Спекулятивный реализм и критика корреляционизма

Глава первая: Кризис корреляции и возникновение спекулятивного реализма

Документальное изложение интеллектуальной траектории, известной под именем спекулятивного реализма, требует обращения к состоянию континентальной философии на рубеже двадцатого и двадцать первого столетий. В этот период господствующее положение занимали традиции, укорененные в феноменологии, постструктурализме, герменевтике и различных формах посткантианского критицизма. Объединяющим элементом этих школ выступал тезис о фундаментальной опосредованности человеческого доступа к миру языком, историчностью, социальными структурами или трансцендентальными условиями опыта. Философское рассмотрение реальности как существующей независимо от человеческого познания подвергалось систематическому подозрению; любая претензия на постижение мира вне его данности сознанию объявлялась наивной или идеологически скомпрометированной.

В рамках этой парадигмы именно конечность человеческого познания становилась отправной точкой философствования. Кантовское наследие, пропущенное через феноменологическую редукцию и последующие деконструктивные процедуры, привело к ситуации, которую один из ключевых участников описываемых событий, Кантен Мейясу, обозначил термином «корреляционизм». Под этим понятием понимается доктрина, согласно которой мы имеем доступ исключительно к корреляции между мышлением и бытием, но никогда не можем достичь мыслимого бытия, которое существовало бы само по себе, в отрыве от своей данности познающему субъекту. Корреляционизм, в этой диагностике, не является уделом какой-либо одной философской школы; он пронизывает как феноменологическую традицию, для которой интенциональность сознания всегда уже направлена на конституируемые ею предметы, так и постструктуралистские течения, где языковые структуры или дискурсивные практики предшествуют любому возможному референтному высказыванию.

Спекулятивный реализм формируется как прямая реакция на эту интеллектуальную гегемонию корреляционизма. Обозначение возникло в ходе одноименной конференции, состоявшейся в лондонском Голдсмитс-колледже в 2007 году, где выступили четверо мыслителей, чьи имена впоследствии стали ассоциироваться с движением: Кантен Мейясу, Рэй Брассье, Иэн Гамильтон Грант и Грэм Харман. Несмотря на общую направленность против корреляционистской парадигмы, эти участники представляли глубоко различные, подчас несовместимые философские проекты. Объединяющим мотивом выступал отказ от того, что воспринималось как антропоцентрическое замыкание философии на проблематике субъективности, языка и конечности. Однако понимание того, что должно прийти на место корреляционизма, радикально расходилось.

Фундаментальный вызов, брошенный корреляционизму, основывался на утверждении возможности мышления, направленного на реальность, данную вне всякой данности сознанию. Для этого необходимо было продемонстрировать, что корреляционистский круг может быть разорван или, по крайней мере, что сама структура корреляции не является незыблемой аксиомой философского дискурса. Ключевой стратегией, предложенной Мейясу, стало обращение к тому, что он назвал «архаикой» — к высказываниям о реальности, которая предшествует появлению сознания и человеческого рода. Науки, особенно геология, космология и эволюционная биология, производят утверждения о событиях, имевших место за миллиарды лет до возникновения человеческого познания: о формировании Земли, о Большом взрыве, о динозаврах, никогда не наблюдавшихся ни одним живым существом. Корреляционизм, чтобы сохранить свою непротиворечивость, вынужден интерпретировать подобные высказывания либо как корреляты современного научного сознания, либо как конструкции, не имеющие достоверного референта вне акта познания. Такая интерпретация, однако, приводит к парадоксальному следствию: корреляционизм оказывается неспособен адекватно осмыслить тот факт, что наука производит утверждения о прошлом, данном до всякого опыта.

В этом пункте спекулятивный реализм обнаруживает свою двойную направленность. С одной стороны, он стремится к восстановлению онтологии в правах — к созданию философского дискурса, способного рассуждать о реальности самой по себе, независимо от ее явленности субъекту. С другой стороны, он настаивает на необходимости переосмысления отношений между философией и науками. В посткантианской традиции философия часто присваивала себе роль законодательницы по отношению к частнонаучному знанию, устанавливая трансцендентальные границы возможного опыта. Спекулятивный реализм, напротив, видит в науках ресурс для преодоления корреляционистской замкнутости, источник утверждений о реальности, которые не могут быть редуцированы к явленности сознанию.

Критика корреляционизма принимает различные формы у четырех основных участников движения. Для Брассье, чья работа глубоко укоренена в материалистической традиции, корреляционизм представляет собой форму корреляционного идеализма, который систематически уклоняется от радикальной случайности, присущей материальной реальности. Брассье обращается к идее не-корреляционной реальности, которая может быть постигнута через математическую формализацию, поскольку математика, в его интерпретации, предоставляет доступ к первичным качествам материи, независимым от чувственного восприятия. Его проект, получивший название трансцендентального нигилизма, направлен на демонстрацию того, что реальность фундаментально безосновна и безразлична к человеческому существованию, и что именно это безразличие должно стать исходным пунктом философского мышления.

Грант развивает направление, которое он именует спекулятивным реализмом в строгом смысле, опираясь на шеллингианскую традицию натурфилософии. Для Гранта проблема корреляционизма заключается в том, что он не способен помыслить природу как активное, продуктивное начало, предшествующее субъективности. Опираясь на работы Шеллинга и на достижения современной физики, Грант разрабатывает концепцию природы как автономной сферы, обладающей собственной продуктивностью, не сводимой к деятельности субъекта. Природа в этом понимании есть не коррелят познания, но непрерывное становление, разворачивающееся до и помимо всякой рефлексии. Философия, с этой точки зрения, должна не конституировать природу через акты субъекта, но, напротив, понять субъективность как поздний продукт природных процессов.

Харман представляет специфическую версию спекулятивного реализма, связанную с развитием объектно-ориентированной онтологии. Для Хармана критика корреляционизма означает отказ от привилегированного положения человека в философском дискурсе, но также и отказ от привилегированного положения языка, текста, власти, дискурса или любого другого единичного принципа. Его проект предполагает онтологию, в которой все объекты — от кварков до галактик, от стульев до вымышленных персонажей — обладают равным онтологическим статусом и фундаментально ускользают от любых попыток их полного постижения. Корреляционизм, в этой перспективе, является лишь частным случаем более общей проблемы философии, которая постоянно стремится редуцировать объекты к их отношениям с чем-то иным, будь то познающий субъект, окружающий контекст или составляющие части. Задачей философии объявляется мышление объектов как автономных, неисчерпаемых никакими своими проявлениями и отношениями.

Мейясу, чья работа «После конечности» (2006) часто рассматривается как программный текст спекулятивного реализма, предлагает наиболее радикальную версию разрыва с корреляционизмом. Его стратегия заключается не в том, чтобы утверждать возможность непосредственного доступа к вещи в себе, но в том, чтобы показать, что корреляционистский аргумент самопротиворечив и ведет к несостоятельным следствиям. Мейясу вводит различие между корреляционизмом «сильным» и «слабым». Слабый корреляционизм, представленный, например, кантовским трансцендентальным идеализмом, утверждает, что мы не можем знать вещи в себе, но допускает их существование как предельного понятия. Сильный корреляционизм, характерный для феноменологии и постструктурализма, отрицает даже возможность осмысленного утверждения о вещи в себе, объявляя само это понятие бессмысленным. Мейясу демонстрирует, что сильный корреляционизм неизбежно впадает в противоречие, поскольку для того, чтобы утверждать недоступность вещи в себе, он должен каким-то образом удерживать различие между явлением и вещью, что подрывает его собственную позицию.

Центральным концептом философии Мейясу становится «спекулятивный материализм» — термин, который он предпочитает спекулятивному реализму, поскольку он указывает на возможность мышления, направленного на материю как на абсолютное, не коррелирующее с субъектом. Ключевым инструментом такого мышления выступает математика, а именно способность математического дискурса формулировать утверждения о реальности, которые претендуют на истинность независимо от чувственной интуиции. Мейясу развивает концепцию «примордиальной» достоверности математики, которая позволяет мыслить мир, данный до всякого опыта, — архаику. Однако этот архаический мир не есть мир устойчивых субстанций или необходимых законов; напротив, радикальный вывод, который делает Мейясу, состоит в том, что абсолютное, к которому мы получаем доступ через математическую формализацию, есть абсолютная случайность. Единственная абсолютная необходимость — это необходимость случайности. Мир подчиняется не неизменным законам, но хаосмосу, где физические законы сами являются контингентными и могут в любой момент измениться.

Это положение приводит Мейясу к переосмыслению всей традиции философского рационазма. В отличие от классического рационализма, полагавшего необходимым порядок бытия, соответствующий порядку разума, спекулятивный материализм утверждает, что разум способен постичь радикальную контингентность мира именно потому, что он не связан с необходимостью. Математическая достоверность, в этом контексте, оказывается достоверностью не необходимости, но возможности формально мыслить то, что не дано в опыте. Таким образом, Мейясу предлагает реабилитацию спекулятивной философии, которая, в отличие от своих догматических предшественниц, исходит не из утверждения необходимого порядка бытия, но из утверждения абсолютной контингентности.

Для всех участников спекулятивного реализма характерно не только отрицательное движение от корреляционизма, но и положительное усилие по конструированию новых онтологических моделей. В этом заключается их принципиальное отличие от постмодернистских стратегий, которые часто ограничивались деконструкцией традиционных метафизических понятий, не предлагая взамен позитивных онтологических утверждений. Спекулятивный реализм, напротив, стремится к созданию систематической философии, способной конкурировать с корреляционистскими парадигмами на их собственном поле — поле строгости, аргументации и систематичности.

Вместе с тем, уже на этом этапе формирования движения обнаруживаются внутренние напряжения, которые впоследствии приведут к его фрагментации. Наиболее существенное расхождение проходит между теми, кто, подобно Брассье и Гранту, развивает версии материализма, укорененные в научном знании, и теми, кто, подобно Харману, предлагает объектно-ориентированную онтологию, претендующую на равноценное рассмотрение всех объектов, включая социальные, эстетические и виртуальные сущности. Кроме того, Мейясу занимает особую позицию, настаивая на примате математического доступа к реальности и на радикальной контингентности, тогда как для Хармана случайность не является фундаментальным принципом, а необходимость не исключается. Брассье, в свою очередь, критикует как хармановскую объектно-ориентированную онтологию за недостаточный материализм, так и мейясуанскую версию спекулятивного материализма за сохранение элементов корреляционистского мышления.

Глава вторая: Расхождения и полемика — онтология без корреляции

После первоначального оформления спекулятивного реализма как полемического движения, направленного против гегемонии корреляционизма, внутренняя динамика четырех ключевых проектов быстро обнажила фундаментальные расхождения в понимании того, как именно следует преодолевать корреляционистскую парадигму. Эти расхождения не являлись периферийными; они касались исходных онтологических и методологических установок, что в конечном счете привело к разделению движения на несколько автономных философских направлений. Вместо единой программы возникло поле напряженной конкуренции, где каждый из участников стремился продемонстрировать несостоятельность альтернативных версий спекулятивного реализма и последовательность собственной позиции.

Наиболее отчетливо это размежевание проявилось в различном отношении к науке, к наследию Канта и к вопросу о том, что именно должно стать предметом спекулятивной философии. Если для Мейясу математика выступала привилегированным средством доступа к архаической реальности, данной до всякого опыта, то для Хармана подобная стратегия сохраняла недопустимую зависимость от корреляционистской схемы. Харман утверждал, что математическое постижение мира, сколь бы абстрактным оно ни было, остается постижением объекта в его отношениях — будь то отношения, фиксируемые физическими уравнениями, или отношения, описываемые математической структурой. Объект же сам по себе, согласно объектно-ориентированной онтологии, ускользает не только от чувственного восприятия, но и от математической формализации. В этом пункте хармановская критика была направлена не столько против корреляционизма как такового, сколько против того, что он считал скрытым редукционизмом, свойственным как феноменологической традиции, так и натуралистическим программам, включая версию Мейясу.

С точки зрения Хармана, любая попытка свести объект к его свойствам, отношениям или проявлениям неизбежно упускает сам объект как нечто, остающееся за пределами всех своих отношений. Это положение, заимствованное из феноменологии Гуссерля и Хайдеггера, но радикально переосмысленное, Харман распространил на все объекты без исключения. Камень, атом, роман, политический режим, вымышленный персонаж — все они, в равной степени, обладают свойством ускользания от любых попыток их полной репрезентации. Корреляция человека и мира оказывается лишь частным случаем более общей онтологической структуры, где любой объект соотносится с любым другим объектом, но ни одно из этих отношений не исчерпывает сущности объектов. Спекулятивная философия, следовательно, должна не стремиться к непосредственному постижению вещи в себе, но разрабатывать концептуальный аппарат, позволяющий мыслить объекты как автономные, несводимые ни к своим частям, ни к своим целостностям, ни к своим отношениям.

Эта позиция вызвала критику со стороны Брассье, который усматривал в объектно-ориентированной онтологии возврат к до-критической метафизике, игнорирующей достижения как кантовского критицизма, так и современных научных представлений о материи. Брассье настаивал на том, что последовательный материализм должен исходить из признания фундаментальной безосновности материальной реальности, которая не нуждается в дополнении объектной автономией в хармановском смысле. Для Брассье объекты суть эпифеномены, производные от более первичных процессов, описываемых физикой и биологией. Философия, утверждал он, должна не умножать онтологические сущности, но редуцировать их к тому, что действительно существует — к материи, понимаемой как чистое становление, лишенное субстанциального единства.

В этом споре о статусе объектов проявилось более глубокое различие в понимании самой задачи спекулятивной философии. Брассье, развивая линию, восходящую к Лукрецию и Спинозе, через Ницше и Алена Бадью, видел цель философии в демонстрации радикальной контингентности всего сущего, включая законы природы и формы существования. Математика, в его интерпретации, предоставляет доступ к этой контингентности, поскольку позволяет мыслить структуры, не зависящие от чувственного опыта. Однако, в отличие от Мейясу, для которого математическая достоверность гарантирует возможность утверждений о пра-бытии, Брассье подчеркивал, что сама математика является исторически обусловленным дискурсом, а ее применение к реальности требует философского обоснования, которое может быть дано только через трансцендентальный аргумент, направленный на демонстрацию невозможности редукции реальности к корреляции.

Особую позицию в этих дебатах занимал Грант, чья работа опиралась на традицию немецкого идеализма, прежде всего на натурфилософию Шеллинга, и на современные версии спекулятивного реализма, разработанные в физике космологии. Для Гранта центральной проблемой корреляционизма была не столько его неспособность помыслить вещь в себе, сколько его неспособность помыслить природу как продуктивное, самодостаточное целое, предшествующее разделению на субъект и объект. Корреляционизм, утверждал Грант, не просто ограничивает познание явлениями; он онтологически обедняет природу, сводя ее к корреляту человеческого познания. Задача спекулятивного реализма, следовательно, заключается в восстановлении понятия природы как автономной сферы, обладающей собственной историчностью и продуктивностью, не редуцируемой к истории человеческого сознания.

Грантовская версия спекулятивного реализма отличалась от других участников движения также тем, что она сохраняла диалектическую структуру, унаследованную от немецкого идеализма, но наполняла ее новым содержанием, опирающимся на достижения современной физики. Природа в этой интерпретации есть не пассивная материя, ожидающая оформления со стороны субъекта, но активное становление, разворачивающееся через фазы дифференциации и интеграции. Человеческое сознание оказывается не трансцендентальным условием возможности природы, но одним из продуктов природного процесса — продуктом, который, однако, способен рефлексивно вернуться к своему собственному основанию и помыслить его. Этот рефлексивный возврат и есть спекулятивная философия, которая, в отличие от корреляционистских стратегий, не присваивает себе право законодательства над природой, но пытается мыслить природу из нее самой.

Параллельно с этими онтологическими спорами разворачивалась полемика по поводу политических и этических импликаций спекулятивного реализма. Критики движения, как внутри, так и вне его, указывали на то, что отказ от корреляционистской парадигмы сопряжен с риском утраты нормативных оснований для критики социальной несправедливости, угнетения и экологической деструкции. Если философия более не может апеллировать к структурам субъективности, интерсубъективности или дискурсивным практикам как к основаниям этического долженствования, то на чем может быть основано различие между справедливым и несправедливым, допустимым и недопустимым?

В ответ на эту критику представители спекулятивного реализма предлагали различные стратегии. Харман, чья объектно-ориентированная онтология наиболее явно дистанцировалась от политической ангажированности, утверждал, что философия не должна напрямую продуцировать политические программы; ее задача — предоставить онтологический каркас, внутри которого возможно непротиворечивое мышление политического. Более того, сама идея привилегированного положения человека, на котором основываются традиционные этические теории, подвергалась сомнению; в объектно-ориентированной перспективе этика должна быть распространена на все объекты, что открывает возможность для радикальной экологической этики, где природа не рассматривается как ресурс для человеческого использования.

Мейясу, со своей стороны, разрабатывал концепцию «тела человека» как аффективной сущности, способной к справедливости, которая не нуждается в трансцендентальном обосновании. Его работа «Божественность небытия» (не опубликованная в полном объеме в период становления движения, но обсуждавшаяся в контексте спекулятивного реализма) предлагала переосмысление идеи справедливости через призму радикальной контингентности. Если мир лишен необходимого порядка, то любые попытки обосновать несправедливость ссылкой на естественный ход вещей теряют силу; справедливость, напротив, оказывается возможной именно потому, что существующий порядок не является необходимым и может быть изменен. Этот аргумент, однако, подвергался критике за то, что он устанавливает лишь негативное условие возможности справедливости, не предоставляя позитивных нормативных критериев.

Брассье, чей проект получил название трансцендентального нигилизма, занимал наиболее радикальную позицию в этом вопросе. Он утверждал, что философия должна последовательно провести тезис о безразличии реальности к человеческим ценностям, не пытаясь спасти нормативность через онтологические или трансцендентальные уловки. В этом смысле его философия ближе всего подходила к нигилизму в классическом понимании, но нигилизм для Брассье был не диагнозом упадка, а исходным пунктом для мышления, освобожденного от иллюзий о том, что реальность сама по себе несет в себе смысл или ценность. Из этого, однако, не следовало, что политическая и этическая практика становятся невозможными; скорее, они лишаются метафизической поддержки и должны быть поняты как имманентные человеческому миру, не претендующие на абсолютное обоснование.

Грант, напротив, пытался извлечь из своей натурфилософии прямые политические следствия. Природа как продуктивное становление, утверждал он, содержит в себе потенциалы, которые могут быть либо реализованы, либо подавлены. Капитализм, с этой точки зрения, представляет собой форму подавления природной продуктивности, подчиняющей ее логике абстрактного обмена. Экологическая и социальная критика, следовательно, может быть обоснована через апелляцию к потенциальностям, заложенным в самой природе, которые требуют своего раскрытия. Эта позиция, однако, вызывала вопросы о том, не возвращается ли она к натуралистической ошибке, выводя должное из сущего.

Наряду с этими политико-этическими дебатами, вторая фаза развития спекулятивного реализма характеризовалась углубленной рефлексией над методологическими основаниями собственных проектов. Каждый из участников движения был вынужден уточнять, каким образом возможно спекулятивное мышление после критики, осуществленной Кантом, и как избежать возврата к догматической метафизике, которую корреляционизм справедливо критиковал. Мейясу предложил оригинальную стратегию, получившую название «спекулятивный материализм», которая пыталась обойти кантовскую критику, не возвращаясь к догматизму, но и не принимая корреляционистских ограничений. Его ключевым ходом было различение между фактуальностью и фактичностью: корреляционизм, утверждал Мейясу, не может обосновать фактичность корреляции, то есть тот факт, что корреляция имеет место, но могла бы и не иметь. Из этой контингентности самой корреляции выводится возможность мышления того, что находится по ту сторону корреляции, — абсолютного, которое есть не что иное, как абсолютная контингентность.

Харман, со своей стороны, развивал метод, который он называл «аллюзивным» или «индуктивным» доступом к объектам. Поскольку объекты непосредственно не даны, философия должна исходить из следов, которые они оставляют в своих отношениях, и на основе этих следов реконструировать их автономное бытие. Этот метод, заимствованный из феноменологии и эстетики, предполагал, что объекты наиболее явственно проявляют себя не в повседневном утилитарном использовании, но в ситуациях их поломки, неудачи или эстетического созерцания, когда их автономия выступает на первый план. Харман придавал большое значение художественному опыту как способу доступа к реальности объектов, что отличало его позицию от научно ориентированных версий спекулятивного реализма.

Брассье разрабатывал методологию, основанную на радикализации трансцендентального аргумента. Вместо того чтобы искать условия возможности опыта, Брассье предлагал мыслить условия возможности самой реальности, которые, как он утверждал, не совпадают с условиями возможности опыта. Этот поворот, названный им «трансцендентальным материализмом», позволял сохранить трансцендентальный метод, но направить его на постижение материальной реальности, данной вне опыта. Математика, в этой методологии, выступала не как средство прямого доступа к вещам в себе, но как формальный язык, позволяющий мыслить структуры, не зависящие от чувственности.

Грант, в свою очередь, развивал метод спекулятивного конструирования, восходящий к шеллингианской традиции. Философия, согласно Гранту, должна не просто описывать данное или анализировать условия данности, но конструировать понятия, позволяющие мыслить становление природы как целого. Это конструирование не является произвольным, поскольку оно опирается на результаты естественных наук, но и не сводится к их простому обобщению; оно представляет собой спекулятивное развертывание понятий, которые позволяют схватить единство природного процесса.

Эти программы не только конкурировали между собой, но и вступали в сложные отношения взаимной критики, что порождало дополнительные философские новации. Спектр предложенных решений простирался от математического спекулятивного материализма Мейясу через объектно-ориентированную онтологию Хармана и трансцендентальный нигилизм Брассье до натурфилософского спекулятивного реализма Гранта. Каждое из этих направлений продолжало развиваться самостоятельно, порождая собственные школы, последователей и критиков. Внутреннее единство, которое первоначально обеспечивалось общей оппозицией корреляционизму, оказалось утраченным, и на его место пришло осознание того, что сам проект преодоления корреляционизма может быть осуществлен принципиально различными, несовместимыми способами.

Глава третья: Проблемы, критика и перспективы спекулятивного реализма

К середине 2010-х годов спектр философских проектов, объединявшихся под рубрикой спекулятивного реализма, достиг той стадии развития, когда внешняя критика и внутренние противоречия потребовали систематической рефлексии над пределами и возможностями самого движения. То, что начиналось как радикальный вызов корреляционистскому консенсусу, постепенно превратилось в область институционализированных исследований, отмеченную многочисленными конференциями, специализированными журналами, переводными изданиями и устойчивым присутствием в университетских программах. Вместе с институциональным признанием пришло и обостренное внимание к проблемам, которые первоначальная полемическая установка позволяла оставлять в тени.

Наиболее последовательная критика спекулятивного реализма развернулась по нескольким направлениям, каждое из которых высвечивало различные аспекты движения. Первое направление касалось политической философии и этики. Критики, принадлежащие к традициям критической теории, указывали на то, что отказ от корреляционизма, осуществленный спекулятивными реалистами, сопряжен с риском утраты критического потенциала, который обеспечивался именно анализом дискурсивных, социальных и субъективных структур. В ответ на эту критику представители различных версий спекулятивного реализма предлагали аргументы, демонстрирующие, что их онтологические проекты не только не исключают политической философии, но открывают для нее новые возможности. Харман, чья объектно-ориентированная онтология наиболее часто обвинялась в политической нейтральности или даже консерватизме, утверждал, что сама идея привилегированного положения человека, на которой зиждется традиционная политическая философия, должна быть подвергнута сомнению. Политика, с этой точки зрения, не может ограничиваться сферой человеческого; она должна быть распространена на все объекты, что ведет к переосмыслению экологической этики, архитектурной практики и социальных институтов в терминах справедливости по отношению к объектам. 

Более серьезные возражения выдвигались против эпистемологических оснований спекулятивного реализма. Критики из феноменологической и герменевтической традиций настаивали на том, что попытка мыслить реальность вне корреляции с познающим субъектом неизбежно возвращает философию к наивному догматизму, преодоленному уже в кантовской критике. Утверждение о возможности доступа к вещи в себе, каким бы опосредованным математикой или объектной автономией оно ни объявлялось, не может быть обосновано, не впадая в круг: для того чтобы утверждать существование реальности вне корреляции, необходимо уже иметь о ней некоторое знание, которое само предполагает корреляцию. Мейясуанская стратегия, опирающаяся на математическое постижение архаики, подвергалась критике за то, что сама математика является продуктом исторически обусловленной человеческой практики и не может служить мостом к до-человеческой реальности. Брассье, в свою очередь, обвинялся в том, что его трансцендентальный материализм сохраняет структуру корреляции в том самом акте, которым пытается ее преодолеть: условием возможности мышления не-корреляционной реальности оказывается само это мышление, что возвращает к привилегированному положению субъекта.

Особое направление критики касалось статуса научного знания в проектах спекулятивного реализма. Для Мейясу и Брассье наука выступает в качестве привилегированного дискурса, обеспечивающего доступ к реальности самой по себе. Однако критики из области философии науки указывали, что такое понимание науки игнорирует социальные, исторические и инструментальные условия производства научного знания. Наука, с этой точки зрения, не является прозрачным окном в реальность; она сама представляет собой сложную практику, опосредованную техническими приборами, институциональными конвенциями и исторически изменчивыми теоретическими парадигмами. Апелляция к науке как к гаранту доступа к вещи в себе, следовательно, не преодолевает корреляционизм, а лишь заменяет корреляцию с трансцендентальным субъектом корреляцией с научным сообществом.

Грантовская версия спекулятивного реализма, опирающаяся на шеллингианскую натурфилософию, вызывала скептицизм со стороны философов, ориентированных на аналитическую традицию, которые усматривали в ней возврат к умозрительным конструкциям, не поддающимся эмпирической проверке. Вопрос о том, каким образом спекулятивное конструирование природы может быть согласовано с конкретными результатами естественных наук, оставался открытым. Более того, сама идея природы как продуктивного целого, предшествующего разделению на субъект и объект, вызывала подозрения в пантеизме или натуралистической метафизике, игнорирующей различие между нормативными и дескриптивными высказываниями.

Наряду с внешней критикой, внутренние противоречия между различными версиями спекулятивного реализма продолжали углубляться. Харман и Брассье вступили в открытую полемику, в ходе которой каждый обвинял другого в непоследовательности и в сохранении корреляционистских элементов. Брассье утверждал, что объектно-ориентированная онтология (ООО), с ее акцентом на автономию объектов, не может объяснить, каким образом объекты вообще вступают в отношения друг с другом; она оказывается онтологией изолированных монад, чье существование не имеет никаких последствий для мира. Харман, в свою очередь, обвинял Брассье в редукционизме, сводящем все сущее к материальным процессам, что делает невозможным мышление таких объектов, как социальные институты, художественные произведения или математические сущности, которые не могут быть адекватно описаны на языке физики.

Мейясу, первоначально занимавший центральное положение в движении, постепенно дистанцировался от полемики, сосредоточившись на развитии собственного проекта спекулятивного материализма в направлении, все более отдалявшемся от других участников. Его поздние работы, посвященные проблеме божественности и справедливости, вызвали новую волну критики, в которой указывалось на непроясненность связи между математическим доступом к архаике и нормативными импликациями, выводимыми из абсолютной контингентности. Каким образом из утверждения о том, что мир мог бы быть иным, следует, что он должен быть иным? Этот вопрос оставался без удовлетворительного ответа.

Институционализация спекулятивного реализма привела к появлению многочисленных вторичных интерпретаций, которые часто упрощали сложность исходных проектов, сводя их к нескольким легко воспроизводимым тезисам. В популярном дискурсе спекулятивный реализм часто представлялся как движение, утверждающее простое существование реальности вне человеческого познания, что, по мнению критиков, возвращало философию к наивному реализму, давно преодоленному в истории мысли. Эта редукция игнорировала тот факт, что центральным вопросом для всех участников движения был не вопрос существования внешнего мира, но вопрос о возможности философского дискурса, способного мыслить реальность вне корреляции, не впадая при этом в противоречия.

В области экологической философии спекулятивный реализм предложил ресурсы для мышления природы, не сводимой к человеческому проекту или к ресурсу для человеческого использования. Объектно-ориентированная онтология Хармана, с ее акцентом на автономию природных объектов, и натурфилософия Гранта, с ее вниманием к продуктивности природных процессов, были восприняты как альтернатива как антропоцентрическому инструментализму, так и романтическому слиянию человека с природой. Однако критики указывали, что спекулятивный реализм рискует утратить специфику экологической этики, поскольку, уравнивая все объекты в их онтологическом статусе, он делает невозможным различие между теми объектами, которые заслуживают морального внимания, и теми, которые этого не требуют.

Перспективы спекулятивного реализма, как они обрисовывались к концу второго десятилетия двадцать первого века, определялись способностью отдельных проектов ответить на накопленные критические возражения, не утрачивая при этом своей исходной интуиции о возможности мышления вне корреляции. Наиболее продуктивные линии развития включали: уточнение статуса математического познания в его отношении к чувственному опыту, разработку нормативных теорий, совместимых с онтологическими утверждениями спекулятивного реализма, и углубленное взаимодействие с конкретными науками, выходящее за рамки простой апелляции к их авторитету.

Судьба спекулятивного реализма как единого движения оказалась связана с тем парадоксом, что его первоначальное единство обеспечивалось общим противником — корреляционизмом, и с ослаблением полемического накала это единство неизбежно распалось. То, что осталось, представляет собой не столько движение, сколько поле философских исследований, внутри которого продолжают развиваться несколько автономных традиций, каждая со своей проблематикой, методологией и кругом последователей. Объектно-ориентированная онтология Хармана обрела устойчивое присутствие в эстетике, архитектурной теории и дизайне. Спекулятивный материализм Мейясу продолжает развиваться в тесной связи с философией математики и метафизикой. Трансцендентальный нигилизм Брассье оказал влияние на континентальную философию науки и материализм. Натурфилософия Гранта нашла отклик в экологической мысли и философии природы.

В этом многообразии спекулятивный реализм продемонстрировал способность континентальной философии к самообновлению через возвращение к онтологической проблематике, которая долгое время считалась закрытой после кантовской критики. Возможно, наиболее значительным вкладом движения стало не столько предложенное им решение проблемы корреляции, сколько само возобновление спекулятивного вопрошания, настаивание на том, что философия имеет право и обязанность мыслить реальность в ее независимости от человеческого познания. Это настаивание, независимо от того, насколько успешными окажутся конкретные онтологические проекты, изменило конфигурацию континентальной философии, открыв пространство для дискуссий, которые прежде были маргинализированы как архаичные или догматические. В этом смысле история спекулятивного реализма представляет собой не просто эпизод в интеллектуальной жизни начала двадцать первого века, но симптом более широкого сдвига в понимании задач философии, которая вновь обращается к вопросам о бытии, реальности и месте человека в мире, не принимая априорных ограничений, налагаемых корреляционистской парадигмой.