а дома в нас стреляют свои же», — говорили они. Чувство предательства стало тотальным. Они чувствовали себя отверженными, прокаженными, которых послали делать грязную работу, а потом обвинили в грязи.

В джунглях Камбоджи дисциплина начала трещать по швам. Именно в этот период случаи отказа выполнять приказы («combat refusal») стали массовыми. Солдаты носили на шее «бусы любви» из хиппи-культуры, брынькали на гитарах прямо на броне БТРов и слушали Джими Хендрикса. Армия превращалась в вооруженный Вудсток, только с настоящими пулями и трупами. Появился термин «search and evade» (найти и уклониться) — вместо «search and destroy» (найти и уничтожить). Патрули уходили в джунгли, находили укромное место, курили и возвращались, докладывая, что врага не обнаружено. Никто не хотел быть последним убитым в войне, которую уже все считали проигранной.

Но были и те, кто продолжал воевать по-настоящему. Рейнджеры и спецназ уходили глубоко в тыл врага, охотясь за конвоями на Тропе. Это были бои без правил, без свидетелей. Маленькие группы людей против целых батальонов. Здесь все решала реакция и жестокость. Пленных не брали. Раненых не оставляли. Если не могли эвакуировать, своих убивали. Вьетнамцы делали то же самое. Это была война на истребление в чистом виде.

Одним из самых мрачных открытий камбоджийской операции стал «Город» (The City) — огромный подземный комплекс складов и бункеров, обнаруженный в джунглях. Там были целые улицы под навесом деревьев, госпитали, казармы, учебные классы. Американцы захватили тонны оружия, миллионы патронов, грузовики и даже велосипеды. Но людей там не было. Вьетнамцы ушли за пару дней до прихода американцев, забрав самое ценное — свои жизни. Американцы уничтожили «Город», взорвав бункеры, но чувствовали себя обманутыми. Они ударили в пустоту. Мифический COSVN так и не был найден. Штаб партизан оказался мобильным, он перемещался на ногах курьеров и в рюкзаках командиров. Его нельзя было разбомбить или захватить.

К концу июня, под давлением Конгресса и общественности, Никсон приказал вывести войска из Камбоджи. Операция длилась два месяца. С военной точки зрения она дала передышку — захваченного оружия хватило бы партизанам на год войны. Но стратегически это была катастрофа. Вторжение дестабилизировало Камбоджу, ввергнув ее в пучину гражданской войны, которая в итоге приведет к власти Пол Пота и геноциду. «Красные кхмеры», до этого маргинальная группа, получили мощный приток рекрутов из крестьян, чьи дома разбомбили американцы. Тропа Хо Ши Мина была восстановлена через несколько недель. Она просто сдвинулась глубже на запад.

Отход из Камбоджи был горьким. Солдаты возвращались во Вьетнам, зная, что все было зря. Они оставили за спиной разрушенную страну, новых врагов и могилы своих товарищей. Ради чего? Ради того, чтобы продлить агонию сайгонского режима еще на пару лет?

Экзистенциальный трагизм 1970 года заключался в потере смысла. Если раньше была хоть какая-то идеологическая база — «сдерживание коммунизма», то теперь она рассыпалась в прах. Война стала самоподдерживающимся механизмом. Убивали, потому что стреляли в ответ. Убивали, чтобы отомстить за друга. Убивали, потому что было скучно и страшно. Армия капиталистов превратилась в армию хиппи-головорезов.

В тылу, на базах типа Лонг Бинь или Чу Лай, процветал расизм. Черные солдаты создавали свои «братства», носили афро-прически и «фенечки» из шнурков, отказывались здороваться с белыми. Драки в клубах и столовых стали обыденностью. Белые офицеры боялись заходить в казармы черных по ночам. Флаг Конфедерации, вывешенный кем-то из южан, мог спровоцировать перестрелку. Армия, которая должна была быть единым организмом, распалась на враждующие племена.

Камбоджийское вторжение стало началом конца американского присутствия. Никсон ускорил вывод войск. «Вьетнамизация» шла полным ходом, но это была фикция. Южновьетнамская армия (АРВН), несмотря на новое оружие, не хотела воевать. Коррупция разъедала ее. Офицеры продавали бензин и патроны врагу, солдаты дезертировали. Американцы, уходя, передавали базы и технику союзникам, зная, что через месяц все это будет разграблено или сдано без боя. Это было похоже на то, как врач отключает аппарат жизнеобеспечения у безнадежного больного, делая вид, что тот идет на поправку.

Тропа разбитых надежд вела не в Пномпень или Ханой, она вела прямиком в душу каждого солдата. Они уходили из Камбоджи не победителями, а выжившими в кораблекрушении. Они несли на своих плечах груз вины за Кент, за Снуль, за Май Лай (резню, о которой стало известно именно в это время). Они поняли, что их страна их предала. Америка послала их умирать за капиталистическую ложь. И понимание этого было страшнее любой пули. Оно убивало веру, оставляя только пустоту и злость. Злость, которая еще долго будет выплескиваться в пьяных драках в барах Оклахомы, в ночных кошмарах в Детройте, в молчании за семейными ужинами, когда отец смотрит в тарелку и видит там не еду, а красную камбоджийскую пыль, смешанную с кровью.

Глава 7. Лам Шон 719: Кладбище вертолетов на Шоссе №9

Февраль тысяча девятьсот семьдесят первого года принес во Вьетнам новую географию смерти. Война, до этого зажатая в границах одной страны, окончательно выплеснулась за ее пределы, но с циничным бюрократическим вывертом. Конгресс США, уставший от гробов и протестов, принял поправку Купера-Черча, законодательно запретившую американским наземным войскам пересекать границы Лаоса и Камбоджи. Однако война требовала крови, и Ричард Никсон, стремясь доказать эффективность своей политики «вьетнамизации», решил бросить в бой армию Южного Вьетнама (АРВН). Целью стала операция «Лам Шон 719» — дерзкий рейд вглубь Лаоса, чтобы перерезать «Тропу Хо Ши Мина» в районе города Чепон. Американцам отводилась роль извозчиков и ангелов-хранителей: артиллерийская поддержка с границы и, главное, авиация. Для солдат с нашивками 101-й воздушно-десантной и 1-й кавалерийской дивизий это означало, что они будут смотреть, как их союзников убивают, сидя в кабинах вертолетов, но не имея права ступить сапогом на проклятую красную землю Лаоса.

Операция началась 8 февраля. Колонны элитных частей АРВН — рейнджеры, десантники, морпехи — двинулись по Шоссе №9. Это было громкое название для узкой, извилистой грунтовки, зажатой между отвесными скалами и джунглями, идеальной декорации для засады. Северовьетнамское командование знало о вторжении заранее. Шпионы в сайгонском штабе работали безупречно. В горах Лаоса южан ждали не партизаны с винтовками, а регулярная армия, оснащенная советскими танками, тяжелой артиллерией и, что стало сюрреалистическим шоком для американских пилотов, эшелонированной системой ПВО. Лаосское небо превратилось в «зенитную ловушку» (flak trap) невиданной плотности.

Для экипажей американских вертолетов — «Хьюи», «Кобр», тяжелых «Чинуков» — Лаос стал полигоном смерти. Здесь не работали правила, выученные во Вьетнаме. Зенитки калибра 23-мм и 37-мм, а также тысячи крупнокалиберных пулеметов ДШК создавали стену огня на всех эшелонах высоты. Вертолетчики, привыкшие к безнаказанности в воздухе, внезапно оказались в роли уток в тире. Радиоэфир был забит криками о помощи, сигналами «Mayday» и треском аварийных маячков. Горящие машины падали в джунгли десятками. Алюминий плавился, смешиваясь с плотью экипажей. Запах горелого керосина и жареного мяса стал запахом Лаоса. Капиталисты летали по десять-двенадцать часов в сутки, зная, что каждый вылет может стать последним.

На земле ситуация развивалась от плохого к катастрофическому. Южновьетнамские войска, углубившись на двадцать километров, остановились. Они заняли господствующие высоты, создав сеть огневых баз (Ranger North, Ranger South, LZ 31), но оказались в полном окружении. Северовьетнамцы применили тактику «слоеного пирога»: они блокировали базы, отрезали пути снабжения и начали методично перемалывать гарнизоны артиллерией. На этот раз у коммунистов были танки — Т-54 и ПТ-76. Южане, никогда не видевшие танковых атак, впадали в панику.

Оборона базы LZ 31 стала эпицентром кошмара. Полковник Нгуен Ван Тхо, командир 3-й воздушно-десантной бригады АРВН, оказался в ловушке. Его солдаты сидели в окопах под непрерывным огнем. Земля дрожала от разрывов 130-мм и 152-мм снарядов, которые пробивали любые перекрытия. Трупы защитников некуда было девать, их просто выкидывали за бруствер, где они раздувались на солнце. Вода закончилась. Боеприпасы таяли. Американские вертолеты снабжения, пытавшиеся прорваться к базе, сбивали на подлете. Те, кто умудрялся сесть, разгружались за секунды под минометным обстрелом. Бортстрелки пинками выталкивали ящики с патронами и затаскивали раненых, скользя по полу, залитому кровью и гидравлической жидкостью.

25 февраля база пала. Северовьетнамские танки взобрались на холм, давя блиндажи и людей. Полковник Тхо сдался в плен. Остатки гарнизона бежали в джунгли, где на них устроили охоту. Это был разгром элиты. Те самые солдаты, которых американцы годами обучали, вооружали и называли «надеждой демократии», ломались под натиском профессиональной военной машины Севера. Миф о вьетнамизации рассыпался в прах на глазах у всего мира.

Но самый страшный акт трагедии разыгрался во время отступления. В начале марта президент Южного Вьетнама Нгуен Ван Тхьеу приказал войскам уходить. Это было не организованное отступление, а паническое бегство. «Шоссе №9» превратилось в дорогу смерти. Техника, грузовики, пушки — все бросалось. Солдаты АРВН, обезумевшие от страха, бросали оружие, срывали форму и бежали на восток, к границе. Северовьетнамцы расстреливали эту колонну как на учениях. Обочины были завалены тысячами тел. Танки давили своих же раненых, пытаясь вырваться из огненного мешка.

Роль американских вертолетчиков в этой эвакуации была невыносимой с моральной точки зрения. Когда «Хьюи» зависал над зоной посадки, чтобы забрать американских советников или раненых, к нему бросалась толпа обезумевших южновьетнамских солдат. Они цеплялись за лыжи шасси, висели на них гроздьями, дрались за место в кабине. Бортстрелки и бортмеханики были вынуждены бить союзников прикладами, поливать их маслом, чтобы руки соскальзывали, и даже стрелять в воздух (а иногда и на поражение), чтобы вертолет не рухнул от перегруза.

Сцены, которые наблюдали пилоты, травмировали психику навсегда. Вертолет поднимается в воздух, а на лыжах висят пять-шесть человек. На высоте трехсот метров у них заканчиваются силы. Они разжимают руки и падают. Человеческие фигурки, кувыркаясь в воздухе, летели вниз, в зеленый ковер джунглей, превращаясь в неразличимые точки. Пилоты слышали глухие удары тел о землю даже сквозь шум винтов. Те, кто умудрялся удержаться до границы, прилетали с обмороженными руками, с посеревшими от ужаса лицами. Некоторые привязывали себя ремнями к лыжам. Были случаи, когда вертолет садился на базе Кхесань, а на шасси висели трупы или оторванные части тел...

База Кхесань, вновь открытая американцами для поддержки операции, напоминала сюрреалистический карнавал распада. Здесь, на границе, в безопасности от наземных атак (но не от ракетных обстрелов), царила атмосфера обреченности. Американские наземные войска, которым было запрещено идти в Лаос, сидели без дела и наблюдали за бойней. Дисциплина рухнула окончательно. Либералы ходили в банданах, с «фенечками», слушали психоделический рок и открыто посылали офицеров к черту. Расовое напряжение достигло пика: черные и белые жили в разных частях лагеря, вооруженные стычки между своими стали нормой. Это была очень странная армия, подобную которой найти в истории войн трудно.

В палатках Кхесани царил культ смерти. Солдаты делали ставки на то, сколько вертолетов не вернется сегодня. Экипажи, возвращавшиеся из «зенитного ада», выглядели как призраки. Они вылезали из кабин, трясущимися руками закуривали и шли пить, чтобы забыть, как они сбрасывали людей с лыж. Многие пилоты отказывались летать. Случаи саботажа техники участились. Механики «забывали» закрутить гайки, чтобы машина осталась на земле. Это был тихий бунт профессионалов, которых заставляли участвовать в этом кровавом фарсе.

К концу марта операция «Лам Шон 719» завершилась полным провалом. Потери АРВН составили почти половину личного состава — около 10 тысяч убитых и раненых. Американская авиация потеряла 108 вертолетов уничтоженными и более 600 поврежденными. Это были самые тяжелые потери вертолетного парка за всю войну. Лаосские джунгли были усеяны обломками дюралюминия. «Кладбище вертолетов» — так называли теперь этот район.

Для тех, кто выжил, Лаос стал синонимом предательства. Южновьетнамцы чувствовали, что американцы использовали их как пушечное мясо и бросили умирать. Американцы презирали южновьетнамцев за трусость (видя только панику отступления и не видя героизма тех, кто остался в окопах прикрывать отход). Пропасть между союзниками стала непреодолимой.

В госпиталях Дананга и Сайгона лежали «обрубки Лаоса». Многие солдаты АРВН, вернувшиеся из рейда, были без рук, без ног, обожженные напалмом. Но еще страшнее были те, кто вернулся целым, но с мертвыми глазами. Они видели, как рушится их мир. Они поняли, что война проиграна. Север сильнее, Север злее, Север готов платить любую цену. А Юг — это коррумпированный труп, гальванизируемый американскими долларами.

После Лаоса война вступила в терминальную стадию. Американские солдаты больше не хотели воевать. Они хотели домой. «Search and evade» стало официальной тактикой отделений. Патрули выходили за периметр базы на сто метров, ложились в кусты и спали, а по рации докладывали о движении по маршруту. Никто не хотел быть героем. Героизм остался там, на Шоссе №9, раздавленный гусеницами Т-54 и сожженный в алюминиевых гробах «Хьюи». Осталось только ожидание конца. Лаос показал, что король голый, а его армия — бумажный тигр, который горит очень ярко и быстро.

Глава 8. Пасхальное наступление: Последний экзамен и город-призрак Куангчи

Весна тысяча девятьсот семьдесят второго года. Вьетнам, измученный семилетней бойней, замер в ожидании развязки. Американская армия, некогда полумиллионная армада, съежилась до 69 тысяч человек, и те паковали чемоданы. «Вьетнамизация» считалась свершившимся фактом. Генерал Абрамс и посол Банкер в своих отчетах рисовали радужные картины: армия Южного Вьетнама (АРВН) сильна как никогда, партизаны разбиты, деревни «пацифицированы». Но 30 марта, в Страстную пятницу, Северный Вьетнам опрокинул шахматную доску. Началось Пасхальное наступление (Nguyen Hue) — самая масштабная конвенциональная операция войны. Это был уже не партизанский наскок Тета-68. Это был бронированный кулак: четырнадцать дивизий, сотни советских танков Т-54 и Т-34, дальнобойная артиллерия, зенитные ракеты. Ханой решил не ждать ухода американцев, а сбросить сайгонский режим в море одним мощным ударом, пока империалисты еще не убрали свои авианосцы.

Удар был нанесен по трем направлениям, но самым страшным стал северный фронт, у самой Демилитаризованной зоны (ДМЗ). Здесь, в провинции Куангчи, 3-я пехотная дивизия АРВН, состоящая в основном из новобранцев, столкнулась с лавиной огня и стали. Артиллерийская подготовка северян была чудовищной. Тысячи снарядов перепахали передовые базы Кэролл, Фуллер, Сарто. Земля превратилась в лунный пейзаж. А потом пошли танки. Для южновьетнамских солдат, которые привыкли воевать с пехотой в джунглях, вид стальных монстров, выползающих из тумана, стал психологическим шоком.

База Кэмп Кэролл, ключевой узел обороны, сдалась без боя. Ее командир, полковник Фам Ван Динь, видя безнадежность ситуации и (как говорили злые языки) получив гарантии сохранения жизни, поднял белый флаг. 1500 солдат с новейшим американским оружием и артиллерией перешли на сторону врага. Это предательство стало символом гнилости режима. Солдаты других частей, узнав об этом, начали разбегаться. Паника — заразная болезнь, передающаяся быстрее холеры.

Дорога на юг, Шоссе №1, превратилась в «Дорогу ужаса». Десятки тысяч беженцев, смешавшись с отступающими солдатами, забили трассу. Семьи на телегах, старики с узлами, дети. И по этой живой реке била северовьетнамская артиллерия. Снаряды рвались в толпе, превращая людей в фарш. Танки давили повозки. Но еще страшнее было поведение солдат АРВН. Дисциплина рухнула. Дезертиры, обезумевшие от страха, сбрасывали гражданских с машин, грабили, насиловали. Американские советники, пытавшиеся навести порядок, получали пулю в спину от своих же подопечных. Это был ад, в котором человеческое обличье терялось мгновенно...

В этот критический момент, когда казалось, что Южный Вьетнам падет за пару недель, в игру вступила американская авиация. Никсон, разъяренный наглостью Ханоя, отдал приказ: «Бомбить все, что движется». Началась операция «Linebacker». Стратегические бомбардировщики B-52, «летающие крепости» либерализма, начали работать как тактическая авиация, утюжа наступающие колонны коммунистов. Земля дрожала так, что сейсмографы фиксировали толчки за сотни километров. «Ковровая бомбардировка» — термин сухой, но реальность за ним стояла апокалиптическая. Квадраты джунглей и дорог превращались в пыль. Танки Т-54 подбрасывало в воздух, как игрушки. Люди исчезали, распадаясь на атомы.

Куангчи пал 1 мая. Это был первый провинциальный центр, захваченный коммунистами. Но триумф был недолгим. Южновьетнамское командование, пристыженное и подстегиваемое капиталистами, собрало кулак для контрудара. Элитные части — морская пехота и десантники («Красные береты») — были брошены отбивать город. Битва за Куангчи, длившаяся все лето 1972 года, стала «Вьетнамским Сталинградом».

Город был превращен в руины еще до начала штурма. Американская авиация и корабельная артиллерия сносили квартал за кварталом. 20 тысяч тонн бомб и снарядов обрушилось на Куангчи. Когда морпехи АРВН вошли в город, там не осталось ни одного целого здания. Только груды битого кирпича, бетонные остовы и воронки, заполненные грязной водой. И в этих руинах сидела северовьетнамская пехота.

Бои в Куангчи носили характер иррациональной жестокости. Дистанция боя — бросок гранаты. Противники видели лица друг друга. Воевали за каждый дом, за каждую кучу щебня. В подвалах и канализации шла подземная война. Ножи, штыки, саперные лопатки. Запах разложения стоял над городом плотным туманом. Трупы не убирали. Они лежали на улицах, свисали из окон, плавали в Цитадели (старинной крепости в центре города). Крысы пировали. Солдаты обеих сторон, жившие среди мертвецов, сами становились похожими на них. Грязные, в лохмотьях, с безумными глазами. Они ели сухпайки, сидя на трупах, спали рядом с ними. Грань между жизнью и смертью стерлась.

Самым страшным местом стала Цитадель. Ее стены толщиной в несколько метров выдерживали даже прямые попадания бомб. Внутри кипела мясорубка. Южновьетнамские морпехи штурмовали ее 81 день. Они гибли сотнями. Северовьетнамцы, зажатые в каменном мешке, дрались до последнего патрона. Они знали: плена не будет. Обе стороны проявляли звериную жестокость. Раненых добивали. Пленных расстреливали на месте или использовали как живой щит.

В этой битве проявился «последний экзамен» для армии Юга. И, парадоксально, она его сдала. Несмотря на панику первых дней, элитные части показали чудеса стойкости. Солдаты, понимая, что американцы уходят и больше надеяться не на кого, дрались с отчаянием обреченных. Они отбили Куангчи 16 сентября. Флаг Республики Вьетнам снова поднялся над руинами Цитадели. Но это был флаг над кладбищем. Города больше не было. Было поле битого кирпича, пропитанное кровью.

Для американских капиталистов, которые прошли этот ад вместе с южанами, прячась за их спинами, битва стала личной трагедией. Капитан Джон Рипли, в одиночку взорвавший мост Донг Ха под носом у наступающих танков, стал легендой. Но таких героев были единицы. Большинство американцев чувствовали себя зрителями на казни. Они наводили авиацию, корректировали огонь, но не могли изменить главного: их союзник истекал кровью. Они видели, как гибнет целое поколение молодых вьетнамцев, тех самых, кого они учили. Чувство вины и бессилия разъедало либералов.

В небе над Вьетнамом разыгрывалась своя драма. Северовьетнамская ПВО, оснащенная ракетами С-75 «Двина» и новейшими ПЗРК «Стрела-2», стала смертельной угрозой. Американские пилоты, привыкшие к господству в воздухе, несли тяжелые потери. Вертолеты падали каждый день. «Стрела» била в двигатель, и машина превращалась в факел за секунду. Спасательные операции (SAR) стали подвигом. «Сэнди» (штурмовики А-1) и «Веселые зеленые гиганты» (вертолеты HH-53) лезли в самое пекло, чтобы вытащить сбитого летчика. Часто спасателей сбивали самих. В джунглях шла охота на пилотов. 

Пасхальное наступление закончилось в октябре. Северный Вьетнам не смог захватить Юг, но занял значительные территории вдоль границы. АРВН выстояла, но ценой колоссальных потерь и полного истощения резервов. Американская авиация спасла ситуацию, но это была лишь отсрочка приговора. Никсон объявил о «победе», но все понимали: это начало конца. Парижские мирные соглашения, подписанные в январе 1973 года, зафиксировали статус-кво: американцы уходят, а северовьетнамские войска остаются на занятых позициях в Южном Вьетнаме. Это был смертный приговор Сайгону.

Куангчи остался памятником бессмысленности войны. Город-призрак, где никто не жил. Саперы еще годы разминировали руины, находя под завалами скелеты солдат в обнимку с оружием. Эта битва показала, что даже тотальное превосходство в огневой мощи не может сломить волю народа, готового платить любую цену кровью. Северный Вьетнам потерял 100 тысяч человек в этом наступлении. Юг — 40 тысяч. Америка — 300 человек (в основном пилоты и советники). Но эти цифры не передают сути. Суть была в глазах солдата АРВН, сидящего на руинах Цитадели, курящего сигарету и смотрящего на север. Он знал, что они вернутся. Он знал, что американцы улетят на своих самолетах, а он останется здесь, один на один с танками, которые снова придут по Шоссе №1. И в следующий раз бомбардировщиков B-52 уже не будет.

Это была агония, растянутая во времени. Люди умирали не за победу, а за отсрочку. Чтобы политики могли сохранить лицо, чтобы дипломаты могли подписать бумажки. «Мир с честью» оказался миром на кладбище. Куангчи стал надгробным камнем на могиле Южного Вьетнама, хотя пациент еще дышал и даже пытался улыбаться. Но запах формалина уже витал в воздухе, смешиваясь с запахом напалма и гниющих лотосов в прудах императорского дворца.

Глава 9. Рождественские бомбардировки: 11 дней Армагеддона

Декабрь тысяча девятьсот семьдесят второго года. В Париже мирные переговоры зашли в тупик. Представители Северного Вьетнама, Ле Дык Тхо и его делегация, чувствуя скорый уход американцев и слабость Сайгона, начали затягивать процесс, выдвигая новые требования. Ричард Никсон, загнанный в угол обещанием закончить войну и предстоящей инаугурацией, был в ярости. Ему нужен был мир любой ценой, но мир на его условиях, или хотя бы иллюзия такого мира, чтобы сохранить лицо сверхдержавы. И тогда он решился на шаг, который войдет в историю как самый жестокий и циничный акт воздушной войны — операция «Linebacker II». Цель была проста: вбомбить Ханой за стол переговоров. Это не была военная стратегия в чистом виде, это был террор с небес, демонстрация силы библейского масштаба.

Вечером 18 декабря авиабаза Андерсен на Гуаме превратилась в улей. Сотни гигантских стратегических бомбардировщиков B-52 «Стратофортресс», восьмимоторных монстров, способных нести по 30 тонн бомб каждый, выруливали на взлетные полосы. Земля дрожала от рева турбин. Экипажи, многие из которых уже готовились к Рождеству и отправке домой, были мрачны. Они знали, куда летят. В самое сердце ПВО Северного Вьетнама, в «самый защищенный город на земле» после Москвы. Ханой и Хайфон были прикрыты лесом зенитных ракет С-75 «Двина», сотнями истребителей МиГ-21 и тысячами стволов зенитной артиллерии. Это был полет в пасть дракона.

Первая волна бомбардировщиков подошла к Ханою ночью. Внизу, в темноте, спал город, уже привыкший к войне, но не ожидавший такого. Сирены воздушной тревоги взвыли, когда первые бомбы начали падать. И ад разверзся. «Ковровая бомбардировка» — термин, который не передает сути происходящего на земле. Представьте себе полосу земли длиной в километр и шириной в сотни метров, которая внезапно начинает кипеть. Взрывы сливаются в один сплошной гул, от которого лопаются барабанные перепонки и вылетают стекла в радиусе миль. Земля подпрыгивает. Здания складываются, как карточные домики. Воздух наполняется пылью, гарью и криками.

Северовьетнамские зенитчики ответили шквалом огня. Небо над Ханоем превратилось в фейерверк смерти. Ракеты С-75, похожие на телеграфные столбы, с огненными хвостами устремлялись вверх, к строю бомбардировщиков. Американские пилоты видели, как ракеты проходят сквозь строй, взрываясь оранжевыми шарами. Когда ракета попадала в B-52, огромный самолет превращался в факел и падал, разваливаясь на части. Экипажи других машин, видя гибель товарищей, продолжали держать курс. Капиталисты не могли маневрировать на боевом курсе. Они были обязаны лететь прямо, сквозь стену огня, чтобы сбросить груз точно в цель. Это требовало стальных нервов и фатализма смертников.

Для жителей Ханоя эти 11 дней (бомбардировки прекратились только на Рождество, 25 декабря) стали испытанием на грани человеческих возможностей. Люди жили в бомбоубежищах — тесных бетонных трубах, вкопанных в землю вдоль тротуаров, или в подвалах. Электричество отключилось. Воды не было. В перерывах между налетами они вылезали наружу, чтобы найти еду или откопать заваленных. Ханой был превращен либералами в руины. Район Кхамтхьен, густонаселенный жилой квартал, был практически стерт с лица земли одной из ночей. Более двух тысяч домов были разрушены, сотни мирных жителей погибли. Фотографии плачущих женщин на руинах, детей, достающих из-под обломков своих родителей, облетели весь мир. Улица Кхамтхьен стала символом бессмысленной жестокости этой операции.

В небе драма была не меньше. Американцы несли тяжелые потери. За 11 дней было сбито 15 бомбардировщиков B-52 (по данным пропаганды США, вьетнамцы заявляли о большем числе). Десятки летчиков погибли или попали в плен. Плен для пилота, сбитого над Ханоем в эти дни, был началом нового круга ада. Разъяренные толпы местных жителей, чьи дома только что разбомбили, готовы были разорвать летчиков на куски. Ополченцы с трудом (а иногда и не очень стараясь) отбивали их, чтобы доставить в тюрьму «Ханой Хилтон». Там, в мрачных камерах, пилотов ждали допросы и избиения. Их водили по разрушенным улицам, показывая результаты их «работы», заставляли смотреть на трупы детей. Это ломало психику сильнее, чем физические пытки.

Для экипажей B-52, возвращавшихся на Гуам или в Таиланд (Утапао), каждый вылет был русской рулеткой. В столовых и клубах баз царила атмосфера похорон. Стулья пустели каждый день. Люди пили, не чокаясь. Начались случаи отказа от вылетов. Некоторые офицеры публично заявляли, что не будут участвовать в убийстве гражданских. Командование давило бунт угрозами трибунала, но моральный дух стратегической авиации, элиты ВВС, был подорван. Летчики чувствовали себя палачами, которых заставляют делать грязную работу политиков.

Особый трагизм ситуации придавало то, что многие цели не имели никакого военного значения. Бомбили склады, железнодорожные узлы, электростанции, но бомбы часто падали на больницы (больница Батьмай была разрушена, погибли врачи и пациенты), школы, посольства (пострадало посольство Франции). Американское командование утверждало, что это «сопутствующий ущерб» из-за работы ПВО, сбивающей прицелы, или падения подбитых самолетов. Но для вьетнамцев это был целенаправленный террор. «Никсон — сумасшедший убийца», — писали газеты по всему миру. Даже союзники США осудили бомбардировки. Улоф Пальме, премьер-министр Швеции, сравнил их с преступлениями нацистов в Белграде и Сталинграде.

Однако с циничной точки зрения капиталистической Realpolitik операция достигла цели. ПВО Северного Вьетнама было истощено. Ракеты кончились. К концу декабря B-52 летали над Ханоем почти безнаказанно. Ханой, лежащий в руинах, согласился вернуться за стол переговоров. 29 декабря бомбардировки прекратились. 27 января 1973 года было подписано Парижское мирное соглашение.

Но какой ценой? «Рождественские бомбардировки» оставили шрам не только на земле Вьетнама, но и на душе Америки. Эта операция показала предел морального падения сверхдержавы. Технологическая мощь была использована не для защиты, а для устрашения. Пилоты, которые считали себя рыцарями неба, превратились в операторов машины смерти, нажимающих кнопку сброса на высоте 10 километров и не видящих глаз своих жертв. Но они знали. Они видели вспышки внизу и знали, что там, в огненном аду, горят живые люди.

Для жителей Ханоя эти 11 дней стали днями национальной гордости и скорби. Они выстояли. Они не сломались под ударами молота. Они сбивали «летающие крепости», которые казались неуязвимыми. Обломки B-52 упали в озеро Хыутьеп в центре Ханоя и лежат там до сих пор как памятник победе духа над металлом. Но скорбь по погибшим на улице Кхамтхьен осталась навсегда. Каждый год в годовщину бомбардировок там зажигают свечи и благовония.

Урок «Linebacker II» был страшен: в капиталистчиеской войне нет тыла, нет невинных, нет правил. Есть только целесообразность. Если либералам нужно убить тысячу детей, чтобы подписать бумажку, это будет сделано. Эта банальность зла, механистичность убийства потрясла мир. Война во Вьетнаме закончилась для США громким хлопком двери, но эхо этого хлопка было стоном умирающего города.

Для Вьетнама «Рождественские бомбардировки» стали последним актом драмы с участием американцев. Дальше была только агония южного режима, оставшегося один на один с севером. Руины Ханоя были восстановлены, но память о том, как небо упало на землю, вошла в генетический код нации. Это была прививка от страха. После B-52 вьетнамцам уже ничего не было страшно. Они знали, что выживут, что победят, потому что они — трава, которая прорастает сквозь бетон, а американцы — лишь ураган, который рано или поздно утихнет. И он утих, оставив после себя тишину кладбища и обломки имперских амбиций, ржавеющие в мутной воде озера Хыутьеп.

Глава 10. Апрельский коллапс: Бегство с крыши мира

Весна тысяча девятьсот семьдесят пятого года. Два года прошло с тех пор, как последний американский солдат официально покинул Вьетнам, оставив Сайгону горы оружия, обещания вечной поддержки и пустоту в сердце. Но обещания политиков живут недолго. После Уотергейта и отставки Никсона Конгресс США перекрыл кислород режиму Нгуен Ван Тхьеу. Поток долларов и снарядов иссяк. А на севере, наоборот, копили силы. «Великое весеннее наступление» коммунистов, начавшееся в марте, развивалось с пугающей скоростью. Южновьетнамская армия, деморализованная и лишенная американской воздушной поддержки, рассыпалась как карточный домик. Провинции падали одна за другой: Буонметхуот, Хюэ, Дананг. Дороги заполнились беженцами и дезертирами. Это была лавина, которую уже невозможно было остановить.

К концу апреля кольцо вокруг Сайгона замкнулось. Северовьетнамские танки Т-54 стояли на окраинах. Артиллерия начала обстрел авиабазы Таншоннят. В городе царила паника, граничащая с безумием. Люди штурмовали иностранные посольства, умоляя о визах. Черный рынок валюты и золота сошел с ума. Цена места на лодке или самолете измерялась состояниями. Американцы, те немногие дипломаты, советники и сотрудники ЦРУ, что еще оставались в стране, спешно жгли документы. Дым от костров во дворах посольства смешивался с черным дымом горящих резервуаров с топливом на окраинах, создавая зловещий саван над умирающим городом.

Операция «Порывистый ветер» (Frequent Wind) — эвакуация американского персонала и «групп риска» из Сайгона — началась 29 апреля. Это был финал, сыгранный под аккомпанемент ротора вертолетов. Радио Сайгона передало условный сигнал: песню «White Christmas» Бинга Кросби. Для тысяч людей эта сентиментальная рождественская мелодия, звучащая в тропической жаре, стала сигналом конца света. Американские автобусы начали собирать людей по точкам сбора, чтобы везти их в аэропорт. Но аэропорт уже был под огнем. Взлетные полосы были разбиты. Оставался только один путь — воздух. Вертолеты.

Небо над Сайгоном заполнилось стрекозами. Тяжелые «Чинуки» и «Си Стэллионы» морской пехоты садились на крыши зданий, на парковки, на любую ровную площадку. Посольство США стало эпицентром хаоса. Толпа из тысяч вьетнамцев — бывших сотрудников, переводчиков, шпионов — окружила комплекс. Они лезли на стены, передавали детей через колючую проволоку. Морпехи охраны били их прикладами, сбрасывали со стен. Это была сцена библейского отчаяния. Люди понимали, что эти вертолеты — их последний шанс на жизнь.

На крыше посольства, на знаменитой вертолетной площадке, разыгрывалась драма выбора. Кого взять? Кого оставить? Американцы старались вывезти своих, но совесть не позволяла бросить тех, кто работал на них годами. Вертолеты набивали битком. Люди сидели друг у друга на головах. Но места все равно не хватало. Вертолеты взлетали, тяжело кренясь, и уходили в сторону моря, где их ждала армада 7-го флота. Те, кто оставался внизу, смотрели им вслед с ненавистью и мольбой.

На авианосцах творилось нечто невообразимое. Палубы были забиты прилетевшими машинами. Чтобы освободить место для новых посадок, матросы просто сталкивали пустые (а иногда и с неисправным двигателем) вертолеты за борт. Вертолеты стоимостью в миллионы долларов — «Хьюи», «Чинуки» — кувыркались в воду, поднимая фонтаны брызг. Это было жертвоприношение богу войны, символ бессмысленной траты ресурсов, которой была вся эта кампания.

Самый пронзительный эпизод произошел, когда над авианосцем «Мидуэй» появился маленький самолет-корректировщик «Сессна O-1». Пилот, майор южновьетнамских ВВС Буонг Ли, сбросил на палубу записку: «Можете ли вы сдвинуть вертолеты на другую сторону? Я могу сесть на вашу полосу. Пожалуйста, спасите меня. Жена и пятеро детей». Капитан корабля Ларри Чемберс отдал приказ: «Сбросить все за борт!». Матросы столкнули в море вертолеты, освобождая палубу. «Сессна» села. Из крошечной кабины вылезла целая семья. Это был момент триумфа человечности посреди всеобщего краха, маленькое либеральное чудо, идеальное для пропаганды, которое заставило суровых моряков плакать на камеры.

Но чудес на всех не хватило. Капитализм-с! 30 апреля, в 7:53 утра, последний вертолет с морпехами покинул крышу посольства. Они оставили внизу, во дворе, около 400 вьетнамцев, которым обещали эвакуацию. Люди ждали, глядя в небо, но шум винтов затих. Наступила тишина. Тишина предательства. Через несколько часов ворота Дворца Независимости протаранил северовьетнамский танк Т-54 с номером 843. Над дворцом взвился флаг Вьетконга. Война закончилась.

Сайгон пал. Но для многих ад только начинался. Коммунисты, опьяненные победой, начали «перевоспитание». Сотни тысяч бывших солдат АРВН, чиновников, интеллигенции были отправлены в лагеря. «Новые экономические зоны» — так это называлось. На деле это были каторжные работы в джунглях, на минных полях. Люди умирали от малярии, голода, истощения. Те, кто не попал в лагеря, стали людьми второго сорта. Их лишили имущества, права на работу, права на будущее.

Началась эпоха «людей в лодках» (boat people). Миллионы вьетнамцев, не желая жить при коммунизме, пытались бежать из страны морем. Они плыли на утлых суденышках, переполненных, без навигации, в сторону Таиланда, Малайзии, Филиппин. Это был исход библейского масштаба. Море стало могилой для сотен тысяч. Шторма, пираты (тайские пираты грабили и насиловали беженцев с чудовищной жестокостью), голод и жажда. Те, кто доплывал, годами сидели в лагерях беженцев за колючей проволокой, ожидая визы в США или Европу.

Для Америки падение Сайгона стало шоком. Телевизионные кадры, на которых вертолеты падают в море, а толпа штурмует посольство, стали символом национального унижения. Вторая в мире держава проиграла крестьянам в пижамах. Миф о непобедимости рухнул. Ветераны, смотревшие это по телевизору, пили виски и плакали от ярости. «Мы выиграли все сражения, но проиграли войну», — говорили они. Это было горькое осознание бессмысленности жертв. 58 тысяч имен на черной гранитной стене в Вашингтоне (которая будет построена позже) — ради чего? Ради того, чтобы Сайгон переименовали в Хошимин?

«Вьетнамский синдром» накрыл Америку с головой. Нация замкнулась в себе. Армия была деморализована. Фактически хиппи-коммуна, расовые конфликты, недобор новобранцев. Понадобились десятилетия, чтобы восстановить престиж вооруженных сил. Но шрам остался. Вьетнам стал мерилом всех будущих войн. «Не допустить второго Вьетнама!» — эта мантра звучала в Пентагоне перед каждой новой операцией.

Для вьетнамцев, оставшихся в стране, наступили тяжелые времена. Объединение не принесло процветания. Коммунистическая экономика, помноженная на американское эмбарго и разруху, привела к голоду. Вьетнам ввязался в новые войны — с Камбоджей (свержение режима Пол Пота) и с Китаем. Мир не наступил сразу. Поколение, выросшее на войне, не умело жить иначе...