Элиаде, унылый шарлатан

Глава I: Духовный турист, или Как превратить провал в диссертацию

Всякая цивилизация, прежде чем окончательно сгнить, порождает своих ученых-гробовщиков. Это особый тип людей, которые не творят мифы, но препарируют их; не поклоняются богам, но каталогизируют их; не живут в священном, но пишут о нем монографии, получая за это жалование. И двадцатый век, мой век, век, которому я дал Закон Воли, явил миру самый совершенный, самый утонченный и самый академически респектабельный образец такого интеллектуального некрофила. Его звали Мирча Элиаде.

Он выполз на свет в Румынии, этой провинции на задворках Европы, в стране, где фольклор еще не успел окончательно умереть и продолжал испускать сладковатый трупный запах, который так привлекает определенного рода интеллектуалов. С самого детства он был не мальчиком, а книгой. Он не жил, он читал. Он не играл, он конспектировал. Он был вундеркиндом, но его гений был гением компилятора, архивариуса. Его мозг, как губка, впитывал языки, факты, системы, но в нем не было ни капли огня, способного переплавить все это знание в личную Силу, в оружие, в инструмент творения.

И, как всякий умный юноша, он возмечтал о «другом». Он возмечтал об экзотике, о тайне, о Востоке, об этом вечном Диснейленде для уставших европейских умов. И он отправился в Индию. Но это не было путешествием воина, идущего за Силой, или паломничеством святого, идущего за богом. Это был «творческий отпуск», «научная командировка». Это был духовный туризм с заранее купленным обратным билетом. Он ехал в Индию не для того, чтобы стать йогом, а для того, чтобы изучить йогов. Какая пропасть, какая бездна трусости и самообмана лежит между этими двумя глаголами!

Судьба, эта великая насмешница, решила сыграть с ним злую шутку: она дала ему шанс. Настоящий шанс. Она привела его в Калькутту, в дом одного из крупнейших знатоков индийской философии, пандита Сурендраната Дасгупты. Она посадила его у ног живого носителя традиции, о которой французы только пустословили. Перед ним открылась дверь. Он мог бы отбросить свои европейские костюмы, свои книги, свою гордыню. Он мог бы начать жесточайшую практику, которая ломает тело, перемалывает рассудок и перестраивает само ядро личности. Он мог бы когда-нибудь достичь самадхи, после чего он стал бы видеть вещи такими, какие они есть. Ему больше не нужно было бы искать знания, они были бы вокруг него, буквально во всём. А его жалкое эго, этот статический паразит, просто исчезло бы в вечной божественной благодати.

А что сделал наш Мирча? Он совершил самый постыдный, самый предсказуемый, самый мелкобуржуазный поступок, на который только способен «искатель». Он влюбился. Влюбился, как последний сентиментальный гимназист, в юную дочь своего гуру, в шестнадцатилетнюю Майтрейи. О, какая пошлость! Какая катастрофа! Он, который должен был штурмовать небеса, подчинять своей Воле астральные планы, пробуждать огненного змея Кундалини, вместо этого писал ей стихи, дарил ей цветы, дрожал от ее взгляда и предавался мукам неразделенной (а потом и разделенной, но тайной) любви. Он променял Великое Делание на банальную интрижку. Страсть, которая для Мага есть лишь топливо, лишь инструмент, лишь одна из струн его великой арфы, для него стала цепью, ловушкой, концом пути.

И финал этой мыльной оперы был закономерен. Старый пандит, который, видимо, был не только философом, но и просто отцом, обнаружил эту «священную связь». И он, не вдаваясь в метафизические тонкости, сделал то, что и должен был сделать: он вышвырнул этого европейского ловеласа из своего дома. С позором. С треском. Это был полный, оглушительный, унизительный провал. Он не стал ни ученым, ни любовником, ни, уж конечно, магом. Он оказался просто никем.

Что делает человек Воли после такого провала? Он стискивает зубы, он смеется в лицо судьбе, он превращает яд в лекарство, он удваивает усилия. Что же сделал наш Мирча? Он совершил самый гениальный и самый подлый ход в своей жизни. Он сбежал в ашрам Свами Шивананды в предгорьях Гималаев. Но не для того, чтобы в покаянии, в аскезе, в жесточайшей дисциплине сжечь свою неудачу и возродиться из пепла. Нет! Он поехал туда, чтобы собрать материал.

Он превратил свой личный, постыдный, любовный провал в объект научного исследования. Он, изгнанный из храма, теперь встал у его ворот с блокнотом в руке. Он с холодным любопытством энтомолога наблюдал за настоящими йогами, он записывал их практики, он брал у них интервью. Он был у самого костра, в котором можно было сгореть и стать светом, но он, вместо того чтобы прыгнуть в огонь, стоял в сторонке и прилежно измерял температуру пламени.

И он вернулся в Европу. Но кем? Не просветленным, не сиддхом, не человеком, обретшим власть над собой и миром. Он вернулся профессором. Он привез с собой не знание, а тему для диссертации. Он не стал йогом, он стал крупнейшим в мире специалистом по йоге. Вот он, весь Элиаде, в этом первом, главном поступке. Он был человеком, который всю жизнь будет стоять на пороге Храма, но, подобно Йейтсу, никогда не войдет внутрь. Вместо этого он дотошно опишет архитектуру входа, классифицирует типы дверей, изучит химический состав раствора, скрепляющего камни. Он не просто дезертировал с поля битвы. Он умудрился продать билеты другим на просмотр своего собственного бегства, назвав это «историей религий».

Глава II: Изобретение "священного" и побег в миф

Вернувшись из Индии, этот несостоявшийся йог и незадачливый любовник, наш ученый Мирча, привез с собой не просветление, а товар. И товар этот оказался невероятно ходким на европейском интеллектуальном рынке, изголодавшемся по «духовности». Он привез «эзотерику для профессоров», «мистику для атеистов». Он стал главным импортером Востока, но он импортировал не живого тигра, а лишь его красивую шкуру.

Он начал свою академическую карьеру, и здесь его талант компилятора и систематизатора раскрылся во всей красе. Он обладал уникальной способностью: он мог прочитать тысячу книг, выписать из них десять тысяч цитат и сложить из этого мозаику, которая выглядела как стройная, оригинальная система. Он был не мыслителем, а диджеем: он не создавал свою музыку, он виртуозно сводил чужие треки.

Именно он изобрел и пустил в оборот два главных слова-фетиша для всех гуманитариев двадцатого века: «миф» и «священное». О, какая удобная, какая безопасная терминология! Он не говорил о Боге, о демонах, о реальных, действующих силах. Это было бы слишком пугающе, слишком грандиозно (иерархия Сил в живом Космосе действительно чрезвычайно сложна), слишком не по-сухо-научному (и действительно. все священные тексты написаны языком поэзии, потому что иначе передать высшие смыслы просто невозможно – на 90% человек должен додумать и вообразить всё сам). Он говорил о «структурах мифического сознания», о «проявлениях сакрального». Он превратил живой, опасный, обжигающий опыт в объект для препарирования. Если бы он хоть однажды хотя бы прикоснулся к тому, о чём болтал, он понял бы нелепость и жалкость книжных знаний раз и навсегда.

Он создал свою главную теорию – о «вечном возвращении». Суть ее, в его изложении, проста и утешительна: «архаический человек» (еще один его фетиш) не жил в линейном, историческом времени. Он жил во времени мифическом, циклическом. Каждый его поступок был не уникальным актом, а лишь повторением, ритуальным воспроизведением того, что уже было сделано богами и героями in illo tempore – «в те времена».

Какая блестящая апология безволия! Какое гениальное оправдание для всякого, кто боится сделать шаг в неизвестность! Не нужно ничего творить, не нужно брать на себя ответственность. Достаточно лишь правильно «повторять» архетипы. Эта теория была не описанием прошлого, а диагнозом его собственной души. Это он, Мирча Элиаде, всю жизнь боялся уникального, необратимого, исторического поступка. Это он всю жизнь пытался спрятаться от времени, сбежать в уютный, предсказуемый мир мифа, где все уже когда-то было.

Он написал гору книг: о шаманизме, об алхимии, о мифах. И все они были написаны по одному и тому же лекалу. Он брал самые разные явления из самых разных культур, безжалостно вырывал их из контекста и подгонял под свою схему. Сибирский шаман, индийский йог, средневековый алхимик, австралийский абориген – все они у него оказывались братьями-близнецами, озабоченными одним и тем же: «прорывом в сакральное» и «преодолением профанного времени». Он был похож на повара, который из любых продуктов – будь то рыба, мясо или овощи – готовит одно и то же блюдо, щедро приправляя его своим фирменным соусом из «иерофаний» и «архетипов».

Он был мастером обобщений. Он мог с легкостью говорить о «мировом древе» или «символизме центра», приводя в пример одновременно и скандинавский Иггдрасиль, и гору Меру, и зиккурат в Вавилоне. Это производило огромное впечатление на неподготовленную публику. Но всякий, кто хоть немного разбирался в сути, видел, что это – интеллектуальное шулерство. Он стирал различия, он игнорировал контекст, он приносил в жертву своей красивой схеме живую, противоречивую реальность.

И, конечно же, он написал роман о своем индийском фиаско. Он назвал его «Майтрейи». Это был акт окончательного превращения жизни в литературу. Он не просто пережил унижение – он его эстетизировал, он превратил его в бестселлер. Он описал свою страсть, свою робость, свой позор. Но он описал это так, как будто это был не он, а некий вымышленный персонаж. Это была последняя, самая тонкая форма бегства – бегство от самого себя в свой собственный, литературный образ.

Он стал профессором, знаменитостью, мэтром. Он читал лекции в Сорбонне, в Чикаго. Студенты и аспиранты ловили каждое его слово. Он учил их «понимать» миф, «расшифровывать» символ. Но он не учил их главному: как самому стать мифом, как самому стать символом. Он был Моисеем, который всю жизнь водил свою паству по пустыне академической науки и показывал ей на горизонте Землю Обетованную – «мир сакрального». Но сам он так и не решился пересечь границу. Он был и остался до конца своих дней духовным туристом, который привез из своего путешествия не эликсир бессмертия, а лишь коллекцию безжизненных мёртвых открыток.

Глава III: Профессор в Чикаго и фабрика по производству смыслов

После того как буря Второй мировой войны улеглась, а его родная Румыния погрузилась в трудовые будни коммунизма, наш Мирча, этот вечный беглец, нашел себе новое, самое надежное, самое респектабельное убежище. Он стал профессором в Америке. В Чикагском университете. Он окончательно превратился в то, к чему всегда стремился: в живой, неприкасаемый, всемирно известный академический авторитет.

Он стал Папой – не Римским, конечно, а вселенским Папой всех гуманитариев. Он основал новую дисциплину – историю религий, – и стал ее верховным жрецом. К нему, как в Ватикан, стекались аспиранты со всего мира. Он создал кафедру, он основал журнал, он правил. Его слово было законом.

И что же он проповедовал со своей новой, американской кафедры? Все то же самое. Все ту же старую, добрую, утешительную сказку о «сакральном» и «профанном», о «мифе» и «ритуале». Но теперь она была упакована в новую, блестящую, наукообразную обертку. Он стал настоящим промышленником. Он поставил производство смыслов на конвейер.

Его знаменитая концепция «иерофании» – «проявления священного» – стала универсальной отмычкой, которой его ученики теперь могли вскрывать любую культуру. Камень необычной формы? Это иерофания. Дерево, в которое ударила молния? О, это несомненно иерофания! Ритуальный танец? Это воспроизведение космогонического мифа. Все стало простым, понятным, классифицируемым. Он превратил живую, пугающую, непредсказуемую вселенную религий в аккуратный гербарий, где каждый засушенный цветок лежал на своем месте с разъяснительной латинской этикеткой.

Он был великолепным демагогом. Он мог с легкостью перескакивать от мифов австралийских аборигенов к мистике Мейстера Экхарта, от ритуалов инициации в африканских племенах к символизму Грааля. На лекциях это производило гипнотический эффект. Он жонглировал фактами, именами, языками. Он создавал у своих слушателей иллюзию причастности к великой, всеобъемлющей мудрости. Но это была мудрость кроссворда. Он учил не тому, как быть, а тому, как знать.

И он продолжал писать, разумеется, для графомана это потребность. Его производительность была чудовищной, нечеловеческой. Он строчил монографии, статьи, энциклопедии. Его «История религиозных идей» – это Вавилонская башня эрудиции, грандиозный памятник его способности читать, конспектировать и систематизировать. Но в этой башне не было ни одного окна, выходящего в реальный, живой мир. Это был мир, полностью состоящий из других книг.

Он стал мастером интеллектуального камуфляжа. О своем прошлом во времена правого режима в Европе он, разумеется, помалкивал. Если его припирали к стенке, он не хихикал, включая дурака, как Хайдеггер, и не плакал, закрывая лицо руками, как ранимый Чоран, Элиаде поговорить любил и отвечал многословно с туманной многозначительностью, мол, «всякий человек совершает ошибки, обусловленные его исторической ситуацией». Он снова превращал свой личный, постыдный выбор в объект для безличного, «научного» анализа.

И он продолжал свою двойную жизнь. Днем он был респектабельным профессором, мэтром, столпом академической науки. А по ночам… по ночам он писал свои романы и дневники. И в этих текстах, как подавленный невроз, прорывалось все то, что он так тщательно скрывал. Тоска по юности, по своей индийской любви, по утраченной «магии». Его художественная проза – это крик человека, запертого в библиотеке, который отчаянно хочет вырваться наружу, но не знает как. «Я хотел бы жить во всех историях одновременно», – писал он. Какое точное признание! Он не хотел жить свою жизнь. Он хотел жить чужие, вымышленные, безопасные жизни.

Он стал живым парадоксом. Человек, который больше всех в двадцатом веке писал о «сакральном», сам был, вероятно, самым «профанным» из всех людей – человеком, для которого религия была не огнем, а лишь предметом для изучения. Он был похож на египтолога, который знает все имена богов, все гимны, все ритуалы, но при этом является убежденным атеистом.

Он учил о «ностальгии по раю», но сам построил свой личный, комфортабельный, академический рай здесь, на земле. Рай, в котором не было ни страданий, ни риска, ни страсти. Был лишь кондиционированный воздух университетской библиотеки, уважение коллег, обожание аспирантов и бесконечная, тихая, безопасная работа с текстами. Он не просто сбежал от жизни. Он умудрился получить за это бегство пожизненную профессорскую ставку и мировую славу. И в этом, надо признать, состоял его подлинный, непревзойденный, дьявольский гений.

Глава IV: Смерть архивариуса и наследие для растерянных

Всякая система, доведенная до совершенства, становится тюрьмой. И наш Мирча, этот гениальный архитектор воздушных замков, к концу своей жизни оказался главным узником своей собственной, безупречно выстроенной системы. Он стал иконой, памятником, цитатой из самого себя.

Последние годы он провел, пожиная плоды своего колоссального бумажного труда. Премии, почетные докторские степени, переводы на все языки мира. Он добился всего, о чем только может мечтать профессор. Но за этим фасадом признания скрывалась все та же старая, никуда не девшаяся пустота. Его дневники этого периода – это плач старика, который понимает, что променял жизнь на ее описание. «Вся моя эрудиция, – писал он, – не стоит одного-единственного подлинного мистического опыта». Какое запоздалое, какое бесполезное прозрение!

Он умер в 1986 году, в своем уютном чикагском доме. Конец его был тихим, академическим, лишенным всякой драмы. Не было ни явления ангелов, ни нашествия демонов, которых он так красочно описывал в своих книгах. Был лишь инсульт, больничная палата и угасание. Он, который всю жизнь изучал ритуалы перехода, сам совершил этот последний переход самым банальным, самым «профанным» из всех способов.

Что же он оставил после себя?

Он оставил целую армию учеников, «элиадианцев», которые, как термиты, расползлись по всем университетам мира. Они говорят на его языке, они используют его методы, они продолжают его дело – дело превращения живой религии в мертвую «науку». Они пишут диссертации о «символизме воды», о «структуре мифа творения», но они так же далеки от подлинного опыта, как и их учитель. Он не создал духовной школы. Он создал касту жрецов-атеистов, которые не имеют никакого представления о божественном.

Он оставил после себя горы книг. Эти книги будут стоять на полках всех библиотек мира. Они будут источником академических знаний для всех, кто интересуется религией. Но это знание особого рода. Это знание коллекционера, компилятора текстов с корректными ссылками для диссертаций. Его книги – это справочник по религиям всего мира. Но путеводитель, как известно, это ещё не сама страна. Можно досконально изучить карту, но так и не сделать ни одного шага по реальной земле.

И, самое главное, он оставил после себя великое утешение. Утешение для всех растерянных, дезориентированных, «постсовременных» людей. Он дал им способ говорить о «духовности», не будучи при этом верующими. Он дал им возможность чувствовать себя «причастными к сакральному», не беря на себя никаких обязательств. Он превратил религию в культурный феномен, в предмет для интересной беседы за чашкой кофе. Он сделал ее безопасной, стерильной, респектабельной.

Он был не пророком, а терапевтом. Он не звал в бой, он прописывал успокоительное. И главным ингредиентом этого успокоительного была ностальгия. Ностальгия по утраченному «мифическому сознанию», по «архаическому человеку», по миру, где все было просто, понятно и наполнено смыслом. Он продавал своим читателям билет в прошлое, в выдуманный, идеализированный «золотой век».

В конечном счете, Мирча Элиаде – это самый успешный, самый респектабельный и самый трагический из всех дезертиров двадцатого века. Он был человеком, который подошел к огню так близко, что оставался лишь шаг. Он описал все оттенки пламени, он классифицировал все типы искр. Он сделал все, кроме одного – он так и не решился в него войти. И потому он сам так и не загорелся.

Его наследие – это не факел, который освещает путь. Это огромный, прекрасно каталогизированный архив, в котором хранятся чертежи и описания тысяч потухших факелов. И миллионы людей по всему миру до сих пор приходят в этот архив, чтобы с благоговением потрогать эти холодные, мертвые экспонаты, принимая это прикосновение за подлинный, живой, обжигающий огонь.