Часовщик

Глава первая

Город, в котором Григориус прожил пятьдесят три года, не стоил того, чтобы запоминать его название. Он был просто местом — скоплением камня, дерева и копоти, прилепившимся к излучине реки, которая несла свои мутные воды куда-то к морю. Здесь рождались, работали до ломоты в костях и умирали, так и не увидев ничего, кроме серого неба над головой и грязи под ногами. Григориус знал это и принимал как данность, как принимал тянущую боль в пояснице после долгих часов, проведенных за верстаком.

Он был часовщиком. Не тем умельцем, что создает изящные безделушки для богатых бездельников, а мастером, который возвращал жизнь мертвому механизму. В его мастерской пахло маслом, медью и старой пылью. Стены от пола до потолка занимали полки, уставленные циферблатами. Тысячи циферблатов. Они слепо таращились в комнату своими разметками часов, и Григориусу всегда казалось, что это глаза, которые смотрят, но не видят. Глаза вещей, которые пережили своих хозяев.

Работа была его монастырем. Его убежищем от пустоты.

Пустота поселилась в доме три года назад, когда умер его сын. Не от болезни и не от несчастного случая — от лихорадки, которая выкосила половину квартала. Мальчику было одиннадцать. Он любил сидеть рядом с отцом и наблюдать, как тонкие пинцеты Григориуса танцуют над раскрытым нутром часов, извлекая сломанные пружины, словно хирург, удаляющий больной орган. Сын никогда не шумел, только смотрел широкими глазами, пытаясь понять, как хаос шестеренок превращается в порядок времени.

После его смерти время для Григориуса остановилось. Но мир — жестокий, равнодушный мир — продолжал тикать дальше. Часы в доме шли. Часы клиентов нужно было чинить. Жизнь требовала своего, и он подчинялся, превратившись в автомат, который двигается, пока не кончится завод.

В тот вечер, когда все началось, моросил дождь. Холодный, липкий, он делал темноту за окном еще более непроглядной. Григориус сидел при свете масляной лампы и работал над старинным хронометром. Механизм был капризным, и ему приходилось точить новую ось для балансира. Он уже почти закончил, когда услышал стук.

Сначала он подумал, что это ветер. Ветхая ставня на втором этаже всегда скрипела в непогоду. Но стук повторился — настойчивый, сухой, ритмичный. Три удара. Пауза. Еще три.

Григориус отложил инструмент. В доме, кроме него, никого не было. Стук доносился не от двери, а откуда-то из глубины мастерской. Он поднял лампу и пошел на звук.

Стук вел его между полками с часами. Проходя мимо, он замечал краем глаза, как стрелки дергаются, будто их дергают невидимые пальцы. Тиканье, всегда ровное и успокаивающее, сбилось в нестройный, лихорадочный хор. Казалось, что тысяча механических сердец забилась в аритмии, почуяв приближение хищника.

В самом дальнем углу, где всегда было темно и сыро, стоял старый дубовый шкаф, доставшийся ему от отца. Григориус никогда им не пользовался; створки давно перекосило, и открыть их можно было, только приложив грубую силу. Стук шел оттуда. Изнутри.

Он поставил лампу на пол. Масло в ней плеснулось, и тени на стенах совершили дикий, судорожный танец. Григориус взялся за ручку. Дерево было холодным, как лед, хотя в комнате тлел камин. Он рванул дверцу на себя.

Петли взвизгнули, и из темноты на него пахнуло запахом старого, слежавшегося праха и еще чем-то — сладковатым, тошнотворным, как от подгнивших цветов. Внутри, на пустой полке, лежала шкатулка.

Он не знал, откуда она взялась. Он никогда ее не видел. Она была сделана из материала, который трудно было определить — не дерево, не металл, не кость. Нечто среднее, гладкое на ощупь, но с прожилками, пульсирующими под поверхностью, словно вены. И теплая. Шкатулка была теплой, как живое тело.

На ее поверхности не было видимых швов, только причудливый узор, который, если смотреть на него слишком долго, начинал двигаться, складываясь в геометрические фигуры, которые не должны существовать в трехмерном мире. Узор манил. Он обещал ответы на вопросы, которые Григориус боялся задавать даже самому себе.

— Что ты такое? — прошептал часовщик, и его голос прозвучал как скрип несмазанного колеса.

Шкатулка не ответила. Но он почувствовал, что его пальцы сами тянутся к ней. Кожа на подушечках коснулась теплой поверхности, и в тот же миг тишина взорвалась. Мир вокруг схлопнулся. Исчезла мастерская, исчез дождь за окном, исчезло время. Осталась только тьма и он, и шкатулка, парящая в этой тьме.

А потом пришла боль. Она не была похожа на ту, что он знал — боль от пореза или от удара. Эта боль была абсолютной. Она заполнила каждую клетку его тела, каждую мысль, каждую частицу того, что он считал своей душой. Это была боль потери, боли осознания, что сын никогда не вернется, боли от тысяч бессонных ночей, отравленных горем. Шкатулка вытягивала это наружу, делала боль осязаемой, материальной.

Григориус хотел закричать, но у него не было рта. Хотел вырваться, но у него не было тела. Он был только комком агонии, сжавшимся в центре бесконечности.

И тогда раздался голос...

Он не был громким. Он был тихим, вкрадчивым, как шелест шелка по мраморному полу. Он звучал прямо у него в сознании.

«Ты ищешь покоя», — сказал голос. Это не был вопрос. Это был диагноз.

«Ты ищешь забвения. Ты хочешь, чтобы боль прекратилась. Но боль не прекращается. Она лишь ждет своего часа, чтобы найти новую плоть. Ты можешь отдать ее нам. Всю. Без остатка. И взамен получить нечто большее, чем жалкий покой могилы».

Григориус не мог спросить, кто они. Но голос услышал его немой вопрос.

«Мы — то, что ждет за последней болью. Мы — архитекторы нового чувства. Мы — ответ на вопрос, который ты боялся задать: зачем? Зачем эта мука? Зачем это существование? Мы покажем тебе, что страдание — это не конец. Это дверь».

Перед ним, в темноте, начали проступать очертания. Он видел их не глазами, которых у него не было, а чем-то иным, более глубоким. Они были прекрасны в своей чудовищности. Их плоть была рассечена, и в разрезах сияли геометрические узоры, подобные тем, что он видел на шкатулке. Их кожа была натянута на кости так туго, что, казалось, вот-вот лопнет. Вместо глаз у некоторых были драгоценные камни, вместо ртов — аккуратные вертикальные разрезы. Они висели в пустоте, пронзенные крючьями и цепями, но в их позах не было мучения. Было экстатическое, запредельное блаженство.

— Что я должен сделать? — спросил Григориус, и его голос, наконец, обрел силу.

«Открыть», — был ответ.

Вспышка. Реальность вернулась. Григориус стоял на коленях на холодном полу своей мастерской, сжимая в руках шкатулку. Лампа погасла, но он видел все с пугающей ясностью. Часы на стенах остановились. Все до единого. Стрелки замерли, указывая на одно и то же время. Без пяти двенадцать.

Он посмотрел на шкатулку в своих руках. Теперь он видел ее по-другому. Она не была цельной. Она состояла из множества подвижных частей, пластин, которые можно сдвигать, поворачивать, нажимать. Это был механизм. Самый сложный и совершенный механизм, который он когда-либо видел. Его пальцы, пальцы мастера, десятилетиями игравшие с шестеренками и пружинами, сами нашли нужные выступы. Они знали, что делать, еще до того, как его разум принял решение.

Первый щелчок был подобен удару сердца. За ним последовал второй, третий. Пластины двигались, складываясь в немыслимые комбинации. Воздух вокруг начал леденеть. По стенам побежал иней. И запах. Запах гнили и сладости стал невыносимо сильным, он заполнил легкие, проник в кровь.

Григориус не мог остановиться. Он больше не хотел останавливаться. Перед глазами стояло лицо сына. Он вспомнил, как мальчик улыбнулся ему в последний раз, слабой, измученной лихорадкой улыбкой, и прошептал: «Не уходи, папа...». А он ушел. Он вышел за доктором, а когда вернулся, сын уже перестал дышать. Больше он не уйдет. Никогда.

Последняя пластина встала на место. Шкатулка открылась.

Внутри не было ничего... Только тьма. Но тьма эта была живой, голодной. Она потянулась к нему, как щупальца, как корни, как тысячи тонких, как волос, игл. Они вошли в него через поры, через глаза, через рот. Они проникли в самую сердцевину его существа, туда, где пряталась боль, и начали пить.

Это было освобождение. Это была агония. Это было одно и то же.

В мастерской, среди остановившихся часов, человек по имени Григориус умирал. Но на холодном полу, в луже собственной мочи и крови, рождалось нечто иное. Плоть его плавилась и перестраивалась, подчиняясь воле, пришедшей из открытой шкатулки. Кожа твердела, превращаясь в хитин и воск. Кости ломались и срастались под новыми, чудовищными углами. Глаза закатились, и на их место встали гладкие, черные обсидиановые шары.

Когда процесс завершился, существо, которое раньше было Григориусом, открыло рот, чтобы закричать. Но из разверзшейся бездны, рассекающей лицо от лба до подбородка, не вырвалось ни звука. Только облачко ледяного пара вырвалось наружу, рисуя в воздухе замысловатый, геометрически правильный узор.

Оно поднялось на ноги. Вернее, на то, что теперь было его ногами — вывернутые в обратную сторону суставы, заканчивающиеся длинными, похожими на хирургические скальпели, когтями. Оно оглядело мастерскую. Часы, все до единого, вдруг снова пошли. Они затикали разом, но не в такт. Каждый отбивал свое собственное, безумное время.

Существо подошло к верстаку. Там, в лужице пролитого масла, лежал маленький, недоделанный хронометр. Существо протянуло руку — длинную, неестественно тонкую, с пальцами, состоящими из десяти суставов вместо трех. Оно коснулось механизма, и в тот же миг поняло все.

Время. Боль. Плоть... Все это были лишь шестеренки в одном огромном, бесконечном механизме. Оно посмотрело на свои руки. На коже проступили узоры, точь-в-точь как на шкатулке. 

Вокруг него воздух начал вибрировать. Реальность, тонкая ткань мира, истончалась, готовая порваться. Он поднял шкатулку с пола. Она была закрыта. Снова целая. Снова совершенная. Она ждала следующую руку, следующую душу, готовую обменять свою боль на вечность.

За окном, не переставая, моросил дождь. Но теперь его капли, ударяясь о стекло, звенели, как крошечные колокольчики, выстукивая ритм, который слышал только он. Ритм новой эры. Эры, которая начиналась здесь и сейчас, в этой убогой мастерской, рукой человека, который просто хотел перестать чувствовать боль от потери сына.

Глава вторая

Он не знал, сколько времени провел в мастерской, прислушиваясь к новой геометрии собственного тела. Здесь, в мире, который он покидал, время измерялось ходом светила по небу и боем башенных часов. Но для него время отныне текло иначе — оно сворачивалось в петли, завязывалось узлами, просачивалось сквозь пальцы, как ртуть. Он мог видеть его. Буквально. Когда существо, бывшее Григориусом, смотрело на стенные часы, оно видело не циферблат и стрелки, а тонкую серебристую нить, тянущуюся от механизма в бесконечность. Нить, на которую нанизаны, как бусины, мгновения.

Он протянул руку и коснулся одной из них. Пальцы провалились в вязкое тепло. Он увидел себя со стороны — себя прежнего, сидящего за верстаком три года назад, когда сын был еще жив. Мальчик стоял рядом и что-то говорил, улыбаясь. Григориус-тогдашний улыбнулся в ответ и потрепал его по волосам. Рука существа, коснувшаяся нити времени, дрогнула. Пальцы сжались, пытаясь ухватить это мгновение, удержать, вернуть. Но нить была скользкой, как свежая рана. Она выскользнула, и видение исчезло, оставив после себя лишь привкус пепла и усилившуюся боль в суставах, вывернутых новой природой.

Он понял две вещи. Первое: он может видеть время, но не может его изменить. Оно принадлежит не ему, а тем, кто еще носит плоть, способную стареть и умирать. Второе: память о сыне осталась. Она въелась в него глубже, чем цепи и крючья, которыми наградило его превращение. Она была единственной частицей Григориуса, которую шкатулка не смогла вытравить. Это открытие оказалось страшнее любой пытки.

Существо замерло посреди мастерской, и его новая плоть — хитин, сталь и спекшаяся боль — отражала дрожащий свет одинокой свечи, чудом не погасшей во время трансформации. Оно смотрело на свои руки. Они были совершенны. Каждый сустав, каждый коготь был выточен с ювелирной точностью, подогнан друг к другу так, как Григориус всю жизнь мечтал подгонять шестеренки в самых сложных своих механизмах. Но сейчас эти руки, способные разобрать на части само мироздание, дрожали. Дрожали от бессильной ярости существа, которое обрело вечность, но навсегда потеряло возможность прикоснуться к щеке своего ребенка.

Где-то в городе пробили часы. Один удар. Половина третьего ночи. Или утра. Для него не имело значения. Звук долетел до мастерской искаженным, растянутым, будто его пропустили через толщу воды. Но он услышал в нем нечто большее, чем просто бой. Он услышал голоса. Тысячи голосов, сплетенных в единый хор, — голоса всех, кто в этот самый миг испытывал боль. Кто-то резал палец ножом на кухне. Кто-то терял близкого в лихорадочном бреду. Кто-то умирал под колесами телеги...

Боль была везде. Она пульсировала в стенах домов, сочилась из щелей в полу, капала с крыш вместе с дождем. И теперь он мог не только слышать ее, но и чувствовать ее вкус, ее запах, ее текстуру. Мир предстал перед ним как гигантский, гноящийся организм, каждая клетка которого вибрировала от муки.

И шкатулка, все еще лежащая на полу, откликнулась на эту симфонию. Ее поверхность замерцала, узоры на ней задвигались быстрее, жадно впитывая в себя эманации чужого страдания. Она питалась этим. Она была голодна.

Существо подняло шкатулку. В его руках она казалась легкой, почти невесомой. Но он знал, какова ее истинная тяжесть. Он чувствовал души, которые уже были внутри нее, и души, которым только предстояло войти. Они ждали. Они звали.

— Кто вы? — спросил он, и звук его голоса — скрежет цепей по камню — заставил свечу погаснуть. В наступившей тьме узоры на шкатулке засияли ярче, освещая мастерскую призрачным, болезненным светом.

И ответ пришел. Не голосом, а непосредственным знанием, влитым прямо в сознание. Сенобиты. Они называли себя сенобитами. Каждый был одним и многими. В каждом, объяснило знание, заключены тысячи страданий, тысячи смертей, тысячи моментов чистой, неподдельной боли, которые они переплавили в нечто новое. В чувство, для которого в языках людей не было названия. Это было за пределами экстаза и за пределами агонии. Это было единство с абсолютом через развоплощение плоти.

Существо подошло к окну. Дождь давно кончился, и сквозь грязное стекло пробивался бледный, больной рассвет. Город просыпался. Он видел фигуры людей, спешащих по своим делам, закутанных в плащи, сгорбленных под тяжестью забот. Они были слепы. Они тащили свои тела по земле, как каторжники тащат ядра, прикованные цепями к щиколоткам. Они не знали, что цепи эти можно снять. Что боль, которую они носят в себе, — это не наказание, а ключ.

Он хотел выйти к ним. Хотел крикнуть, растолковать, показать. Но знал, что они увидят лишь чудовище. Они шарахнутся от него, закроют двери, забросают камнями. Люди всегда боятся зеркал, в которых отражается их собственная истинная суть.

Он отвернулся от окна и снова посмотрел на шкатулку. Она ждала. Она всегда будет ждать. Его задача не в том, чтобы проповедовать. Его задача — создавать инструменты. Механизмы, которые помогут другим увидеть.

Взгляд существа упал на верстак. На нем в беспорядке лежали инструменты Григориуса: пинцеты, надфили, маленькие молоточки, лупа, банки с маслом и кислотами. Рядом стояли недочиненные часы, раскрытые, как трупы на анатомическом столе.

И тогда идея, чуждая и пугающая, начала формироваться в его сознании. Он был часовщиком. Мастером, который умел создавать порядок из хаоса. Почему бы не применить это умение к новой задаче? Почему бы не начать собирать новые механизмы? Не из меди и стали, а из того материала, который теперь был ему так близок и понятен?..

Существо замерло, прислушиваясь к себе. Где-то в глубине его новой, чудовищной плоти, там, где еще теплился крошечный огонек того, что когда-то было Григориусом, всколыхнулось нечто, похожее на ужас. Не за себя. За тех, кто придет следом. За тех, кого он приведет.

Но это чувство быстро угасло, подавленное более сильным, более древним императивом, который вложила в него шкатулка. Он наклонился и подобрал с пола огарок свечи. Палец, коснувшись фитиля, дрогнул, и из-под когтя высеклась искра, яркая, как маленькая молния. Свеча зажглась.

В ее свете существо увидело свое отражение в темном стекле окна. То, что предстало перед ним, не было человеком. Это было страдание, воплощенное в плоть. Лицо представляло собой идеальный разрез, за которым угадывалась пустота. Вместо глаз — гладкие обсидиановые шары, в которых плясали отблески пламени. Кожа имела оттенок старого пергамента, туго обтягивающего череп, форма которого была изменена, вытянута, заточена под немыслимым углом.

Оно смотрело на свое отражение долго, изучая каждую деталь, как часовщик изучает новый, незнакомый механизм. И в этом изучающем взгляде не было ни отвращения, ни гордости. Было лишь холодное, отстраненное любопытство мастера.

— Григориус умер, — произнесло оно вслух, пробуя слова на вкус. — Но работа не должна прекращаться.

Оно повернулось спиной к окну и впервые за время своего нового существования осознанно шагнуло вглубь мастерской, к тому самому шкафу, откуда появилась шкатулка. Дверца шкафа все еще была открыта. Внутри, на пустой полке, теперь не было ничего. Но стены шкафа... стены изнутри изменились.

Они больше не были дощатыми. Они стали гладкими, влажными, живыми на вид. По ним пульсировала сеть тонких сосудов, и в глубине этой живой древесины угадывалось движение. Там, за тонкой перегородкой, уже начинал формироваться проход. Туда, где нет ни времени, ни пространства в привычном понимании. В Лабиринт.

Существо шагнуло внутрь шкафа. Живые стены сомкнулись за ним.

В мастерской воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов. Они снова шли все вразнобой, но в этом хаосе звуков начала прослушиваться новая мелодия — низкая, вибрирующая нота, идущая из-за закрывшейся дверцы шкафа. 

А город за окном жил своей жизнью, не подозревая, что в доме часовщика на тихой улочке распахнулась дверь в абсолют...

Глава третья

Лабиринт не был построен в привычном понимании этого слова. У него не было архитектора, чертежей, рабочих рук, возводящих стены. Он был грибницей, прорастающей сквозь ткань мироздания. Коридоры ветвились, уходя в темноту, сворачивая под невозможными углами, пересекаясь и расходясь вновь, создавая пространство, которое не подчинялось законам геометрии, известной человеку.

Существо, которое помнило себя Григориусом, брело по этим коридорам. Сколько времени прошло с тех пор, как оно шагнуло в шкаф, оно не знало. Здесь время текло иначе, а точнее — не текло вовсе. Оно стояло, застывшее, как смола в янтаре, и каждый шаг существа не приближал и не отдалял его ни от чего. Движение было чистой абстракцией, жестом, лишенным последствий.

Стены Лабиринта дышали. Они были сложены из материала, напоминающего спрессованную плоть — серую, с прожилками синего и багрового, теплую на ощупь. Местами из стен проступали кости — не целые скелеты, а фрагменты: позвонки, фаланги пальцев, осколки черепов, вмурованные в живую ткань, как камни в строительный раствор. Они образовывали причудливые узоры, напоминающие письмена на неведомом языке. Григориус — он все еще называл себя так в мыслях, цепляясь за последний клочок идентичности — проводил когтями по этим костяным барельефам, и ему казалось, что он читает. Читает историю боли, которая еще не случилась, но уже была записана здесь, в стенах его дома.

Он искал место, прибежище. В мастерской у него был верстак. Здесь, в Лабиринте, ему тоже нужно было место для работы. Место, где он сможет начать творить. Не часы — часы больше не имели смысла. Нечто иное. Механизмы из того единственного материала, который теперь был ему подвластен.

Он шел, и стены расступались перед ним, уступая дорогу. Коридоры вели его все глубже, в сердцевину Лабиринта, туда, где пульсация плоти становилась громче, где воздух был тяжелым и влажным, насыщенным запахом, который он уже научился различать. Это был запах ожидания. Запах пустоты, жаждущей наполнения.

Наконец коридор расширился, и он вышел в зал. Это было огромное пространство, потолок которого терялся во мраке. Стены здесь не просто дышали — они жили лихорадочной, судорожной жизнью. По ним бежала рябь мышечных сокращений, в глубине пульсировали огромные сосуды, и время от времени из плоти вырывались струи пара, обжигающе горячие. Пол был неровным, состоящим из переплетенных между собой конечностей — рук и ног, застывших в неестественных позах, образующих причудливый, чудовищный паркет.

В центре зала возвышалось нечто, напоминающее алтарь. Это был массивный блок из того же серого материала, но более плотного, почти окаменевшего. Его поверхность была идеально ровной, отполированной до зеркального блеска. В ней отражалось само существо, искаженное, распятое в бесконечности темного камня.

Григориус подошел к алтарю. Провел по его поверхности рукой. Камень был холодным — первым холодным предметом, который он ощутил здесь, в этом царстве теплой, пульсирующей плоти. Холодным и гладким, как сталь хирургического инструмента.

— Здесь, — произнесло существо, и эхо его голоса заметалось под сводами, отражаясь от стен, множась, превращаясь в хор таких же скрежещущих голосов. 

Оно встало за алтарем, лицом к коридору, откуда пришло. В этой позе было что-то древнее, ритуальное. Жрец, ожидающий жертву. Хирург, готовящий инструменты. Палач, точащий топор.

Григориус закрыл глаза — жест, доставшийся в наследство от человеческой оболочки, лишенный теперь практического смысла, но сохранивший значение жеста отрешенности, ухода в себя. Он попытался вспомнить лицо сына. Оно ускользало. Черты расплывались, таяли, как воск у горящей свечи. Он помнил цвет глаз — серый, в отца. Помнил родинку над левой бровью. Помнил, как пахли его волосы после прогулки под дождем — сыростью и чуть-чуть дымом от печных труб. Но собрать эти детали в целое, в живое, дышащее лицо, он больше не мог.

Память умирала... Превращение пожирало ее, переваривало, как переваривало плоть, превращая в нечто иное. Скоро от Григориуса не останется ничего, кроме смутного, ноющего чувства утраты, привязанного к пустоте. Чувства, которое станет топливом для его новой вечности.

Он открыл глаза. 

Перед ним, на полированной поверхности алтаря, лежал инструмент. Он не знал, откуда он взялся. Мгновение назад камня была пуст. Теперь на нем покоился длинный, тонкий нож, выточенный из цельной кости. Лезвие его было таким острым, что само его существование, казалось, разрезало воздух вокруг. Рукоять была украшена узорами, точь-в-точь как на шкатулке.

Григориус взял нож. Тот лег в руку идеально, будто был создан именно для этого хвата, именно для этих, измененных пальцев с десятью суставами. Тепло кости передалось его ладони, и в этом тепле он ощутил голод. 

— Скоро, — прошептал Григориус, обращаясь то ли к ножу, то ли к стенам, то ли к пустоте, которая когда-то была его душой. 

Он положил нож обратно на алтарь и отошел. Он двинулся по коридору, который вел в противоположную сторону от входа, туда, где стены были темнее и пульсация плоти ощущалась как биение гигантского сердца.

Коридор вился, петлял, раздваивался, сворачивал в такие стороны, которые невозможно было представить в трехмерном пространстве. Григориус шел, не задумываясь о выборе пути — здесь это не имело значения. Лабиринт был частью его, как его руки или его новая, вывернутая геометрия лица.

Он проходил мимо комнат, ответвляющихся от основного коридора. В одной из них он увидел ряды ниш, вырезанных в стенах. В каждой нише стояла фигура. Они были недвижимы, их глаза — или то, что их заменяло — были закрыты. Это были не сенобиты. Нет. Пустые оболочки, сотканные из той же материи, что и сам Лабиринт. В свое время они обретут плоть. В свое время в них вселятся души, достаточно истерзанные, чтобы оценить дар вечного страдания.

Григориус прошел мимо, даже не замедлив шага. Они подождут.

Дальше коридор привел его к провалу. Пол обрывался, и внизу, на немыслимой глубине, он увидел свет. Мерцающий, болезненный, зеленоватый свет, похожий на гниение. Оттуда поднимался запах — тошнотворно-сладкий, приторный, от которого даже его, существо, рожденное из боли, передернуло. Там, внизу, было средоточие чего-то древнего, что существовало еще до него. До шкатулки. До Лабиринта. Это место принадлежало тому, что было до.

Он отступил от края и пошел дальше.

Лабиринт был бесконечен... Григориус шел по нему долго, очень долго, в том безвременье, которое здесь царило. Он миновал залы, заполненные механизмами неведомого назначения. Проходил через помещения, где стены были сплошь покрыты текущими письменами, которые складывались в историю всех будущих мук. Спускался в колодцы, где вместо воды плескалась концентрированная агония, жидкая и тягучая, как ртуть.

Наконец он вернулся к залу с алтарем. Круг замкнулся. Григориус подошел к алтарю и снова взял инструмент. На этот раз он не просто держал его — он начал двигать им в воздухе, делая разрезы там, где не было плоти. Нож оставлял за собой светящиеся следы, которые медленно гасли, впитываясь в окружающую реальность. Он резал пространство, учился обращаться с новой материей, привыкал к тому, что его искусство отныне будет искусством разъятия, а не соединения.

Внезапно он замер.

Где-то далеко, на границе его восприятия, там, где Лабиринт соприкасался с миром людей, произошло движение. Кто-то приближался к границе. Кто-то живой, горячий, полный той самой сырой, неочищенной боли, которая была для него теперь самым ценным ресурсом.

Григориус повернул голову в сторону ощутимого присутствия. Его обсидиановые глаза, невидящие и всевидящие, уставились в стену, за которой, за много миль перекрученного пространства, находился вход. Мастерская. Шкаф.

Там, в мире, который он покинул, наступила ночь. И в эту ночь к двери его дома кто-то шел. Григориус не знал, кто это. Нищий, ищущий убежища от холода. Вор, позарившийся на старые часы. Прохожий, сбившийся с пути в темноте. Это не имело значения. Важно было другое: Лабиринт чувствовал его. Чувствовал его страх, его одиночество, его глухую, застарелую тоску — ту самую, на которую шкатулка реагирует быстрее всего.

Григориус сжал костяной нож в руке.

— Иди... — прошептал он, и шепот его прокатился по коридорам Лабиринта, усиливаясь, множась, превращаясь в зов. — Иди сюда...

Он не двигался с места, стоя за алтарем, в позе жреца, готового к свершению обряда. Но всем своим существом, каждой клеткой своей новой, чудовищной плоти, он уже тянулся к гостю, протягивал невидимые нити через разрывы в реальности, касался его сознания, нашептывал, успокаивал, манил.

Григориус ждал. И Лабиринт ждал вместе с ним, затаив дыхание, замедлив пульсацию своих стен, вглядываясь во тьму коридора.

Костяной нож в руке сенобита чуть заметно вибрировал, вторя биению сердца человека, еще не знающего, что он уже сделал первый шаг по дороге, с которой нет возврата...

Глава четвертая

Город спал. Тьма над крышами была непроглядной, луна спряталась за плотными тучами, и только редкие фонари бросали жидкие пятна света на булыжные мостовые. В такую ночь даже собаки предпочитали отсиживаться в конурах, а нищие искали убежища в подворотнях, где стены хоть немного удерживали тепло, накопленное за день. Но был один, кто не искал убежища. Был один, кого вела не необходимость, а нечто иное, глубоко запрятанное в груди, под ребрами, где неровно и тяжело билось сердце.

Его звали Симон. Он был молод — двадцать три года, может, двадцать пять. Точного возраста своего он не знал, потому что рос в приюте, где даты имели значение только для отчетности, а не для детей. Работу он имел случайную, жилье — съемное, будущее — туманное и неприветливое. Но не это гнало его сейчас по пустынным улицам в сторону квартала, где селились ремесленники. Не это заставляло его ноги нести тело к дому, о котором он ничего не знал, кроме того, что однажды, много лет назад, он уже проходил мимо него.

Было в этом доме что-то. Какая-то тихая, настойчивая память, зацепившаяся за сознание и не отпускавшая все эти годы. Симон не мог объяснить этого словами, да и не пытался. Он просто чувствовал, что сегодня ночью должен быть там. Должен войти. Должен увидеть.

В кармане его рваного пальто лежали скомканные несколько монет — плата за то, что он помогал грузчикам на пристани разбирать тюки с товаром. Руки его были в ссадинах, спина ныла, но боль эта была привычной, почти не замечаемой. Была в нем другая боль, старая, въевшаяся, о которой он никогда никому не рассказывал. Боль одиночества, которая не проходила с годами, а только становилась глубже, острее, превращаясь в какую-то неправильную, извращенную форму голода. Он голодал не по еде. Он голодал по чему-то, чего не мог назвать. По пониманию. По тому, чтобы кто-то посмотрел на него и увидел не оборванца, а человека. Никто никогда не смотрел...

Улица, на которую он свернул, была темнее прочих. Фонари здесь или не горели вовсе, или были разбиты. Дома стояли плотно, вплотную друг к другу, их фасады скрывались во мраке, и только редкие окна светились тусклым желтым светом свечей. Симон шел медленно, вглядываясь в темноту, и вдруг понял, что ноги сами остановились напротив одного из домов.

Он не отличался от соседних. Такой же старый, такой же обшарпанный. Но над входом, там, где полагалось быть номеру или вывеске, висело нечто иное. Это были часы. Старые, почерневшие от времени и копоти, с потрескавшимся циферблатом. И стрелки на них стояли. Всегда стояли. Симон помнил это еще с детства — проходя мимо, он каждый раз смотрел на эти часы, и они каждый раз показывали одно и то же время.

Без пяти двенадцать. Симон подошел к двери. Толкнул. Дверь была не заперта. Она открылась с тихим, протяжным скрипом, и изнутри пахнуло сыростью, пылью и еще чем-то — сладковатым, тяжелым запахом, от которого у Симона на миг закружилась голова. Он переступил порог.

Внутри было темно. Тьма здесь была гуще, чем на улице, она обступала со всех сторон, давила на глаза. Симон сделал несколько шагов вперед, вытянув руки, чтобы не наткнуться на что-нибудь. Пальцы коснулись деревянной поверхности. Он понял, что стоит в прихожей, и где-то впереди должна быть лестница на второй этаж или дверь в мастерскую. Он помнил, что здесь жил часовщик. Старик, которого он иногда видел мельком, когда тот выходил за покупками. Часовщик никогда не улыбался. Никогда ни с кем не разговаривал. Просто жил в своем доме, среди своих часов, как затворник.

Симон двинулся на ощупь. Рука нашла дверной проем, затем — пустоту. Он вошел в комнату и замер.

Здесь было светлее. Свет шел откуда-то сбоку, слабый, призрачный, но достаточный, чтобы разглядеть очертания. Это была мастерская. Полки от пола до потолка, уставленные часами. Верстак посередине, заваленный инструментами. Стенные часы, напольные, настольные — всех размеров и форм. И все они... шли. Тысячи часов, и каждый тикал в своем ритме, создавая невообразимый, какофонический хор звуков, который, однако, не казался хаотичным. В этом хаосе угадывалась мелодия. Мрачная, низкая, вибрирующая где-то на грани слышимости.

Симон подошел к верстаку. Взгляд его упал на инструменты. Пинцеты, надфили, крошечные молоточки — все это было разложено в идеальном порядке, словно мастер только что вышел и должен вот-вот вернуться. Но Симона тянуло не к верстаку. Его взгляд, помимо воли, обратился к дальнему углу комнаты, туда, где стоял старый дубовый шкаф. Дверца шкафа была приоткрыта.

Из щели сочился свет. Тот самый, призрачный, зеленоватый, который освещал мастерскую.

Симон не хотел идти туда. Каждая клетка его тела кричала об опасности, приказывала бежать, выброситься в окно, сделать что угодно, только не приближаться к этому шкафу. Но ноги не слушались. Они несли его вперед, к свету, к открытой дверце, к неизвестности.

Он остановился в шаге от шкафа. Заглянул внутрь.

Там не было полок. Не было задней стенки. Там была бездна... Бесконечная, зеленая, пульсирующая бездна, из которой доносился запах — тот самый сладкий, тяжелый запах, что встретил его у порога, но здесь он был в тысячу раз сильнее. От него кружилась голова, подкатывала тошнота, и одновременно с этим — странное, необъяснимое возбуждение.

В бездне что-то двигалось. Кто-то двигался.

Симон увидел фигуру. Она приближалась из глубины, медленно, но неумолимо. Сначала это был просто силуэт, затем проступили очертания — человеческие, но искаженные, вытянутые, перекрученные. Когда фигура приблизилась настолько, что свет бездны осветил ее, Симон понял, что смотрит на существо, которое не может существовать в природе.

Оно было высоким, выше любого человека. Кожа его имела цвет старого пергамента и была туго обтянута вокруг костей, которые угадывались под ней — измененные, вытянутые, заточенные. Вместо глаз — гладкие черные камни, в которых отражался зеленый свет бездны. Лицо представляло собой вертикальный разрез от лба до подбородка, за которым угадывалась пустота. Руки были неестественно длинными, с пальцами, состоящими из десятка суставов, заканчивающихся острыми, как бритва, когтями.

Существо стояло на пороге между шкафом и мастерской и смотрело на Симона. Смотрело своими черными камнями, в которых не было зрачков, но Симон чувствовал этот взгляд каждой клеткой своей кожи. Это был взгляд, который проникал внутрь, в самые потаенные уголки души, выворачивал их наружу, рассматривал, оценивал.

Симон хотел закричать, но горло перехватило спазмом. Хотел отшатнуться, но ноги примерзли к полу. Он стоял и смотрел на чудовище, вышедшее из шкафа, и ждал смерти.

Но смерть не приходила.

Существо шагнуло вперед, и Симон услышал звук — скрежет цепей, шелест хитина, тихий, почти музыкальный перезвон, исходивший от его тела. Оно подошло к Симону вплотную, наклонило голову, изучая его. Затем подняло руку с длинными пальцами и прикоснулось к его лицу.

Прикосновение было холодным. Ледяным. Но не отталкивающим. В этом холоде не было враждебности, было лишь иное качество бытия, иная температура, иная природа. Коготь скользнул по щеке Симона, оставляя за собой тонкую, едва заметную царапину. Выступила кровь. Существо поднесло палец к своему разрезу вместо рта, и кровь впиталась в пустоту.

— Ты пришел, — произнесло существо. Голос его был подобен скрежету ржавого металла, но слова были четкими, понятными. — Я знал, что ты придешь. Я звал тебя.

Симон нашел в себе силы разомкнуть губы.

— Кто... кто ты?

Существо замерло. На миг в его позе промелькнуло что-то человеческое, что-то от старого часовщика, которого Симон иногда видел на улице... Но видение исчезло так же быстро, как появилось.

— Я был тем, кто делал время, — ответило существо. — Теперь я делаю иное. И ты мне нужен.

— Для чего? — голос Симона дрожал, но в нем уже просыпалось что-то еще, помимо страха. Любопытство. Безумное, гибельное любопытство существа, которому нечего терять.

Существо отошло от него и двинулось обратно к шкафу. На пороге оно обернулось.

— Ты чувствуешь пустоту, — сказало оно. Это не было вопросом. — Ты носишь ее в себе с детства. Она грызет тебя изнутри, не дает спать по ночам, заставляет искать то, чего нет в этом мире. Я знаю эту пустоту. Она была и во мне. Я пытался заполнить ее работой, пытался забыться в тиканье часов, но она только росла. А потом я нашел способ превратить ее в нечто иное. 

Существо протянуло руку в бездну, и та ответила. Из зеленого свечения материализовался предмет. Шкатулка. Та самая, с пульсирующими узорами, теплая, живая.

— Это ключ, — сказало существо. — Не бойся. Больше нечего бояться, когда самое страшное уже случилось. Ты родился в одиночестве, жил в одиночестве и умрешь в одиночестве. Я предлагаю тебе путь, на котором одиночество становится выбором, а не проклятием.

Симон смотрел на шкатулку. Она манила. Она обещала. И в глубине души он понимал, что это ловушка, что за этим обещанием скрывается нечто ужасное, непоправимое. Но пустота внутри него была сильнее страха. Она кричала громче любого голоса разума.

— Что я должен сделать? — спросил он.

Существо — сенобит, бывший Григориус — шагнуло к нему и вложило шкатулку в его руки. Тепло ее было обжигающим, но Симон не выпустил ее. Пальцы сами сомкнулись на гладкой поверхности, нащупывая выступы, впадины, подвижные части.

— Открыть, — ответило существо. — Просто открыть. Как открывают дверь.

Симон посмотрел на шкатулку. Узоры на ней двигались все быстрее, складываясь в немыслимые геометрические фигуры, которые, казалось, проникали прямо в мозг, минуя глаза. Он понял, куда нужно нажать. Он понял, как повернуть. Это знание пришло из ниоткуда, но было абсолютно ясным, как инструкция, написанная у него в крови.

Первый щелчок.

В мастерской погас свет. Даже зеленое свечение из шкафа исчезло, осталась только тьма и шкатулка в руках Симона, которая теперь светилась сама, холодным белым огнем.

Второй щелчок.

Тиканье тысяч часов слилось в один оглушительный удар. Симон почувствовал, как пол уходит из-под ног, как мастерская исчезает, растворяется, тает. Остался только он, шкатулка и существо, стоящее напротив. Но теперь существо изменилось. В его облике проступило что-то новое — нетерпение, голод, торжество.

Третий щелчок.

Шкатулка раскрылась... И тотчас боль, которую Симон носил в себе всю жизнь, хлынула наружу. Она вырывалась из каждой поры, из каждой клетки, она была материальной, осязаемой, она заливала пространство вокруг, как кровь из разорванной артерии. Но вместе с ней вырывалось и нечто иное. Освобождение. Впервые в жизни Симон почувствовал, что пустота внутри него заполняется. Заполняется чем-то огромным, древним, всепоглощающим.

Тьма сомкнулась над ним.

Когда Симон открыл глаза, он лежал на холодном камне. Над ним нависал сводчатый потолок, сложенный из серой, пульсирующей плоти. Рядом стояло существо. В руке его был длинный костяной нож.

— Вставай, — сказал Григориус. — Работы много. Ты будешь моим помощником. 

Симон попытался подняться и понял, что его тело изменилось. Оно было легче, чем прежде, и одновременно — наполненным неведомой силой. Он поднес руки к лицу и увидел пальцы, состоящие из множества суставов, заканчивающиеся острыми когтями. Он провел языком по губам и понял, что губ больше нет. Есть только разрез, ведущий в пустоту.

— Что... — начал он, но голос его прозвучал как скрежет цепей.

— Ты стал частью этого мира, — ответил Григориус. — Твоя боль больше не принадлежит тебе. Она принадлежит Лабиринту. И ты будешь помогать другим избавиться от их боли таким же образом.

Он протянул Симону руку и помог подняться. Вдвоем они стояли в центре зала, у алтаря, на котором лежал костяной нож. Стены вокруг них дышали, пульсировали, жили. Где-то в глубине Лабиринта раздавались шаги — новые гости приближались, привлеченные зовом, который теперь исходил уже от двоих.

— Пойдем, — сказал Григориус. — Я покажу тебе, где твое место. И твои инструменты.

Они двинулись по коридору, и стены расступались перед ними, принимая новых хозяев, вплетая их в свою живую ткань, делая частью себя. А в мастерской, в мире людей, на полу, среди остановившихся часов, осталось лежать тело Симона. Холодное, неподвижное, с застывшим на лице выражением, в котором смешались ужас и блаженство.

Дверца шкафа была закрыта. Часы на стенах снова пошли, каждый в своем ритме. И только те, что висели над входом в дом, по-прежнему показывали без пяти двенадцать. Время здесь остановилось навсегда. 

Глава пятая

А в Лабиринте время измерялось иначе... Шагами новых гостей, что приходили из мира людей, привлеченные зовом, который источала шкатулка. Шагами превращенных, что расходились по своим камерам, унося в руках костяные инструменты для новой работы. Шагами самого Григориуса, который мерил коридоры своего царства, пытаясь найти то, чего не существовало — ответ.

Он ходил долго...

Коридоры ветвились, уходя в бесконечность, сворачивая под невозможными углами, пересекаясь и расходясь вновь. Стены дышали, пульсировали, потели влагой, что пахла сладостью и тлением. В нишах по сторонам застыли пустые оболочки — те, кто еще не обрел хозяина, и те, кто уже никогда не обретет. Григориус проходил мимо, не глядя. Он знал каждую, помнил, из какого гостя какая вышла, чья боль в какую плоть переплавилась. Память его теперь была бесконечно, как сам Лабиринт.

В одном из залов он остановился. Здесь работал Симон. Сенобит стоял у каменного ложа, на котором лежало тело. Новый гость. Еще теплый, еще дышащий, еще не знающий, что последний вдох сделан. Симон склонился над ним, и в руках его поблескивал костяной нож — тот самый, что Григориус когда-то вручил ему.

Григориус смотрел, как двигаются руки Симона. Медленно, почти ласково. Нож входил в плоть, не встречая сопротивления, и плоть послушно расступалась, обнажая то, что должно быть обнажено. Кости. Сухожилия. Внутренности, что еще хранили тепло жизни. Симон работал с сосредоточенностью скульптора, высекающего из мрамора совершенную форму. Только материал его был иным. Более податливым. Более кричащим.

Гость на ложе дернулся раз, другой, затем затих. Из приоткрытого рта вырвался последний вздох, смешанный с тонкой струйкой крови. Глаза его — человеческие, с расширенными от ужаса зрачками — медленно стекленели, уставившись в потолок из пульсирующей плоти. Но в этом взгляде, в последние мгновения, мелькнуло нечто, отличное от ужаса. Облегчение. Боль, терзавшая его всю жизнь, уходила вместе с кровью, вытекала, оставляя после себя пустоту. Ту самую пустоту, что ждала его по ту сторону превращения.

Симон отложил нож и повернулся к Григориусу. В его черных глазах не было вопроса. Было только ожидание. Приказ — и он продолжит. Молчание — и он замрет.

Григориус не сказал ничего. Он просто смотрел на тело, на руки Симона, на стены, впитывающие запах свежей крови. И в этом взгляде, за черными обсидиановыми шарами, что когда-то были глазами человека, происходило нечто, чему не было названия.

Он вспомнил... Вспомнил, как сам стоял над телом. Маленьким. Холодным. С восковыми руками, сложенными на груди. Сын. Его сын лежал в гробу, и Григориус смотрел на него точно так же, как сейчас смотрел на работу Симона. С той лишь разницей, что тогда он не мог ничего сделать. Тогда он был бессилен. Тогда он мог только смотреть и чувствовать, как боль разрывает его изнутри, не находя выхода.

Теперь выход был. Теперь он мог творить. Превращать одну боль в другую, более совершенную, более вечную. Но сына это не возвращало. И никогда не вернет...

Он развернулся и пошел прочь, оставив Симона заканчивать начатое. Шаги его глохли в живой плоти коридоров, но эхо все же возвращалось — искаженное, многократно повторенное, превращенное в хор таких же шагов, что звучали во всех концах Лабиринта одновременно.

Зал алтаря встретил его тысячами голосов, запертых в стенах. Тысячами криков, превращенных в безмолвие. Тысячами сердец, бьющихся в унисон с пульсацией плоти. Григориус подошел к алтарю и остановился, глядя на то, что лежало на полированной поверхности.

Часы. Григориус протянул руку и коснулся их. Поверхность была теплой. Стрелки показывали без пяти двенадцать. То же, что на часах над входом в мастерскую. То же, что на всех часах, которые Григориус когда-либо чинил. Время остановилось, превратилось в декорацию, в фон, в бессмысленный узор, не влияющий ни на что.

Он убрал руку. 

Где-то в глубине Лабиринта раздался крик. Григориус узнал этот крик. Он слышал его сотни раз. Тысячи. Крик человека, который только что понял, что сделал. Крик осознания, что дороги назад нет. Крик, который быстро сменяется тишиной — той самой, наполненной, что становится частью общего хора.

Григориус закрыл глаза.

Перед внутренним взором встало лицо. Не сына на этот раз. Свое собственное. Каким оно было до. До шкатулки. До Лабиринта. До превращения. Человек по имени Григориус смотрел на него из темноты прошлого и молчал. В его глазах не было ни осуждения, ни жалости. Только усталость. Бесконечная, всеобъемлющая усталость существа, которое слишком долго несло непосильную ношу.

— Ты хотел избавиться от боли, — прошептал Григориус в тишину зала. — Ты думал, что смерть — это выход. Но смерти нет. Есть только это...

Он обвел рукой пространство вокруг. Стены, коридоры, уходящие в бесконечность.

— Это и есть смерть. Бесконечное существование без надежды на прекращение. Бесконечная работа без надежды на завершение. Бесконечная пустота без надежды на наполнение.

Он открыл глаза.

Шаги в коридоре возвестили о приближении Симона. Григориус не обернулся. Он смотрел на часы, на их медленное, неумолимое движение, на стрелки, которые никогда не достигнут двенадцати.

Симон остановился за его спиной. 

— Сколько? — спросил Григориус, не поворачиваясь.

Тишина. Затем шорох — Симон, вероятно, пересчитывал в уме, пытался определить, сколько новых гостей пришло, сколько превращений свершилось, сколько пустых оболочек обрело хозяев. Время здесь не поддавалось счету, но счет был нужен, статистика велась с абсурдной тщательностью, хотя не значила ничего.

Симон подробно перечислил.

Григориус кивнул. Для чего это было нужно, он н знал. Тем, в бездне внизу, никогда не будет достаточно никакого страдания. Их природа всё так же оставалась непостижимой, как и то чувство, что «их» кормить почему-то нужно, что без этого будет, как ни странно это представить, ещё хуже...

— Иди, — сказал Григориус. — Продолжай.

Шаги Симона удалились, стихли, растворились в пульсации стен. Григориус остался один. С часами. С ножом. С вечностью, которая не обещала ничего, кроме повторения.

Последняя симфония

I

Бернард Ингпен был композитором. Он возводил соборы из звука, чьи шпили пронзали концертные залы Лондона, вызывая уважительное, почти холодное восхищение критиков и публики. Его симфонии были безупречны. Их структура была подобна кристаллической решетке — логичная, выверенная, математически совершенная. В них не было ни одной лишней ноты, ни одной сентиментальной уступки. Но именно в этой безупречности и таилась болезнь, которую сам Бернард ощущал как медленно расползающийся по душе холод. Его музыка, при всей ее интеллектуальной мощи, была лишена того, что он сам называл «паллидным огнем» — того внутреннего, призрачного свечения, которое отличает живое от искусно сделанного. Его творения были великолепными автоматами, лишенными души.

Этот творческий паралич стал его наваждением. Он искал вдохновение в лабиринтах чужих партитур, в пыльных фолиантах по теории музыки, в туманных прогулках вдоль Темзы, но все было тщетно. Его внутренний мир, некогда полный звуков, превратился в герметичную комнату, где эхом отдавалась лишь его собственная, ставшая ненавистной, техническая виртуозность. Он был королем в царстве мертвых гармоний.

Спасение, или его обещание, пришло из самого неожиданного источника. Во время одной из встреч в клубе антикваров, куда Бернард захаживал в надежде отвлечься, старый, эксцентричный библиофил по имени Роджерс, услышав о его творческих муках, отвел его в сторону.

«Вы ищете не в тех книгах, Ингпен, — прошептал он, его глаза блестели за толстыми стеклами очков. — Существуют партитуры, не записанные на бумаге. Есть музыка, которую нужно не сочинять, а… воспринимать».

Бернард слушал с вежливой снисходительностью, ожидая очередной эзотерической банальности.

«На севере, в диких землях, где холмы стары, как кости земли, живет женщина. Ее имя — Наскара. Говорят, е неинтересны люди, она неким образом общается с камнями, с ветром. Говорят, она знает первоначальный звук. Тот, что был до всех слов и всех мелодий. Художники, отчаявшиеся, как вы, иногда находят к ней дорогу. Немногие. И никто из них не возвращается прежним».

Эта история, нелепая и дикая, должна была вызвать у Бернарда, человека логики и структуры, лишь усмешку. Но вместо этого семя безумной надежды упало в иссохшую почву его души. Мысль об этой женщине, об этой «ведьме», как он невольно ее окрестил, стала навязчивой. Это был акт отчаяния, капитуляция разума перед лицом творческой смерти. Он, Бернард Ингпен, чье имя было синонимом музыкального интеллекта, решил отправиться на поиски деревенской колдуньи.

Его путешествие было переходом из одного мира в другой. Поезд уносил его прочь от упорядоченного, вымощенного кирпичом Лондона, и за окном пейзаж медленно дичал. Аккуратные поля уступили место бескрайним вересковым пустошам, пологие холмы сменились древними, суровыми кряжами, чьи вершины, казалось, подпирали низкое, свинцовое небо. Воздух стал другим — более резким, чистым, пахнущим влажной землей и вечностью. Когда он сошел на маленькой, заброшенной станции, его встретила тишина, какой он никогда не слышал в своей жизни. Это была не просто тишина. Это было плотное, тяжелое, почти осязаемое отсутствие звука, в котором тонул даже стук его собственного сердца. Наняв в ближайшей деревне угрюмого возницу, он отправился в последний этап своего паломничества. Дорога превратилась в едва заметную колею, петлявшую между гигантскими валунами, покрытыми седым лишайником. Возница остановил повозку у подножия высокого, одинокого холма.

«Дальше дороги нет, сэр, — пробурчал он, не глядя на Бернарда. — Дом там, наверху. Олдервэй. Но я бы на вашем месте повернул назад. Нехорошее это место».

Бернард расплатился с ним и, взяв свой саквояж, начал подъем. Ветер, налетевший с вершины, был похож на холодное, бесплотное существо. Он не выл и не свистел. Он терся о камни с долгим, скребущим звуком, словно точил невидимые ножи. У самой вершины, почти сливаясь с серым камнем холма, стоял дом.

II

Дом, носивший имя Олдервэй, не был похож на человеческое жилище. Он казался естественным продолжением холма, выросшим из его каменной плоти задолго до того, как люди научились строить. Его стены были сложены из огромных, грубо отесанных валунов, потемневших от времени и непогоды. Низкая крыша, покрытая тяжелыми каменными плитами, была почти полностью скрыта под толстым слоем мха и вереска. Окна, узкие, как бойницы, смотрели на мир с недружелюбным, слепым прищуром. Здесь не было ни сада, ни ограды, ни единого признака того, что кто-то пытался одомашнить, подчинить себе эту дикую землю. Дом не стоял на холме. Он был холмом.

Бернард подошел к тяжелой дубовой двери, лишенной каких-либо украшений или даже ручки, и помедлил. Тишина была абсолютной. Не было слышно ни пения птиц, ни жужжания насекомых — лишь неумолчное, скребущее дыхание ветра. Он постучал. Звук получился глухим, мертвым, мгновенно поглощенным массивным деревом. Он уже решил, что в доме никого нет, когда дверь беззвучно отворилась.

На пороге стояла женщина. Это была Наскара. Она была высокой, статной, и ее возраст было невозможно определить. Ее лицо, обрамленное копной темных, почти черных волос, было из тех, что называют прекрасными, но его красота была странной, нечеловеческой. Она была подобна лицу статуи, высеченной из камня гением, который не заботился о том, чтобы она походила на живого человека. Ее кожа была бледной, почти светящейся, а глаза… ее глаза были цвета грозового неба перед дождем, и в их глубине не было ни тепла, ни любопытства, ни враждебности. Они просто смотрели, но казалось, что видят они не самого Бернарда, а что-то за ним, сквозь него. На ней было простое, длинное платье из грубой, темной ткани, не скрывавшее, однако, силы и плавности ее фигуры.

«Вы пришли издалека, — произнесла она. Ее голос был низким, лишенным интонаций, похожим на звук, который издает ветер, проходя сквозь узкую расщелину в скале. — Ваш мир полон шума, но вы пусты».

Бернард, привыкший к светским предисловиям, был обезоружен этой прямотой.

«Меня зовут Бернард Ингпен. Мне сказали… мне сказали, что вы можете помочь. Я композитор, но я… потерял свою музыку».

«Вы не теряли ее, — ответила Наскара, не отводя взгляда. — Вы никогда ее не имели. Вы строили клетки для звуков. Красивые клетки. Но птица в них никогда не жила».

Ее слова, простые и безжалостные, попали точно в цель. Все, что он сам смутно ощущал, все, в чем боялся себе признаться, эта женщина высказала ему в лицо спустя минуту после знакомства.

«Что же мне делать?» — вырвалось у него почти против воли.

«Слушать, — сказала она. — Вы приехали сюда, чтобы говорить. Но здесь нужно молчать. Если вы хотите услышать, вы должны разучиться слушать своими ушами. Они лгут вам, как и ваши глаза».

Она отступила в сторону, пропуская его внутрь. «Вы можете остаться. Но вы будете делать то, что я скажу. Ваш мир и его правила здесь не действуют. Здесь правят камни. И они не любят спешки. Их жизнь долгая, а память очень длинная. Пустые слова и пустую суету они и не замечают. Но только они и могут научить».

Интерьер дома был таким же суровым, как и его внешний вид. Каменные стены, каменный пол, покрытый несколькими грубыми шкурами. Огромный очаг, в котором тлели торфяные брикеты, давал больше дыма, чем тепла. Мебель, если ее можно было так назвать, состояла из массивного стола и нескольких скамей, вытесанных из цельных стволов деревьев. Воздух был холодным и пах древностью — смесь запахов дыма, влажного камня и чего-то еще, неопределимого, минерального. Бернард почувствовал себя чужаком, существом из другой, более хрупкой эпохи, случайно попавшим в мир, возникший на заре времен. Он ощущал смесь страха, почтительного трепета и странного, никогда ранее не испытываемого восторга...

III

Первая ночь в Олдервэе была для Бернарда пыткой. Тишина, прежде казавшаяся ему лишь отсутствием звука, обрела плотность и вес. Она давила на барабанные перепонки, просачивалась в легкие, заполняла собой все его существо. Это была не пассивная, а агрессивная, живая тишина, и ему казалось, что она наблюдает за ним, изучает его, разбирает на составные части. Он лежал на жесткой лавке, укрывшись плащом, и вслушивался, пытаясь уловить хоть что-то знакомое: скрип половиц, завывание ветра, отдаленный лай собаки. Но не было ничего. Лишь эта чудовищная, абсолютная тишина, в которой, как ему чудилось, бился гигантский, медленный, нечеловеческий пульс.

Утром Наскара, без единого слова, жестом велела ему следовать за ней. Она двигалась по каменистым склонам с легкостью и уверенностью, словно была частью этого пейзажа. Бернард, спотыкаясь на неровной почве, едва поспевал за ней. Она привела его на вершину соседнего холма, продуваемую всеми ветрами. Там, в самом центре небольшой, плоской площадки, стоял камень.

Это был не просто валун. Это был гигантский, черный мегалит, высотой в три человеческих роста, глубоко вросший в землю. Его поверхность, отполированная ветрами тысячелетий, была покрыта сложной, почти стершейся резьбой, в которой угадывались спирали, зигзаги и какие-то немыслимые, неземные созвездия. Но поражала не резьба, а сама форма камня. Он был смутно похож на гигантскую, присевшую птицу с головой хищника — грифон, изваянный природой или забытыми богами. Камень излучал ауру колоссальной древности и скрытой, дремлющей мощи.

«Это Грифон-камень, — произнесла Наскара, ее голос почти терялся в порывах ветра. — Он старше этих холмов. Он помнит времена, когда солнце было другим. Ваши предки молились ему. А потом начали его бояться».

«Что я должен делать?» — спросил Бернард, чувствуя, как по коже бегут мурашки от близости этого монолита.

«Прикоснись, — сказала она. — И слушай».

Бернард с сомнением подошел к камню. Он коснулся его поверхности. Камень был холодным, но это была не мертвая холодность обычного минерала. Под его ладонью ощущалась слабая, едва уловимая вибрация, словно внутри гигантского тела медленно циркулировала неведомая энергия. Он прижался к камню ухом, чувствуя себя нелепо. Он слышал лишь шум собственной крови и свист ветра.

«Не ушами! — ее голос прозвучал строго. — Уши слышат только воздух. Слушай костями. Слушай кровью. Перестань думать. Просто стань камнем».

Бернард закрыл глаза. Он попытался отбросить все мысли, весь свой аналитический аппарат, который сейчас казался бесполезным, громоздким инструментом. Он сосредоточился на ощущении вибрации под своей ладонью, на холоде камня, на давлении ветра. Прошла минута, другая. И вдруг он почувствовал это.

Это не был звук в привычном понимании. Это было изменение самой структуры тишины. Низкий, гудящий резонанс, который шел не извне, а возникал прямо в его черепе. Он был невыносимо глубок, ниже самого низкого регистра органа, и в нем содержались странные, диссонирующие обертоны, которые вызывали почти физическую тошноту. Ему показалось, что он слышит гул вращающейся планеты, скрежет движущихся тектонических плит, безмолвный крик самого времени, спрессованного в этом камне. Это была музыка геологии, симфония распада и становления, бесконечно чуждая человеческому слуху и разуму. Она не содержала ни мелодии, ни ритма, но в ней была ужасающая, неопровержимая логика.

Он отпрянул от камня, тяжело дыша. Его сердце колотилось.

«Что... что это было?» — прохрипел он, глядя на Наскару.

Она смотрела на него своими бездонными глазами, и впервые в них промелькнуло нечто похожее на одобрение.

«Это был первый звук, — сказала она. — Голос земли. Очень тихий. Теперь ты знаешь, что тишина лжет. Она полна музыки, которую вы разучились слышать. Это был твой первый урок. Остальных будет много. И не все из них тебе понравятся».

Возвращаясь в Олдервэй, Бернард чувствовал себя опустошенным и одновременно наполненным до краев. Его аккуратный, расчерченный на такты мир треснул. В эту трещину заглянуло нечто древнее, огромное и совершенно безразличное к нему и его искусству. Он пришел сюда за вдохновением, а нашел начало безумия. И, к своему ужасу, он понял, что жаждет продолжения.

IV

Урок у Грифон-камня оставил на душе Бернарда шрам, который одновременно болел и притягивал его внимание. Он начал понимать, что музыка, которую он искал, не была вариацией на тему уже существующих гармоний. Это была полная, безоговорочная капитуляция перед звуком, который не подчинялся ни законам композиции, ни человеческой воле. Его дни превратились в череду странных, безмолвных ритуалов. Наскара заставляла его выполнять простую, монотонную работу: колоть торф, носить воду из холодного, как лед, источника, чистить очаг. Она не объясняла смысла этих действий, но Бернард начал смутно догадываться, что это было частью обучения. Это было усмирение его эго, изгнание из него лондонского интеллектуала, привыкшего повелевать и анализировать. Чтобы услышать, он должен был стать никем.

Второй урок начался так же внезапно, как и первый. Однажды, когда ветер достиг ярости шторма и, казалось, само небо хотело сорвать дом Олдервэй с вершины холма, Наскара вывела его наружу. Воздух был плотным от летящей водяной пыли, и стоять на ногах было почти невозможно.

«Вы слышите только рев, — прокричала она, перекрывая шум стихии. Ее голос, однако, не был громким; он словно вплетался в ткань ветра, становясь его частью. — Вы слышите, как он бьется о стены. Но вы не слышите его самого. Он не здесь. Он там».

Она указала на вересковые пустоши, расстилавшиеся под ними — бесконечное, колеблющееся под ветром море бурой и серой растительности.

«Идите. И слушайте».

И он пошел. Это было безумие. Ветер сбивал с ног, холод проникал до самых костей. Он брел по раскисшей торфяной почве, проваливаясь по щиколотку, и сначала, как и предсказывала Наскара, он слышал лишь хаотичный, бессмысленный рев. Его разум композитора отчаянно пытался найти в этом шуме структуру, ритмический рисунок, тональность, но все было тщетно. Это был звуковой хаос, первоматерия звука, не тронутая ни богом, ни человеком.

Он был на грани отчаяния, готовый повернул назад, когда вспомнил ее слова: «Слушай костями. Слушай кровью». Он остановился, закрыл глаза и перестал бороться. Он позволил ветру пройти сквозь себя, стать частью этого ревущего потока. И тогда, постепенно, хаос начал обретать форму.

Сначала он различил голоса. Это были не человеческие голоса, а их призрачные отпечатки, оставленные в воздухе за тысячи лет. Он услышал безмолвный крик страха доисторического охотника, загнанного в болото. Он услышал погребальный плач общины каменного века, хоронивших своего вождя. Он услышал боевой клич римского легионера, затерявшегося в этих чужих, враждебных холмах. Он слышал молитву монаха-отшельника, его шепот, обращенный к небу,. Это были звуковые окаменелости, эхо всех страстей, всех надежд и всех ужасов, что когда-либо знали эти пустоши.

А под этими голосами, глубже, он услышал другое. Музыку самого ветра. Она была атональной, дикой, полной немыслимых глиссандо и внезапных, разрывающих тишину пауз. В ней были темы — тема одиночества, тема ярости, тема вечного движения, — но они не развивались по законам сонатной формы. Они появлялись, сталкивались друг с другом в жестоком контрапункте и исчезали, уступая место новым, еще более странным и пугающим.

Когда Бернард, шатаясь, вернулся в Олдервэй, он был смертельно бледен. Он рухнул на скамью у очага, не в силах вымолвить ни слова. Его мир, мир четких интервалов и предсказуемых модуляций, был разрушен во второй раз. Он услышал музыку, которая была бесконечно более сложной и выразительной, чем все, что он когда-либо писал. И он понял, что вся история человечества, со всеми его симфониями и операми — лишь тонкая, едва слышная нотка в этой партитуре.

V

Присутствие третьего человека в этом затерянном мире стало для Бернарда полной неожиданностью. Он появился однажды на закате, возникнув из тумана, словно был его порождением. Это был высокий, широкоплечий мужчина, одетый в грубую, самодельную одежду из шкур. Его лицо, обветренное и темное, как торф, было почти лишено выражения, но в глубоко посаженных светлых глазах горел холодный, внимательный огонь. Он нес на плече тушу оленя с такой легкостью, с какой Бернард носил бы свою скрипку.

Он вошел в дом без стука, как хозяин. Наскара встретила его без удивления. Между ними не было произнесено ни слова, но Бернард почувствовал незримую связь, существовавшую между ними — древнюю, как эти холмы. Мужчина сбросил оленя на каменный пол, и его взгляд впервые упал на Бернарда. В этом взгляде не было любопытства, лишь холодная, животная оценка чужака на своей территории.

«Бууррг», — бросила Наскара, словно представляя не человека, а явление природы, как ветер или дождь.

Бууррг коротко кивнул, и это был единственный жест, которым он удостоил Бернарда за весь вечер. Он достал длинный нож и с будничной сноровкой принялся разделывать тушу. Бернард, человек, который падал в обморок от вида крови, был вынужден наблюдать за этим первобытным действом. Звуки — влажный хруст разрезаемых хрящей, скользкий шорох отделяемого от мяса жира, глухой удар ножа о кость — складывались в свою собственную, тошнотворную сонату.

Позже, когда они сидели у огня, Наскара заговорила с Буурргом. Она говорила на странном, гортанном наречии, которого Бернард никогда не слышал. Это не был английский или какой-либо из кельтских языков. В нём звучал шум ветра, клацанье, скрежет, но почти не было гласных. Это был язык камней и ветра, язык, в котором слова казались лишь второстепенными обертонами к основной, гудящей тональности. Бууррг отвечал ей односложно, не отрывая взгляда от огня.

Присутствие этого человека вызвало в Бернарде сложное, неприятное чувство. Это была не просто ревность, хотя и она имела место. Он, Бернард Ингпен, пришел сюда как ученик, как проситель. Он пытался своим утонченным, но хрупким разумом постичь то, что этот дикарь, казалось, знал от рождения. Бууррг не «слушал» музыку этих мест. Он был ею. Его молчание было тишиной камня. Его движения были плавностью хищника. Его связь с Наскарой была не интеллектуальной, а стихийной, как связь земли и неба.

Бернард впервые почувствовал себя не просто чужаком, а чем-то лишним, нелепым. Его изысканная одежда, его мягкие руки, сама структура его мыслей — все это было неуместной цитатой из другого, искусственного мира. Он пытался научиться языку, которым Бууррг владел в совершенстве, даже не осознавая этого. И он понял, что Наскара, возможно, видит в нем лишь интересный эксперимент, любопытную аномалию, в то время как этот человек был частью ее мира, ее продолжением. Соревнование за «паллидный огонь» внезапно обрело человеческое, унизительное измерение. Теперь он должен был доказать свое право находиться здесь не только перед лицом стихий, но и перед этим молчаливым, первобытным человеком.

VI

Третий урок был уроком тишины, но не той пустой, давящей тишины, что встретила Бернарда в первую ночь. Это была тишина, наполненная жизнью. Ранним утром, когда туман еще лежал в низинах, Наскара повела его вглубь холмов, к месту, о котором, возможно, не знал даже Бууррг. Они пришли к маленькому, идеально круглому озеру, затерянному в складках местности. Вода в нем была черной и неподвижной, как отполированный обсидиан. Вокруг озера росли древние, скрюченные деревья, их ветви, покрытые седыми бородами лишайника, склонялись над самой водой, словно в вечном поклоне.

Здесь не было ветра. Воздух был абсолютно неподвижен. Тишина была настолько глубокой, что Бернард слышал, как падает на землю одинокий лист.

«Это место спит, — прошептала Наскара, и ее шепот показался оглушительным. — Сюда приходят умирать. И рождаться».

Она села на замшелый камень у самой кромки воды и жестом велела Бернарду сделать то же самое.

«Не слушай. Не смотри. Просто будь».

И он подчинился. Сначала его разум, как всегда, метался. Он пытался анализировать, каталогизировать: цвет воды, форму деревьев, отсутствие звука. Но постепенно, под влиянием этого места, его мысли замедлились и замерли. Он погрузился в состояние, близкое к трансу. Он перестал ощущать границы своего тела. Ему казалось, что он растворяется, становясь частью этой неподвижной воды, этих древних деревьев, этой глубокой, насыщенной тишины.

И тогда он начал «слышать» снова. Но это была не музыка камня и не музыка ветра. Это была музыка жизни и смерти. Он слышал, как медленно, со скоростью вечности, растут корни деревьев, вгрызаясь в каменистую почву. Он слышал, как в черной глубине озера разлагаются упавшие листья, тела утонувших насекомых, кости давно умерших животных, превращаясь в ил, в новую почву, в новую жизнь. Он слышал безмолвную, отчаянную борьбу за свет каждого ростка, каждой травинки. Он слышал, как умирают клетки в его собственном теле, и как рождаются новые.

Это была медленная, тягучая, бесконечная симфония, в которой не было ни радости, ни горя. Темы жизни и смерти переплетались в ней не как противоположности, а как две необходимые части одного целого. Это была музыка небытия, из которого возникает бытие, и в которое оно возвращается. Бернард понял, что это и есть тот самый «паллидный огонь», который он искал. Он не был яркой вспышкой вдохновения. Он был ровным, холодным свечением, исходящим от самого процесса жизни, неотделимого от процесса умирания.

Когда они возвращались, Бернард чувствовал странное, опустошающее спокойствие. Он обрел то, за чем пришел. Но цена этого обретения была ему еще не ясна. В этот вечер, сидя у огня, он впервые осмелился по-другому посмотреть на Наскару. Он видел в ней уже не просто ведьму или наставницу. Он видел в ней жрицу этой безмолвной, жестокой религии, воплощение этой древней музыки. В его душе зародилось новое, еще более опасное чувство. Он хотел не просто научиться ее музыке. Он захотел обладать ею, как обладают самым совершенным инструментом, как последней, недостающей нотой в его собственной, новой, чудовищной симфонии.

Он протянул руку и коснулся ее ладони, лежавшей на грубом столе. Это был жест из его прежнего мира, жест собственника, мужчины, берущего то, что ему приглянулось.

Наскара не отдернула руку. Она медленно повернула голову и посмотрела на него. В ее глазах не было ни гнева, ни удивления. В них была лишь холодная, безграничная печаль, как в глазах у вечности, смотрящей на одержимое сиюминутной страстью насекомое.

«Ты все еще ничего не понял», — тихо сказала она. И убрала свою руку.

VII

Прикосновение и последовавший за ним холодный отказ Наскары сместили тектонические плиты в душе Бернарда. До этого момента он был учеником, почти монахом, поглощенным постижением новой, нечеловеческой теологии звука. Теперь в эту аскезу грубо вторглось нечто древнее, земное и бесконечно более хаотичное — желание. Он перестал быть просто слушателем. Он стал мужчиной, который увидел женщину.

Но это не было простое влечение. В его чувстве к Наскаре не было тепла. Она стала для него воплощением той самой музыки, которую он теперь слышал повсюду. Ее бледная кожа была тишиной озера, ее темные волосы — хаосом ночного ветра, ее бездонные глаза — мудростью камня. Обладать ею означало для него не просто утолить страсть, а поглотить, присвоить себе источник этой музыки, сделать ее частью своей гениальности. Она была самым совершенным, самым загадочным инструментом, и он, великий композитор, должен был заставить ее звучать для себя.

Это новое чувство сделало его слепым и глухим к урокам, которые он уже выучил. Он снова начал анализировать, просчитывать. Он наблюдал за ней, но уже не как ученик, а как охотник. Он изучал ее привычки, ее жесты, пытаясь найти слабость, трещину в ее каменной броне. Он пытался заговорить с ней, используя свое старое оружие — интеллект, иронию, цивилизованное обаяние.

«Вы когда-нибудь были в Лондоне, Наскара? — спросил он однажды вечером, когда они сидели у огня. — Представляете, что бы ваша... философия произвела в наших салонах? Вы стали бы сенсацией. Они бы слушали вас, затаив дыхание».

Она посмотрела на него, и в ее глазах промелькнула тень презрения. «Они бы слушали не меня. Они бы слушали тишину между моими словами, пытаясь наполнить ее собственным шумом. Ваш мир не умеет слушать. Он умеет только потреблять».

Его попытки были нелепы и жалки, и он это понимал, но не мог остановиться. Желание стало для него новой одержимостью, диссонансом, который разрушал едва обретенную им внутреннюю гармонию.

И был Бууррг. Молчаливый, первобытный человек, который не пытался ни анализировать, ни обладать. Он просто был. Его отношения с Наскарой были для Бернарда мучительной загадкой. Между ними не было нежности, не было того, что Бернард назвал бы любовью. Но была связь, глубокая, как корни этих холмов. Иногда он видел, как они стоят рядом на вершине холма, не разговаривая, просто глядя на закат, и ему казалось, что он видит двух божеств из давно забытого пантеона. В такие моменты ревность в нем вспыхивала с физической, почти болезненной силой. Бууррг был главным аккордом в ее мире, а он, Бернард, — лишь случайным, чужеродным обертоном.

Однажды ночью, не в силах больше выносить эту пытку, он решился на отчаянный, безумный шаг. Он вошел в ее комнату. Она не спала. Она сидела у узкого окна, и лунный свет, падая на нее, делал ее похожей на изваяние из серебра.

«Я хочу вас, Наскара», — выдохнул он, его голос был хриплым от сдерживаемой страсти.

Она медленно повернула голову. Ее лицо было абсолютно спокойным. «"Хотеть" — это слово из вашего мира. Это слово голода. Вы хотите не меня. Вы хотите заглушить шум внутри себя, заполнив пустоту другим человеком. Но это не работает. Пустота только становится больше».

«Научите меня, — почти взмолился он. — Не музыке камней. Научите меня... себе».

«Этому нельзя научить, — ответила она так же ровно. — Этим можно только быть. А вы не можете. Вы пришли сюда, чтобы найти звук, но вместо этого вы принесли с собой ваш самый страшный шум — шум вашего "я"».

Он сделал шаг к ней, протягивая руки. И в этот момент из тени выступил Бууррг. Он появился беззвучно, как зверь. Он не сказал ни слова. Он просто встал между Бернардом и Наскарой, и в его глазах, отражавших лунный свет, не было ни гнева, ни угрозы. В них была лишь холодная, окончательная констатация факта: «Нельзя».

Бернард отступил. Он был унижен, раздавлен. Он проиграл эту битву, даже не начав ее. Он был чужаком, который попытался украсть огонь у богов и был остановлен молчаливым стражем.

VIII

Поражение превратило одержимость Бернарда в лихорадочное, холодное безумие. Раз он не мог обладать источником музыки, он решил украсть ее. Он решил создать произведение, которое превзошло бы все, что он слышал здесь, — симфонию, которая заключила бы в себе и гул Грифон-камня, и плач ветра, и безмолвие озера. Он хотел не просто воспроизвести эту музыку — он хотел ее систематизировать, подчинить своей воле, заключить в клетку нотной записи. Это была месть гения, которого отвергли.

Он заперся в своей маленькой каморке и начал работать. Он не спал, почти не ел. Он писал с яростной, одержимой скоростью, покрывая листы бумаги потоком странных, колючих знаков. Это была музыка, не похожая ни на что, существующее на земле. В ней не было тональности, не было привычного ритма. Оркестр, для которого он это писал, должен был состоять не только из скрипок и флейт. В партитуре были прописаны звуки трущихся друг о друга камней, вой ветра в специально построенных трубах, гудение гигантских, настроенных на инфразвук струн. В ней были прописаны целые такты абсолютной тишины, которая должна была давить на слушателя своей материальностью.

Темы, которые он слышал, — геологическая тема камня, тема первобытного ужаса из голосов пустошей, тема бесконечного цикла жизни и смерти, — он сплел их в чудовищный, диссонирующий контрапункт. Он сталкивал их друг с другом с безжалостной жестокостью, заставляя их кричать, выть и пожирать друг друга. Он больше не был смиренным учеником. Он стал демиургом, творящим свой собственный, усовершенствованный, упорядоченный хаос.

Наскара и Бууррг не мешали ему. Они словно вычеркнули его из своего мира. Он слышал их голоса, их шаги, но они были для него лишь фоном, далеким шумом, который он вплетал в свою партитуру. Он исхудал, его глаза лихорадочно блестели, пальцы были черны от чернил. Он был похож на алхимика, который в своей лаборатории пытается создать философский камень, смешивая всё неблагородное.

Иногда к нему возвращалась ясность, и он с ужасом смотрел на то, что создавал. Он понимал, что эта музыка убьет любого, кто попытается ее исполнить, и сведет с ума любого, кто ее услышит. Она была анти-музыкой, звуковым воплощением безумия, черной дырой, которая должна была поглотить всю гармонию мира. Но он не мог остановиться. Творческий зуд был сильнее страха, сильнее инстинкта самосохранения. Он должен был закончить свой опус, свой magnum opus, даже если это будет последнее, что он сделает в жизни.

Однажды вечером, когда он писал последнюю, самую страшную коду своей симфонии — тему абсолютной тишины, которая наступает после того,как все звуки уничтожили друг друга, — в его каморку вошла Наскара. Она молча подошла к столу и посмотрела на исписанные листы. Она не умела читать ноты, но она «видела» музыку, запертую в этих черных знаках.

«Так вот что ты услышал, — произнесла она тихо, и в ее голосе не было ни осуждения, ни гнева. В нем была лишь безграничная, вселенская скорбь. — Ты пришел за огнем, чтобы согреться. А вместо этого ты решил сжечь весь мир».

Она взяла один из листов. Ее прикосновение было легким, почти невесомым.

«Это очень сильная музыка, Бернард Ингпен. Она сделает тебя бессмертным. И она убьет в тебе все живое. Ты создал идеальную клетку. И запер в ней самого себя».

Она положила лист на место и вышла. Ее слова, ее тихий, печальный приговор, стали последней нотой, которой не хватало в его симфонии. Нотой абсолютного, беспросветного отчаяния.

IX

Слова Наскары пробили броню его безумия. Он посмотрел на свою работу — на горы исписанных листов, на эту чудовищную архитектуру звука — и впервые увидел ее не как вершину своего гения, а как свою гробницу. Он понял, что она права. Он не освободил музыку. Он совершил акт высшего насилия, поймав живой, дышащий хаос и распяв его на кресте своего таланта. Он создал идеальное зеркало своего собственного эго — холодное, блестящее и абсолютно мертвое.

В ту ночь он не мог оставаться в доме. Он выбежал наружу, в холодную, ветреную тьму. Он бежал, сам не зная куда, спотыкаясь о камни, царапая лицо о колючие кусты вереска. Он должен был убежать от себя, от той музыки, что теперь звучала у него в голове, вытеснив все остальное. Он добежал до Грифон-камня и рухнул у его подножия, сотрясаясь от сухих, беззвучных рыданий.

Он просидел там до рассвета. Холод пробрал его до костей, но он не чувствовал его. Когда первые серые лучи коснулись вершины камня, он поднял голову. Он был пуст. Его симфония, его гордыня, его желание, его ревность — все сгорело в огне этой ночи, оставив после себя лишь холодный, чистый пепел.

Он вернулся в Олдервэй. Наскара и Бууррг были у очага. Они посмотрели на него, когда он вошел. В его облике, в его глазах что-то изменилось. Безумие ушло, уступив место огромной, спокойной усталости.

Он подошел к своей каморке, собрал все листы своей партитуры в одну большую охапку, вынес их к очагу и, не говоря ни слова, бросил в огонь.

Пламя на мгновение отпрянуло, а затем с жадностью набросилось на бумагу. Черные знаки корчились в огне, словно живые существа, и исчезали. Вся его гениальность, вся его ярость, вся его боль превращались в дым и пепел. Бернард смотрел на это, и на его лице не было ни сожаления, ни торжества. Он просто наблюдал, как сгорает его старая жизнь.

Когда последний лист истлел, он повернулся к Наскаре.

«Я готов», — сказал он тихо.

«Готов к чему?» — спросила она.

«К последнему уроку, — ответил он. — Научите меня тишине».

Наскара долго смотрела на него. Затем она медленно кивнула. Впервые за все это время в ее глазах он увидел нечто похожее на слабую, далекую, как звезда, искорку тепла.

«Этому нельзя научить, — повторила она свои прежние слова. — Но теперь ты, возможно, сможешь услышать сам».

Бууррг, все это время молча наблюдавший за сценой, встал, подошел к Бернарду и положил свою тяжелую руку ему на плечо. Это не был жест угрозы или покровительства. Это был жест признания. Признания равного.

В этот момент Бернард Ингпен, великий композитор, умер. И на его месте, среди пепла его сожженной гениальности, родился кто-то другой. Кто-то, кто, возможно, наконец-то был готов услышать настоящую музыку.

X

Он остался в Олдервэе. Не как ученик и не как гость. Он стал частью этого места, как камень или дерево. Он больше не пытался ничего сочинять. Нотная бумага, привезенная им из Лондона, давно пошла на растопку. Его мир звуков переместился извне внутрь.

Он научился слушать тишину. Он находил ее в паузах между ударами сердца, в промежутке между вдохом и выдохом, в том неуловимом мгновении, когда падающий лист замирает в воздухе, прежде чем коснуться земли. И в этой тишине он находил музыку, бесконечно более сложную и совершенную, чем все, что он когда-либо мог себе вообразить.

Он больше не искал «паллидный огонь». Он понял, что огонь нельзя найти. Им можно только стать, сгорев дотла.

Он перестал воспринимать Наскару как женщину, которую можно желать. Она стала для него тем, чем была на самом деле, — голосом этого места, его душой. Их общение вышло за пределы слов. Они могли часами сидеть рядом, молча, и это молчание было наполнено большим смыслом, чем все диалоги в его прежней жизни.

Его отношения с Буурргом тоже изменились. Исчезла ревность, уступив место молчаливому уважению. Они вместе охотились, вместе чинили прохудившуюся крышу, вместе сидели у огня. Бууррг учил его выживать в этом суровом мире, а Бернард, сам того не осознавая, учил его чему-то другому. Иногда, когда Бернард сидел, погруженный в свое внутреннее слушание, он замечал, что Бууррг смотрит на него с новым, задумчивым выражением. Дикарь начинал смутно догадываться, что за миром инстинктов и физических ощущений есть что-то еще, невидимое и неслышимое.

Мир забыл о Бернарде Ингпене. В Лондоне некоторое время судачили о его таинственном исчезновении. Одни говорили, что он сошел с ума, другие — что он тайно уехал в Америку. Потом появились новые гении, новые сенсации, и его имя стерлось из памяти.

Он никогда больше не писал музыку. Но однажды, много лет спустя, один заблудившийся в холмах пастух услышал странный звук, доносившийся с вершины, где стоял Олдервэй. Это не был ни человеческий голос, ни музыкальный инструмент. Это было нечто среднее — низкое, гудящее пение, в котором сплетались воедино шум ветра, гул земли и глубокая, звенящая тишина. Пастух, испугавшись, убежал.

Он не знал, что стал единственным слушателем последней, так и не записанной симфонии Бернарда Ингпена. Симфонии, которую тот не сочинил, а которой, наконец, стал.

Часовой

Глава I

Солнце, подобно налитому кровью и гноем огромному глазу, безжалостно взирало сквозь густые, переплетенные кроны виргинских дубов на землю, которая уже давно перестала принадлежать живым. Стояла та особенная, тяжелая и липкая южная жара, которая не просто утомляет тело, но словно растворяет саму волю, превращая мысли в тягучую, мутную патоку. Воздух над зарослями ежевики и пожухлой травой дрожал маревом, искажая очертания предметов и придавая им зыбкую, призрачную нестабильность. В этом лесу, расположенном где-то на безымянной границе между жизнью и смертью, между позициями федеральных войск и армией конфедератов, царила тишина, но это была не тишина умиротворения. Это была тишина натянутой струны, тишина затаившего дыхание хищника, тишина, предвещающая неминуемое и страшное разрушение. Природа, казалось, застыла в равнодушном оцепенении, совершенно не заботясь о том, что по ее зеленому ковру вот-вот прольются галлоны горячей, соленой человеческой крови.

Фредерик Кэмпбелл, рядовой Тридцать второго пехотного полка, сидел на корточках за исполинским стволом поваленного дерева, чья кора уже начала покрываться бледной, болезненной на вид плесенью. Его мундир, когда-то гордо синевший свежим сукном, теперь представлял собой жалкое зрелище: выцветший под безжалостным солнцем, пропитанный засохшим потом, въевшейся грязью и пятнами неясного происхождения, он висел на исхудавшем теле солдата, словно мешок на огородном пугале. Фредерик держал свой капсюльный спрингфилдский мушкет так крепко, что костяшки его пальцев побелели, проступая сквозь загрубевшую, покрытую царапинами и ссадинами кожу. Оружие стало для него не просто инструментом убийства или средством защиты; оно превратилось в единственный якорь, удерживающий его рассудок в стремительно несущемся потоке безумия, в который превратилась его жизнь за последние восемь месяцев.

Его взгляд, воспаленный от недосыпания и постоянного напряжения, скользил по зарослям папоротника впереди. Он пытался уловить малейшее движение, малейший неестественный оттенок серого среди зеленого и коричневого. Ему казалось, что стволы деревьев издевательски меняют свои очертания, стоит лишь на секунду отвести взгляд, а тени удлиняются и тянутся к нему, словно костлявые пальцы самой смерти. В тишине, нарушаемой лишь монотонным, сводящим с ума жужжанием мясных мух — вечных и неизменных спутников любой кампании, — его слух обострился до болезненности. Он слышал, как бьется его собственное сердце: не ровно и мерно, а глухо, тяжело и рвано, словно удары молотка по сырому дереву.

Фредерик размышлял о природе того странного состояния, в котором он находился. Страх давно покинул его, уступив место холодному, отстраненному фатализму. Он понимал, что смерть в этом лесу не будет иметь ничего общего с героическими картинами из иллюстрированных журналов. Она не придет под звуки горна и развевающиеся знамена. Она прилетит в виде куска неаккуратно отлитого свинца, который с омерзительным чавкающим звуком разорвет плоть, раздробит кости и оставит его корчиться в грязи, моля о глотке воды, которую никто не подаст. Он был готов, но не имел ни малейшего представления о том, сколько времени ему осталось. Секунды растягивались в часы, а часы сжимались в мгновения, искажая реальность до неузнаваемости.

Позади него, метрах в двадцати, в неглубоком овраге, заросшем куманикой, располагались остальные солдаты его пикета. Они лежали вповалку, прижавшись к влажной земле, пытаясь найти хоть каплю прохлады. Их позы были неестественными, изломанными, до жути напоминая позы тех мертвецов, которых Фредерику навидался после бойни при Энтитеме. Грань между сном и смертью в этих краях была настолько тонкой, что порой было невозможно отличить спящего товарища от трупа. Фредерик чувствовал себя безмерно одиноким среди этих спящих, словно он был единственным живым существом на всей планете, оставленным нести бесконечную вахту на краю бездны. Он был замкнут в скорлупе своих мыслей, не находя утешения в грубых шутках и пустых разговорах сослуживцев. Его внутренний мир был слишком сложен, слишком хрупок, чтобы делить его с людьми, чьи мысли не простирались дальше следующего пайка или глотка скверного виски.

Внезапно, сквозь густую пелену зноя и жужжание насекомых, пробился звук. Он был едва уловимым, почти эфемерным — сухой треск ломающейся ветки где-то в глубине леса, на противоположном берегу пересохшего ручья, который солдаты между собой уже успели прозвать ручьем Мертвеца из-за найденного там на прошлой неделе обезображенного тела разведчика. Фредерик мгновенно замер, превратившись в статую из плоти и костей. Его дыхание остановилось, а зрачки расширились, пытаясь проникнуть сквозь густую листву. Был ли это олень, неосторожно ступивший на валежник? Или же это был враг — серый призрак, крадущийся сквозь подлесок с зажатым в руках карабином?

В философии войны, которую Фредерик невольно выработал за эти месяцы, ожидание было самым мучительным из всех испытаний. Само столкновение, штыковая атака или артиллерийский обстрел, каким бы ужасающим он ни был, приносил своеобразное облегчение, разряжая невыносимое напряжение неизвестности. В момент боя человек становился животным, руководимым лишь инстинктом самосохранения и слепой яростью. Но здесь, в томительной тишине, сидя в засаде, человек оставался человеком — мыслящим, анализирующим и сомневающимся существом, которое методично пожирало само себя изнутри. Воображение, этот жестокий предатель, рисовало картины одна страшнее другой: вот серый силуэт поднимает винтовку, вот вспышка выстрела, вот пуля летит, вращаясь в воздухе, прямо ему в лоб...

Он медленно, стараясь не производить ни малейшего шороха, взвел курок своего мушкета. Щелчок механизма показался ему оглушительным, подобно раскату грома в ясную погоду. Капля едкого пота скатилась со лба, щипля глаза, но Фредерик не смел даже моргнуть. Он превратился в одно сплошное оголенное ожидание. Время остановилось полностью. Часовой механизм вселенной дал сбой, и стрелки замерли на циферблате его судьбы. Он вглядывался в зеленый полумрак, где тени переплетались с солнечными бликами, создавая оптические иллюзии. Ему начало казаться, что сами деревья перешептываются между собой, осуждая его, чужака, принесшего в их древний покой железо и смерть.

Минуты складывались в вечность. Тишина стала настолько плотной, что, казалось, ее можно было резать штыком. Ничего не происходило. Лес хранил свою мрачную тайну. Возможно, это была лишь иллюзия, игра натянутых до предела нервов. А может быть, враг, поняв, что выдал себя, замер так же, как и Фредерик, и теперь двое мужчин, разделенные сотней ярдов лесной чащи, невидимые друг для друга, вели безмолвную, изматывающую дуэль терпения и воли. В этой парадоксальной ситуации было что-то глубоко философское и одновременно бесконечно абсурдное: два человека, которые в мирной жизни могли бы стать соседями или друзьями, теперь сидели в грязи, готовые в любую секунду разорвать друг друга на куски по приказу людей, которых они никогда не видели.

Фредерик почувствовал, как мышцы ног начинает сводить болезненная судорога от долгого пребывания в неудобной позе. Он позволил себе чуть-чуть, на долю дюйма, сместить центр тяжести, чтобы облегчить боль. И в это самое мгновение, когда его внимание на крошечную долю секунды переключилось на физическое неудобство, из-за огромного куста рододендрона, росшего на противоположном склоне оврага, выскользнула серая, бесформенная тень, двигаясь бесшумно, низко пригибаясь к земле, с неестественной, пугающей грацией опытного охотника.

Сердце екнуло и пропустило удар, прежде чем забиться с удвоенной силой. Иллюзия покоя рассыпалась в прах, обнажив неприглядную и жестокую реальность. Враг был здесь. Смерть перестала быть абстрактной философской концепцией; она обрела плоть, цвет и форму. Фредерик плавно поднял мушкет, упирая приклад во впадину плеча. Механизм войны, этот чудовищный, непостижимый агрегат, снова пришел в движение, и Фредерику Кэмпбеллу ничего не оставалось, кроме как стать его послушной и безмолвной шестеренкой.

Глава II

Серый силуэт, отделившийся от зелено-бурого месива зарослей, теперь приобрел пугающе четкие очертания. Это был не дух мщения и не абстрактная концепция вражды, о которой вещали с трибун красноречивые политики в Вашингтоне и Ричмонде. Это был человек. Молодой, судя по угловатой, еще не заматеревшей пластике движений, до крайности истощенный юноша в изорванной, покрытой въевшейся глиной куртке цвета ореха пекан, которая когда-то, возможно, претендовала на благородный серый оттенок. В его руках, судорожно прижатый к груди, покоился длинный ствол «Энфилда», тускло блеснувший потертым воронением в случайном луче солнца, пробившемся сквозь кроны. Фредерик Кэмпбелл, глядя на него сквозь прицел своего мушкета, не видел нем врага, а только живое уникальное существо с его неведомой жизнью.

В этот краткий миг, предшествующий непоправимому, время для Фредерика вновь совершило свой излюбленный издевательский трюк. Оно перестало течь ровным потоком, разбившись на тысячи застывших фрагментов, каждый из которых можно было рассматривать в микроскоп его воспаленного сознания. Он видел, как капля пота медленно, нарушая все законы гравитации, ползет по грязной щеке конфедерата. Он замечал, как расширяются ноздри юноши, втягивая густой, напоенный испарениями гниющих листьев воздух. Он чувствовал биение собственного пульса в указательном пальце, ласково, но непреклонно оглаживающем холодный, отполированный металл спускового крючка. Вся его прошлая жизнь, наполненная тихим тиканьем мастерской, запахом часового масла и латунной стружки, казалась теперь нелепой иллюзией, сном, приснившимся безумцу. Реальностью была лишь эта мушка, совмещенная с прорезью прицела и наведенная точно в центр впалой груди незнакомца.

Фредерик задавался вопросом, который в данных обстоятельствах был абсолютно неуместен и губителен для солдата: почему именно он должен стать тем самым инструментом фатума, который оборвет нить этой конкретной жизни? Что, если этот мальчишка из Виргинии или Джорджии тоже любил подолгу смотреть на звезды, пытаясь разгадать механику небесных сфер? Что, если в кармане его замызганных штанов лежит письмо от отца или брата, видящего в нем кумира и героя? Рассудок Кэмпбелла бунтовал против абсурдности происходящего. В этом душном виргинском лесу, единственной целью было разрушение — мгновенное, необратимое и предельно жестокое уничтожение самого совершенного из творений.

Конфедерат замер, словно дикое животное, почуявшее неладное. Он не видел Фредерика, скрытого за массивным стволом поваленного дуба и густой завесой папоротников, но какой-то первобытный инстинкт, обостренный месяцами постоянной опасности, заставил его остановиться. Юноша медленно повернул голову, вглядываясь в зеленый полумрак, и на мгновение их взгляды, пусть и разделенные пространством и односторонней невидимостью, казалось, пересеклись. В глазах южанина Фредерик не увидел ни фанатичной ненависти, ни презрения — лишь тупой, всепоглощающий, липкий животный страх, точно такой же страх, который по ночам холодными пальцами сжимал горло и его самого. Они были зеркальными отражениями друг друга, двумя безымянными песчинками, брошенными в безжалостные жернова истории, чтобы смазать их своей кровью...

Но механизм войны уже был запущен, и его пружина раскручивалась с неотвратимостью спускающейся гильотины. Фредерик знал, что если он не выстрелит сейчас, конфедерат может заметить его товарищей в овраге. Он может метнуть гранату, может поднять тревогу, может выстрелить первым. Сочувствие и философские изыскания были непозволительной роскошью на передовой, ядом, парализующим волю. Долг, вбитый в подкорку сержантами, требовал действия. И Фредерик, закрыв глаза своей душе, подчинился этому механическому императиву.

Указательный палец сократился. Это было микродвижение, требующее усилия всего в несколько фунтов, но оно высвободило энергию, способную разрушить вселенную одного отдельно взятого человека. Тяга сдвинула шептало, курок, ведомый тугой боевой пружиной, сорвался с боевого взвода и с сухим, безжалостным щелчком обрушился на медный капсюль. Искры гремучей ртути брызнули в брандтрубку, воспламеняя заряд черного пороха.

В следующую долю секунды тишина леса была разорвана на куски оглушительным, яростным ревом. Спрингфилдский мушкет дернулся в руках Фредерика, как живое, разозленное существо, больно ударив прикладом в плечо. Из ствола вырвалось облако густого, едкого сизо-белого дыма, пахнущего серой, смертью и гнилыми яйцами, мгновенно скрывая от глаз стрелка результаты его работы. Звук выстрела прокатился по лесу, многократно отражаясь от стволов деревьев, возвращаясь гулким эхом и пугая стайку ворон, с истошным карканьем взмывших в раскаленное небо.

Фредерик, оглушенный собственным выстрелом, с колотящимся в горле сердцем, инстинктивно пригнулся ниже за ствол дуба, лихорадочно шаря в патронной сумке трясущимися руками, чтобы достать следующий бумажный патрон. Он откусил край патрона, чувствуя на языке горький, солоноватый вкус пороха, высыпал заряд в ствол и загнал пулю Минье шомполом. Все это он проделывал на чистом автоматизме, пока его мозг тщетно пытался осмыслить то, что он только что совершил. 

Когда густой пороховой дым, неохотно подгоняемый ленивым движением раскаленного воздуха, начал рассеиваться, Фредерик заставил себя выглянуть из-за укрытия. Он ожидал увидеть все что угодно — исчезнувшего врага, ответный огонь, толпу конфедератов, бегущих на него с примкнутыми штыками. Но реальность, как это часто бывает, оказалась прозаичнее и от того страшнее.

Мальчишка-южанин никуда не исчез. Свинец, отлитый на заводах Севера, безошибочно нашел свою цель. Пуля калибра .58, тяжелая и тупая, ударила конфедерата прямо в центр груди, раздробив грудину с влажным, тошнотворным хрустом, который Фредерик, казалось, услышал даже сквозь звон в ушах. Удар был такой силы, что юношу отбросило назад, словно тряпичную куклу, с размаху ударив спиной о ствол ближайшего ясеня. Его «Энфилд» отлетел в сторону, затерявшись в зарослях куманики.

Теперь враг сидел, нелепо привалившись к дереву, раскинув ноги в стоптанных, дырявых башмаках. На груди его жалкой куртки стремительно расползалось темное, почти черное в полумраке леса пятно, влажно поблескивающее на солнце. Его руки бессильно скребли по опавшей листве, словно пытаясь уцепиться за ускользающую жизнь, а изо рта, вместе с хриплым, булькающим дыханием, вырывалась розовая пена. Лицо юноши, еще мгновение назад выражавшее настороженность и страх, теперь превратилось в маску невыразимого удивления. Он смотрел на свою простреленную грудь так, словно не мог поверить, что это его собственное тело...

Фредерик смотрел на умирающего, не в силах отвести взгляд. В его душе не было ни торжества победителя, ни чувства выполненного долга. Там была лишь зияющая, холодная пустота. Вся сложность человеческой натуры, все надежды, воспоминания, мечты и мысли этого безымянного мальчика в сером вытекали сейчас на сухую землю Виргинии, впитываясь в ее ненасытную утробу.

Позади Фредерика, в овраге, где еще минуту назад царило сонное оцепенение, началось бешеное движение. Выстрел сработал как мощный гальванический заряд, пущенный в мертвые тела. Раздались хриплые крики, проклятия, лязг затворов и шомполов.

— Кэмпбелл! Какого дьявола?! Где они?! — донесся до него сорванный голос капрала Миллера, человека грубого и прямолинейного, для которого война была просто тяжелой и грязной работой.

Фредерик не ответил. Он не мог заставить себя произнести ни слова. Он продолжал завороженно смотреть, как грудь южанина вздымается все реже и реже, пока, наконец, после долгого, судорожного вздоха, не замерла окончательно. Голова конфедерата безвольно свесилась набок, а глаза, оставшиеся открытыми, уставились в равнодушное виргинское небо остекленевшим, невидящим взглядом.

Лес, на мгновение оглушенный выстрелом, начал возвращаться к своей зловещей жизни. Жужжание мух, ненадолго прерванное грохотом, возобновилось с удвоенной энергией. Теперь у них появилась новая, притягательная цель. Фредерик медленно опустил мушкет на влажную землю. Идеальный механизм природы, равнодушный к человеческим трагедиям, продолжал свою работу, поглощая смерть так же естественно, как поглощал солнечный свет. Кэмпбелл закрыл лицо перемазанными пороховой гарью руками, чувствуя, как невидимая, но бесконечно тяжелая шестеренка провернулась в его собственной душе, навсегда изменяя ход его внутреннего времени. Он понял, что часть его самого только что умерла там, под ясенем, вместе с этим безымянным мальчишкой.

Глава III

Одинокий выстрел, разорвавший тягучую тишину виргинского полдня, оказался не просто финальным аккордом в короткой и бессмысленной жизни безымянного южанина, но и тем самым роковым щелчком тумблера, который привел в движение гигантский, дремлющий доселе механизм полномасштабной бойни. Фредерик Кэмпбелл, все еще пребывая в состоянии шока от содеянного, не сразу осознал, что лес вокруг него стремительно и бесповоротно меняет свою природу, превращаясь из душного, но по-своему безмятежного чистилища в филиал самого настоящего, осязаемого ада. Смерть одного человека, казавшаяся ему еще секунду назад трагедией вселенского масштаба, разрушением уникального шедевра творения, мгновенно обесценилась, растворившись в надвигающемся шквале массового, методичного и абсолютно слепого уничтожения. Иллюзия того, что он, рядовой пехотного полка, способен контролировать хоть что-то в этом хаосе, пусть даже момент нажатия на спусковой крючок, разлетелась вдребезги, подобно хрупкому стеклу карманного хронометра под ударом кузнечного молота.

Вместо ожидаемой тишины, которая должна была последовать за падением убитого врага, из густых, переплетенных зарослей на противоположном склоне оврага исторгся звук, от которого кровь стыла в жилах даже у самых бывалых ветеранов. Это был знаменитый крик мятежников — пронзительный, дикий, многоголосый вой, напоминающий клич индейцев, смешанный с воем голодных волков и скрежетом рвущегося металла. Этот леденящий душу звук, казалось, исходил не из глоток живых людей, а поднимался из самых недр раскаленной виргинской земли, пропитывая собой каждый лист, каждую травинку и каждую каплю застоявшегося воздуха. Для Фредерика этот вой стал звуком лопающейся главной пружины мироздания, возвещающим о том, что время сошло с ума и пространство сейчас обрушится на них всей своей безжалостной тяжестью.

Вслед за криком лес взорвался сплошным, оглушительным треском ружейных залпов. Густой подлесок, до этого скрывавший свои тайны, внезапно расцвел десятками, сотнями ярких, желто-оранжевых вспышек, пробивающихся сквозь зелень подобно злокачественным язвам на теле природы. Воздух мгновенно наполнился зловещим шипением, свистом и жужжанием свинцовых шершней, невидимыми косами срезающих листья, расщепляющих кору деревьев и с тошнотворным, влажным чавканьем впивающихся в человеческую плоть. Серые силуэты, больше не скрываясь, хлынули из-за деревьев сплошным, неотвратимым потоком, напоминая Фредерику грязевой сель, сметающий все на своем пути. Их были сотни, этих изможденных, одетых в лохмотья людей с почерневшими от пороховой гари лицами, движимых сейчас лишь одним первобытным инстинктом — инстинктом убийства, который на время затмил и голод, и усталость, и страх собственной смерти.

В неглубоком овраге позади Фредерика воцарилась паника, та самая слепая, животная паника, которая превращает организованное воинское подразделение в стадо обезумевших от ужаса существ. Федеральные солдаты, вырванные из сонного оцепенения внезапным шквалом огня, вскакивали на ноги, пытаясь спросонья нащупать оружие, но многие из них падали обратно, так и не успев сделать ни единого выстрела. Пули Минье, тяжелые и беспощадные, находили свои цели с математической точностью, дробя ключицы, пробивая легкие и разворачивая черепа. Воздух наполнился криками боли, хрипами умирающих и отчаянными приказами сержантов, которые тонули в невообразимом грохоте перестрелки. Фредерик, вжавшись всем телом во влажную землю за своим поваленным дубом, который теперь казался единственным островком безопасности в этом океане безумия, чувствовал, как над его головой с визгом проносятся куски свинца, осыпая его спину трухой и щепками, вырванными из древесного ствола.

Его руки, привыкшие к филигранной точности и осторожности, теперь тряслись мелкой, неудержимой дрожью, когда он, подчиняясь вбитому на тренировках рефлексу, пытался перезарядить свой раскалившийся Спрингфилд. Процесс, который в мирной обстановке лагеря занимал не более двадцати секунд, сейчас казался невыполнимой задачей. Бумажный патрон рвался в непослушных пальцах, порох просыпался мимо дула на грязный мундир, а шомпол упрямо не желал входить в ствол, скользя по влажным от пота рукам. Кэмпбелл чувствовал себя шестеренкой, которая отчаянно пытается вращаться в правильном направлении, в то время как весь остальной механизм уже давно сорвался с осей и с оглушительным скрежетом перемалывает сам себя. В этом хаосе не было места ни философии, ни состраданию, ни размышлениям о ценности человеческой жизни; здесь правил бал примитивный, физиологический ужас, заставляющий желудок сжиматься в болезненный комок, а сердце биться где-то в районе пересохшего горла.

Когда ему наконец удалось загнать пулю на пороховой заряд и надеть капсюль, он рискнул приподнять голову над спасительным бревном. Зрелище, представшее его глазам, навсегда отпечаталось на сетчатке, выжженное огнем и кровью. Серая волна конфедератов уже пересекла высохшее русло ручья и неумолимо приближалась к их позициям, спотыкаясь о корни, падая под ответными выстрелами, но не сбавляя своего страшного, фатального темпа. Они бежали молча, так как их дикий вой уже иссяк, сменившись тяжелым, хриплым дыханием, и в этом целеустремленном молчании было нечто еще более пугающее. Фредерик видел их лица, искаженные гримасами ярости и напряжения, видел их безумные, расширенные глаза, в которых не отражалось ничего, кроме желания вонзить штык во вражескую плоть. Он выстрелил в эту надвигающуюся стену тел не целясь, просто направив ствол в гущу серых мундиров, и даже не стал смотреть, достигла ли его пуля цели, потому что в следующее мгновение линия федеральной обороны окончательно рухнула.

Справа от него, где находилась основная часть пикета, раздался истошный вопль капрала Миллера, который оборвался так же внезапно, как и начался, сменившись влажным, булькающим звуком. Фредерик скосил глаза и увидел, как огромный бородатый южанин с нечеловеческой силой вгоняет штык в живот капрала, пригвождая его к земле, в то время как остальные конфедераты, подобно стае стервятников, перепрыгивают через бруствер оврага, орудуя прикладами и тесаками. Сопротивление было сломлено в считанные секунды. Те из северян, кто еще мог стоять на ногах, бросали оружие и в слепой панике бежали прочь, продираясь сквозь заросли куманики и папоротника, гонимые животным страхом, который полностью отключил их разум. В этот момент армия перестала существовать; остались лишь разрозненные, обезумевшие индивидуумы, пытающиеся спасти свои жалкие жизни в зеленом лабиринте, ставшем внезапно смертельно опасным.

Поняв, что оставаться на месте означает верную смерть от штыка или приклада, Фредерик Кэмпбелл, человек строгих правил и выверенных действий, поддался всеобщему психозу. Он бросил свой тяжелый, ставший совершенно бесполезным мушкет, вскочил на ноги и побежал. Он бежал не оглядываясь, не выбирая дороги, просто прочь от страшных серых людей, от грохота выстрелов и от запаха свежей крови, который теперь перебивал даже удушливую вонь порохового дыма. Ветки хлестали его по лицу, оставляя кровоточащие царапины, шипы ежевики впивались в сукно мундира, разрывая его в клочья, а корни деревьев, словно костлявые пальцы подземных чудовищ, пытались схватить его за ноги. Лес, казалось, ополчился против него, мстя за то, что он и ему подобные принесли разрушение в его древние чертоги.

Вокруг него в зеленом мареве мелькали синие спины таких же беглецов, слышались их загнанное дыхание и отчаянные проклятия. Временами кто-то из них спотыкался или, настигнутый шальной пулей, с глухим стуком падал в грязь, но никто не останавливался, чтобы помочь товарищу. Закон выживания в этом первобытном хаосе диктовал свои безжалостные правила: каждый сам за себя, и каждый шаг, отделяющий тебя от преследователей, стоил дороже любых золотых часов на свете. Фредерик видел, как бегущий впереди него молодой солдат, почти мальчик, внезапно остановился, словно натолкнувшись на невидимую стену; его голова неестественно дернулась назад, а из затылка, разрывая синюю кепи, вырвался фонтан алой крови и серых мозгов. Тело солдата еще продолжало по инерции делать нелепые, дергающиеся шаги, пока окончательно не рухнуло в кусты ядовитого плюща. Фредерик перепрыгнул через него, даже не сбив дыхания, его мозг просто зафиксировал эту смерть как еще одну устрашенную помеху на пути к спасению.

Он бежал до тех пор, пока легкие не начали гореть огнем, словно он вдыхал не воздух, а раскаленный песок, а сердце не стало колотиться о ребра с такой силой, что, казалось, вот-вот проломит грудную клетку. Звуки преследования постепенно стихли вдали, сменившись глухим, равномерным гулом канонады где-то на правом фланге, свидетельствующим о том, что локальная стычка переросла в масштабное сражение. Кэмпбелл, окончательно выбившись из сил, рухнул на колени в густых зарослях дикого винограда, обвивавшего остов давно сгоревшего амбара. Он задыхался, его лицо было покрыто слоем грязи, пота и пороховой копоти, а одежда висела лохмотьями.

Сквозь прорехи в листве он видел все то же равнодушное, налитое зноем солнце, которое продолжало отмерять время этого страшного дня, совершенно не интересуясь тем, сколько человеческих механизмов было безвозвратно сломано за последние полчаса. Фредерик привалился спиной к обгорелому бревну, пытаясь унять дрожь в руках, и вдруг осознал с пугающей ясностью, что он больше не знает, кто он такой. Он умер там, у поваленного дуба, вместе с юношей в серой куртке; на его месте появилось нечто иное — загнанное, испуганное существо, для которого прошлое потеряло всякий смысл, а будущее сузилось до размера следующего вдоха. Война, этот слепой и жестокий мастер, разобрала его душу на мельчайшие винтики, и Фредерик сомневался, что когда-нибудь сможет собрать их воедино. Он сидел в тени руин, слушая отдаленный гром артиллерии, и ждал, когда неумолимый маятник судьбы качнется в его сторону в следующий раз...

Глава IV

Долгое, тягучее оцепенение, в которое погрузился Фредерик Кэмпбелл под спасительной, как ему казалось, сенью обугленных балок разрушенного амбара, было сродни тому странному, пограничному состоянию между глубоким обмороком и тяжелым, лихорадочным сном, когда сознание уже отказывается воспринимать чудовищную реальность, но инстинкт самосохранения еще не позволяет окончательно провалиться в спасительное небытие. Время, этот неизменный и строгий диктатор, которому он поклонялся всю свою сознательную жизнь до призыва в армию, здесь, на периферии грандиозной бойни, утратило всякую линейность и смысл, растягиваясь в бесконечные, наполненные пульсирующей болью часы и одновременно сжимаясь в неуловимые, призрачные мгновения. Когда он наконец нашел в себе силы разлепить воспаленные, засыпанные едкой пороховой гарью и сухой земляной пылью веки, солнце уже миновало зенит, превратившись из слепящего, налитого яростью ока в тусклый, медно-красный диск, с трудом пробивающийся сквозь плотную, удушливую пелену дыма, заволокшую виргинское небо от горизонта до горизонта. Этот дым, густой, маслянистый и имеющий отчетливый, тошнотворный привкус жженой серы, паленой шерсти и пролитой крови, оседал на листьях дикого винограда грязной, липкой росой, превращая некогда живописный пейзаж в декорации к мрачной, безысходной трагедии, написанной сумасшедшим драматургом.

Артиллерийская канонада, которая ранее слышалась как глухой, отдаленный рокот на правом фланге, теперь приобрела совершенно иное, пугающе отчетливое и всеобъемлющее звучание, превратившись в непрерывный, сотрясающий саму земную твердь гул, в котором отдельные разрывы сливались в единую симфонию абсолютного разрушения. Для него эта какофония представлялась грохотом исполинских, безжалостных шестеренок некоего колоссального механизма, который с методичной, механической неотвратимостью перемалывал человеческую плоть, кости и души, превращая их в однородный, кровавый субстрат истории. Фредерик понимал, что его трусливое, инстинктивное бегство с передовой линии пикета не спасло его от этого чудовища, а лишь переместило из одних, стремительно вращающихся жерновов в другие, возможно, еще более смертоносные и неотвратимые, поскольку дезертирство в рядах федеральной армии каралось с той же безликой и холодной эффективностью, с какой действовала вражеская картечь...

Медленно, преодолевая мучительную, сковывающую суставы боль и дрожь в обессиленных мышцах, он заставил себя подняться на ноги, цепляясь непослушными, покрытыми засохшей грязью и ссадинами пальцами за шершавую, пачкающую сажей поверхность обгоревшего бревна. Его униформа, некогда бывшая предметом скромной солдатской гордости, теперь представляла собой жалкое, изорванное в клочья тряпье, не способное защитить ни от утренней прохлады, ни от жалящих насекомых, а отсутствие тяжелого, оттягивающего плечо мушкета создавало иллюзорное, почти издевательское ощущение легкости, которое на самом деле было лишь пугающим осознанием собственной абсолютной беззащитности перед лицом окружающего хаоса. Он сделал первый, неуверенный шаг из своего временного убежища, чувствуя себя так, словно его собственное тело стало чужим, плохо отлаженным механизмом, чьи детали скрипят, трутся друг о друга и грозят развалиться при малейшем усилии, и направился в ту сторону, где, по его смутным, дезориентированным представлениям, должен был находиться тыл их дивизии.

Ландшафт, открывшийся его воспаленному взору по мере продвижения сквозь поредевший подлесок, представлял собой сюрреалистичную, гротескную картину, наглядно демонстрирующую всю глубину падения человеческой цивилизации, решившей разрешить свои противоречия с помощью индустриальных объемов свинца и чугуна. Раскинувшееся перед ним фермерское поле, которое еще утром, вероятно, колосилось высокой, сочной кукурузой, теперь было безжалостно растоптано тысячами сапог, изрыто глубокими, зияющими воронками от артиллерийских снарядов и щедро усеяно чудовищным, разлагающимся на жаре урожаем смерти. Повсюду, насколько хватало глаз, в самых неестественных, изломанных позах, напоминающих сломанных марионеток, лежали тела убитых солдат — как в синих, так и в серых мундирах, — объединенных теперь лишь величественным, беспристрастным равенством небытия и назойливым, роящимся над ними гудением миллиардов зеленых мясных мух, справляющих свой омерзительный пир.

Фредерик брел сквозь этот инфернальный пейзаж, стараясь не смотреть под ноги, чтобы не встретиться взглядом с остекленевшими, устремленными в равнодушное небо глазами мертвецов, но его мозг, воспаленный пережитым ужасом и лихорадкой истощения, помимо воли фиксировал каждую ужасающую деталь, каждую сломанную шестеренку этого гигантского поля брани. Он видел разорванные в клочья, превратившиеся в кровавое месиво лошадиные туши, чьи раздутые животы лопались под лучами палящего солнца, источая невыносимое, удушливое зловоние гниения; он переступал через искореженные, разбитые в щепки лафеты полевых орудий, чьи бронзовые стволы, еще недавно изрыгавшие смерть, теперь беспомощно уткнулись в грязь, словно признавая свое поражение перед всепоглощающей силой энтропии. Среди всего этого хаоса валялись тысячи выброшенных за ненадобностью или потерянных в пылу сражения предметов: помятые фляги, пробитые пулями барабаны, разорванные ранцы, из которых сиротливо вываливались на пропитанную кровью землю скудные солдатские пожитки. 

Внезапно его слух, научившийся вычленять малейшие отклонения в фоновом гуле сражения, уловил звук, разительно отличавшийся от стонов раненых и грохота артиллерии — это был сухой, методичный, леденящий душу скрежет пилы по живой кости, доносившийся из-под раскидистого, чудом уцелевшего дуба на краю перелеска, где, судя по скоплению грязных, пропитанных сукровицей брезентовых палаток, располагался полевой госпиталь или то, что от него осталось после прорыва линии фронта. Движимый каким-то болезненным, мазохистским любопытством, которое часто овладевает людьми, находящимися на грани потери рассудка, Кэмпбелл направил свои неверные шаги к этому островку медицинского милосердия, оказавшегося на поверку куда более страшным местом, чем сама линия огня. То, что он там увидел, заставило его желудок судорожно сжаться, извергнув на траву жалкие остатки утреннего пайка, смешанные с желчью: прямо на земле, рядом с грубо сколоченным операционным столом, залитым темной, уже начавшей сворачиваться кровью, возвышалась небрежно сваленная в кучу пирамида из ампутированных человеческих конечностей — рук и ног, бледных, перепачканных грязью, с торчащими из культей белыми осколками костей и лоскутами синюшной кожи.

Эта гора человеческих фрагментов, лишенных своих владельцев и превратившихся в обыкновенный, требующий утилизации биологический мусор, стала для Фредерика абсолютным, неопровержимым доказательством торжества механистического безумия над божественным замыслом. Хирург, человек с безумным, отрешенным взглядом и лицом, залитым чужой кровью по самые брови, работал с методичностью мясника на чикагской бойне, отсекая поврежденные детали от сломанных человеческих механизмов в тщетной попытке продлить их агонию, не обращая ни малейшего внимания на душераздирающие крики своих пациентов, которых санитары едва могли удержать на столе. Кэмпбелл стоял на краю этой поляны скорби, парализованный ужасом и отвращением, понимая, что в этой войне нет места ни героизму, ни благородству, ни философскому осмыслению происходящего; есть только слепая, безжалостная физиология, разрушение тканей и циничный, поточный ремонт того, что еще подлежит ремонту ради того, чтобы снова отправить это пушечное мясо в перемалывающие жернова фронта...

Оторвав наконец взгляд от кошмарной пирамиды, Фредерик заметил у подножия дерева тело офицера в разорванном синем мундире, чья грудь была разворочена прямым попаданием картечи, оставившей на месте сердца зияющую, пульсирующую темной жидкостью дыру. Рядом с безжизненной, покрытой трупными пятнами рукой офицера лежал массивный, золотой карманный хронометр — вещь невероятной красоты и точности, крышка которого была сорвана взрывом, обнажив сложнейший, беззащитный механизм, состоящий из сотен крошечных, филигранно выточенных шестеренок, балансиров и пружин. Хронометр был безнадежно испорчен: зубчатые колеса были смяты, тончайшая волосковая пружина вырвана с корнем, а на белом, потрескавшемся эмалевом циферблате застыла густая, липкая капля крови, навсегда остановившая золотые стрелки на отметке четырнадцать минут третьего.

В этот момент, глядя на разрушенное творение рук человеческих, лежащее рядом с разрушенным творением природы, Фредерик Кэмпбелл осознал всю тщетность своих попыток постичь смысл происходящего через призму логики и порядка. Время для этого офицера остановилось навсегда, точно так же, как оно остановилось для молодого конфедерата, убитого им самим несколько часов или вечностей назад, и точно так же, как оно неминуемо остановится для него самого, превратив его из мыслящего, страдающего существа в еще одну сломанную шестеренку, ржавеющую в грязи под равнодушным взглядом виргинского солнца. Поняв, что бежать больше некуда, что молох войны поглотил его целиком и полностью, не оставив ни единого шанса на возвращение к прежней, осмысленной жизни, Фредерик отвернулся от госпиталя, перешагнул через мертвого офицера и, повинуясь какому-то мрачному, фаталистическому импульсу, медленно побрел обратно — туда, откуда доносился непрекращающийся, оглушительный рокот артиллерии, навстречу своей неизбежной, механической судьбе.

Глава V

Обратный путь Фредерика Кэмпбелла к эпицентру того колоссального, всепожирающего механизма, который люди в своей гордыне и слепоте именовали сражением, представлял собой шествие призрака сквозь декорации чужого, непостижимого кошмара. Он двигался с неестественной, пугающей размеренностью автоматона, чья заводная пружина была закручена до предела чьей-то жестокой, невидимой рукой; его шаги, некогда торопливые и сбивчивые от панического ужаса, теперь обрели тяжелую, фаталистическую ритмичность, словно отмеряя последние такты симфонии разрушения. Дым, плотной, удушливой пеленой окутавший поля и перелески, стирал границы между небом и землей, превращая окружающее пространство в серую, безликую пустоту, в которой лишь изредка вспыхивали багровые сполохи артиллерийских разрывов, подобные зловещим пульсациям гигантского, больного сердца. В этом царстве теней и пепла Фредерик чувствовал себя абсолютно отчужденным от своей телесной оболочки; он наблюдал за движением собственных ног, переступающих через изуродованные трупы и искореженный металл, с холодным, отстраненным любопытством мастера, оценивающего работу чужого, безнадежно испорченного хронометра.

Его разум, истощенный запредельным эмоциональным напряжением и парализованный осознанием собственной ничтожности перед лицом разверзшейся бездны, погрузился в состояние странной, леденящей душу кристальной ясности. Страх, этот липкий, унизительный спутник каждого солдата, покинул его окончательно, уступив место абсолютному, философскому спокойствию — спокойствию человека, который заглянул за край мироздания и увидел там лишь слепую, равнодушную пустоту, не терпящую ни мольбы, ни надежды. Канонада, грохочущая со всех сторон и сотрясающая землю так, что вибрация передавалась через подошвы стопников прямо в кости, больше не казалась ему хаотичным нагромождением звуков; в этом первобытном реве он теперь отчетливо слышал железную, неотвратимую логику колоссального часового механизма, чьи зубчатые колеса величиной с континенты неумолимо сближались, чтобы раздавить в кровавую пыль все живое, что имело неосторожность оказаться между ними. Фредерик понимал, что его решение вернуться в самое пекло бойни не было продиктовано ни внезапно проснувшимся патриотизмом, ни ложным чувством солдатского долга, ни даже желанием искупить свою вину за убийство того безымянного мальчика; это было инстинктивное, непреодолимое стремление сломанной детали вернуться на свое законное место в адской машине, чтобы погибнуть в акте окончательного, абсолютного уничтожения...

Пробираясь сквозь густые, переплетенные заросли ежевики, которые теперь казались ему не препятствием, а лишь незначительной шероховатостью на пути к неизбежному финалу, он вновь вышел к тому самому сухому руслу ручья, которое стало рубежом его личного падения. Пейзаж здесь изменился до неузнаваемости, изуродованный шквальным огнем и тысячами топчущих сапог: деревья стояли расщепленные, с ободранной корой, напоминая обломанные, почерневшие кости гигантских доисторических чудовищ, а земля была густо усеяна телами павших, чьи синие и серые мундиры теперь сливались в единый, неразличимый цвет грязи и запекшейся крови. Воздух был настолько плотным от пороховой гари, что его приходилось вдыхать мелкими, обжигающими глотками, а глаза слезились от едкого дыма, искажая очертания предметов и придавая им зыбкую, призрачную нестабильность. Кэмпбелл, не обращая внимания на свист пуль, проносящихся мимо с монотонным, гипнотическим жужжанием, медленно, словно во сне, перебрался через овраг и направился к тому самому огромному, поваленному дубу, за которым он еще утром, в другой, бесконечно далекой жизни, прятался от невидимого врага.

То, что он увидел, приблизившись к месту своего недавнего пикета, заставило его замереть на месте, пораженного внезапной, парализующей догадкой, которая пронзила его сознание ослепительной вспышкой абсолютной, невыносимой истины. У подножия массивного, покрытого бледной плесенью ствола, в той самой неглубокой впадине, где он провел несколько мучительных часов в ожидании смерти, лежало тело солдата в разорванном, пропитанном кровью синем мундире Тридцать второго пехотного полка. Лицо убитого было наполовину скрыто в грязи, а правая рука, неестественно вывернутая в плечевом суставе, все еще сжимала шейку приклада расколотого надвое капсюльного спрингфилдского мушкета. Но не эта обыденная, рутинная картина смерти приковала к себе взгляд Фредерика; его внимание было поглощено крошечной, но бесконечно важной деталью, которая перевернула все его представления о реальности, времени и собственном существовании. На безымянном пальце левой руки мертвеца тускло поблескивало гладкое медное кольцо с грубо выгравированными инициалами «Ф.К.» — кольцо, которое Фредерик Кэмпбелл выточил собственными руками из обрезка латунной трубки в долгие, тоскливые вечера зимних квартир.

Медленно, преодолевая сопротивление внезапно отяжелевшего, ставшего чужим пространства, Фредерик опустился на колени рядом с телом и, дрожащей рукой, не смея поверить собственным глазам, перевернул мертвеца на спину. На него смотрело его собственное лицо — бледное, искаженное гримасой невыразимого удивления и ужаса, с остекленевшими, устремленными в равнодушное виргинское небо глазами, в которых застыло отражение последнего, смертоносного мгновения. Во лбу, точно между бровей, зияла аккуратная, темная дыра с обугленными краями — след от пули калибра .58, выпущенной с близкого расстояния меткой рукой конфедератского снайпера. В этот момент время, которое Фредерик Кэмпбелл на протяжении всей своей жизни считал непреложной, объективной величиной, окончательно и бесповоротно разрушилось, разлетевшись на мириады бессмысленных, сверкающих осколков, ранящих его истерзанный разум.

Все, что произошло с ним за последние несколько часов: мучительное ожидание в засаде, убийство юноши в сером мундире, дикий вой атакующих мятежников, паническое бегство сквозь лес, ужасающие картины полевого госпиталя и сломанный золотой хронометр мертвеца, — все это было не более чем иллюзией. Это была грандиозная, макабрическая фантасмагория, разыгравшаяся в его угасающем мозгу за ту ничтожную, не поддающуюся измерению долю секунды, пока свинцовая пуля, выпущенная тем самым серым силуэтом, которого он так боялся, пробивала его черепную коробку и разрушала нежные, пульсирующие ткани его разума. Его жизнь не была длинной, последовательной цепью событий; она оказалась лишь туго скрученной пружиной, которая, лопнув от невыносимого напряжения, заставила стрелки его внутреннего циферблата бешено вращаться в пустоте, создавая иллюзию движения, страдания и выбора там, где на самом деле уже царил абсолютный, неподвижный покой.

Он никогда не стрелял в того мальчика. Он никогда не бежал с поля боя, спасая свою жалкую жизнь. Он был мертв еще до того, как услышал первый звук вражеского горна. Весь этот тщательно выстроенный, наполненный философскими размышлениями и невыносимыми страданиями мир, по которому он блуждал в поисках смысла и искупления, оказался лишь последней, судорожной попыткой его сознания цепляться за ускользающую реальность, попыткой рационализировать абсурдность и несправедливость собственной внезапной гибели. Он стал жертвой самой жестокой и изощренной шутки безжалостного хроноса — он был заперт в ловушке собственного умирающего воображения...

Осознание этой чудовищной истины не принесло ему ни облегчения, ни отчаяния; оно лишь окончательно растворило остатки его призрачного «я» в окружающем хаосе. Глядя на свое собственное безжизненное тело, Фредерик Кэмпбелл почувствовал, как грань между его бесплотным духом и материальным миром истончается, становясь прозрачной и хрупкой, как слюдяная пластинка. Грохот канонады начал стремительно отдаляться, превращаясь в глухой, неразборчивый шум, а густой, маслянистый дым, застилающий небо, стал медленно рассеиваться, уступая место холодной, пронзительной, абсолютной тьме, не знающей ни времени, ни пространства, ни боли.

В последнее, неуловимое мгновение своего эфемерного существования, прежде чем окончательно погрузиться в великое ничто, Фредерик услышал звук, который был ему знаком лучше всего на свете. Это был не грохот пушек и не крики умирающих; это было тихое, размеренное, безупречно точное тиканье гигантского, невидимого механизма, чьи шестеренки, смазанные кровью миллионов безумцев, продолжали свое вечное, равнодушное вращение. Маятник вселенной, не заметивший исчезновения одной крошечной, незначительной детали, качнулся в очередную, бездонную пропасть вечности, и часы Фредерика Кэмпбелла остановились навсегда, оставив после себя лишь тишину, которая была гораздо страшнее любого, самого оглушительного взрыва на земле.