Неиндоевропейские европейские языки. Очерк исследования

Глава 1. Доиндоевропейский субстрат в германских языках: лексика и грамматика

Догерманский субстрат представляет собой лингвистическую гипотезу, согласно которой особенности лексики, морфологии и синтаксиса германских языков, отличающие их от прочих индоевропейских языков, объясняются наличием слоя лексики доиндоевропейского происхождения. Прагерманский язык, согласно данной гипотезе, родился в ходе неолитической креолизации носителей языков разных семей — индоевропейской и доиндоевропейского субстрата. Вопрос о существовании доиндоевропейского субстрата в германских языках является одним из наиболее дискуссионных в сравнительно-историческом языкознании на протяжении уже более ста лет. Дискуссия эта охватывает как лексический состав прагерманского языка, где значительная часть слов не находит удовлетворительной индоевропейской этимологии, так и грамматический строй, в котором наблюдаются явления, не имеющие прямых параллелей в других индоевропейских ветвях или представляющие собой радикальную перестройку унаследованной системы.

Первые шаги к осмыслению неиндоевропейского компонента в германской лексике были сделаны ещё в XIX веке, когда исследователи, работавшие в рамках сравнительно-исторического метода, обратили внимание на значительный пласт слов, не поддающихся этимологизации на индоевропейской почве. Так, Отто Шрадер в 1883 году допускал, что «vor- und nichtindogermanisch» (до- и неиндоевропейский) лексический слой, вероятно, присутствует во всех индоевропейских языках, хотя и признавал, что распознать его, возможно, никогда не удастся (Schrader, 1883, стр. 161–162). Примерно в то же время Виктор Хен в 1870 году рассматривал группу греческих слов, относящихся к культурной лексике, как цепные заимствования из неустановленного источника (Hehn, 1870, стр. 177–179).

Однако оформление гипотезы в качестве самостоятельной научной теории связано с именем немецкого лингвиста Зигмунда Файста. В своей работе 1910 года «Die germanische und die hochdeutsche Lautverschiebung sprachlich und ethnographisch betrachtet», опубликованной в журнале «Beiträge zur Geschichte der deutschen Sprache und Literatur», Файст впервые сформулировал положение о том, что примерно треть прагерманского лексического фонда происходит из неиндоевропейского субстрата, а редукция прагерманской флективной системы явилась результатом пиджинизации при контакте с этим субстратом. Файст исходил из того, что значительная часть германской лексики не имеет надёжных индоевропейских этимологий, и объяснял это тем, что германцы представляли собой «автохтонную расу», вторично подвергшуюся индоевропеизации. Именно Файст, по мнению большинства историков лингвистики, задал тон последующей дискуссии, в центре которой неизменно оказывались статистические подсчёты доли индоевропейской и неиндоевропейской лексики, а также анализ так называемых «отрицательных данных» — слов, для которых этимология отсутствует (см. обзоры у Polomé, 1986; Salmons, 2004; Mailhammer, 2008, стр. 152–198; критические обзоры у Bichlmeier, 2016; Schuhmann, 2016).

Параллельно с Файстом к проблеме субстрата обращался Герман Хирт, который в 1907–1909 годах обратил внимание на обилие в германских языках морской терминологии, не имеющей индоевропейской этимологии. В 1909 году Хирт писал о «Seewörter» (морских словах) как о возможном свидетельстве доиндоевропейского субстрата (Hirt, 1909, стр. 69–70). Сам Файст в 1913 году отметил практически полное отсутствие общеиндоевропейских названий рыб, что также указывало на заимствование соответствующих терминов из языка доиндоевропейского населения (Feist, 1913, стр. 187). В результате этих ранних работ морская лексика (Seewörter) навсегда осталась в центре обсуждения неиндоевропейского элемента в германском словаре (см., например, Sausverde, 1996; Witczak, 1996; Schuhmann, 2014).

В 1920-е годы оригинальную, хотя и не получившую широкого признания теорию развивал словенский лингвист Карел Оштир. Основываясь скорее на идеях Антуана Мейе, нежели на построениях Файста, Оштир выдвинул гипотезу так называемого «алародийского» субстрата, связывая доиндоевропейское население Европы с древними языками Кавказа и Малой Азии. В 1921 году он предложил концепцию «uralar[odischer] Stufenwechsel» (урало-алародийского чередования ступеней), основанную на параллелях из уральских языков (Oštir, 1921, стр. 24–33).

Новый мощный импульс исследование субстрата получило в 1990 году, когда американский лингвист Джон А. Хокинс в своей работе «Germanic Languages», опубликованной в сборнике «The Major Languages of Western Europe» под редакцией Бернарда Комри, выдвинул развёрнутую аргументацию в пользу существования доиндоевропейского субстрата в германских языках. Хокинс предположил, что протогерманцы столкнулись с народом, говорившим на неиндоевропейском языке, и заимствовали из него многие черты, включая лексику и фонетические изменения. По мнению Хокинса, само действие закона Гримма (первое германское передвижение согласных) могло быть результатом попыток неносителей индоевропейского языка произнести индоевропейские звуки, прибегая к ближайшим звукам своего собственного языка.

В 2000-е годы американский лингвист Джон Макуортер поддержал в целом ту же точку зрения (McWhorter, 2008), рассматривая прагерманский как результат креолизации, хотя и допускал возможность того, что субстрат мог быть не одним языком, а группой близкородственных языков. Одновременно с ним финский фонолог Калеви Вийк выдвинул в 2002 году гипотезу, согласно которой предгерманский субстрат имел финно-угорское (уральское) происхождение. Вийк утверждал, что существуют параллели между типичными ошибками финнов в английском произношении и историческими звуковыми изменениями от праиндоевропейского к прагерманскому. Его аргументация основывалась на допущении, что в доледниковой Европе существовало лишь три языковых группы: уральская, индоевропейская и баскская (Wiik, 2002; Wiik, 2004).

Особое место в историографии вопроса занимает немецкий лингвист Тео Феннеман, выдвинувший в 1990-е — начале 2000-х годов теорию «васконского субстрата» и «семитидского суперстрата». Согласно Феннеману, после последнего ледникового периода большая часть Центральной и Западной Европы была заселена носителями васконских языков, единственным сохранившимся представителем которых является баскский. Эти языки образовали субстрат для позднее прибывших индоевропейцев. Кроме того, Феннеман утверждал, что носители афразийских (семитидских) языков колонизировали прибрежные регионы Западной и Северной Европы начиная с пятого тысячелетия до нашей эры, образовав суперстрат, оказавший глубокое влияние на лексическое и структурное развитие германских языков. Свои взгляды Феннеман обобщил в монументальном сборнике «Europa Vasconica — Europa Semitica» (Vennemann, 2003), содержащем 27 его эссе по данной проблематике.

Наконец, в последнее десятилетие значительный вклад в разработку субстратной проблематики внёс представитель Лейденской школы лингвистики Гуус Кронен. В 2012 году он выдвинул так называемую «Гипотезу земледельческого субстрата» (Agricultural Substrate Hypothesis), основанную на сравнении предполагаемой предгерманской и догреческой субстратной лексики — в особенности сельскохозяйственных терминов, не имеющих ясных индоевропейских этимологий. Кронен связывает этот субстрат с постепенным распространением земледелия в неолитической Европе из Анатолии и с Балкан, а сам земледельческий субстратный язык ассоциирует с культурой линейно-ленточной керамики. По мнению Кронена, именно этот субстрат оставил в прагерманском такие слова, как *arwīt («горох») и *gait («коза»), а его лингвистическими маркерами являются префикс *-a и суффикс *-it-. Впоследствии Алойша Шорго подсчитал, что по меньшей мере 36 прагерманских лексических единиц с высокой вероятностью происходят из «земледельческого» субстратного языка или группы близкородственных языков.

Неиндоевропейская лексика в германских языках

На протяжении десятилетий различные исследователи составляли списки германских слов, которые с наибольшей вероятностью могут считаться неиндоевропейскими по происхождению. Наиболее известный и часто цитируемый перечень принадлежит Джону Хокинсу (Hawkins, 1990). Он выделил несколько семантических групп, внутри которых сконцентрирована лексика предположительно субстратного происхождения. 

Морская и навигационная терминология. Эта группа, пожалуй, наиболее показательна, поскольку праиндоевропейский язык, судя по всему, не обладал развитой морской лексикой, что объясняется континентальным характером прародины. Хокинс включает сюда следующие слова: ship (корабль), keel (киль), oar (весло), rudder (руль), steer (править, управлять судном), mast (мачта), sail (парус), ebb (отлив), strand (берег).

Военная лексика и названия оружия. Сюда относятся слова: sword (меч), shield (щит), helmet (шлем), bow (лук), knight (воин, рыцарь). Слово helmet пытались возвести к индоевропейскому корню *kel- «скрывать, укрывать» (ср. лат. celare, др.-греч. kalyptō), однако эта этимология не является общепризнанной. Для sword предлагалась этимология, связывающая его с лувийским si(h)ual «кинжал» от корня *seh₂/₃u- «острый», но и эта гипотеза остаётся дискуссионной.

Названия животных. Эта группа включает как диких, так и домашних животных: eel (угорь), carp (карп), stork (аист), bear (медведь), calf (телёнок), lamb (ягнёнок). Характерно, что праиндоевропейский язык, по-видимому, не имел общеиндоевропейского названия для медведя (в разных ветвях используются табуистические замены), что делает германское *berō (англ. bear, нем. Bär) вероятным кандидатом на субстратное происхождение. То же касается и угря (англ. eel, нем. Aal), карпа (англ. carp, нем. Karpfen) и аиста (англ. stork, нем. Storch).

Слова, обозначающие стороны света: north (север), south (юг), east (восток), west (запад). Слово east иногда связывают с праиндоевропейским *h₂eus-ro- «утренний, восточный» (ср. лат. aurora, др.-греч. ēōs), однако остальные три названия сторон света не имеют убедительных индоевропейских параллелей.

Повседневная лексика, обозначающая базовые понятия. Это наиболее обширная и вместе с тем наиболее спорная группа. Она включает слова: earth (земля), blood (кровь), bite (кусать), hand (рука), wife (жена), evil (зло), little (маленький), sick (больной), bring (приносить), run (бежать), house (дом), drink (пить), leap (прыгать), bone (кость), rain (дождь), folk (народ). Для слова earth предлагалась индоевропейская этимология от корня *h₁er- «земля» (ср. др.-греч. era, валл. erw), однако фонетические и семантические трудности делают её небесспорной. Слово folk характерно тем, что некоторые сторонники субстратной теории даже называют предполагаемый доиндоевропейский язык «Folkish» именно по этому корню.

Общественные и правовые институты: king (король), thing (собрание, вещь). Слово thing является особенно показательным, так как его семантика «собрание, народное вече» и «предмет, вещь» не находит параллелей в других индоевропейских языках.

Особую группу субстратной лексики в германском составляет так называемый «земледельческий субстрат», выделенный Гуусом Кроненом. В отличие от более широких перечней Хокинса, Кронен сосредоточился на сельскохозяйственных терминах, которые не имеют индоевропейских этимологий, но находят параллели в догреческом субстрате Средиземноморья. К таким словам относятся: прагерманское *arwīt «горох» (ср. др.-греч. erebinthos, также субстратного происхождения), *gait «коза» (ср. лат. haedus, но фонетические несоответствия указывают на общий субстратный источник), *bērō «ячмень» и ряд других. Кронен выделил фонологические маркеры этого субстрата: четырёхгласную систему */æ/ */ɑ/ */i/ */u/ и наличие преназализованных смычных.

Неиндоевропейская грамматика в германских языках

Вопрос о субстратном влиянии на грамматический строй германских языков является ещё более сложным и дискуссионным, чем проблема субстратной лексики. Тем не менее целый ряд грамматических особенностей германских языков не имеет прямых аналогов в других индоевропейских ветвях, что заставляет исследователей предполагать возможность субстратного воздействия.

Система сильных глаголов и аблаут. Германские сильные глаголы, образующие формы прошедшего времени и причастия прошедшего времени посредством чередования гласного в корне (аблаута), формально восходят к праиндоевропейской системе глагольного аблаута. Традиционная точка зрения, восходящая к младограмматикам, состоит в том, что претерит сильных глаголов является рефлексом индоевропейского перфекта, а чередование гласных отражает праиндоевропейское чередование *e ~ *o ~ нулевая ступень. Однако, как показал в своей монографии «The Germanic Strong Verbs: Foundations and Development of a New System» (Trends in Linguistics, Studies and Monographs, 183) Роберт Майльхаммер, системная позиция аблаута в германском глаголе типологически отличается от той, что существовала в глагольной морфологии индоевропейского праязыка. Майльхаммер исследовал германские сильные глаголы, сочетая методы исторической и типологической морфологии с количественной этимологией, и показал, что их становление представляет собой не просто сохранение архаической индоевропейской черты, а формирование качественно новой системы, что, по его мнению, может объясняться контактом с субстратным языком. В пользу этого предположения говорит и то, что происхождение претеритов с продлённой ступенью (удлинённой ступенью аблаута), а также ряд других хорошо известных морфологических проблем сильных глаголов не находят удовлетворительного объяснения в рамках стандартной индоевропейской реконструкции.

Претерито-презентные глаголы. Эта группа глаголов, в которую входят такие слова, как готское wait «я знаю» (ср. др.-греч. oida), mag «могу», skal «должен» и другие, характеризуется тем, что их форма настоящего времени морфологически совпадает с формой прошедшего времени (перфекта) сильных глаголов. В индоевропейском праязыке перфект обозначал состояние, достигнутое в результате предшествующего действия, и эта семантика хорошо прослеживается в германских претерито-презентных глаголах. Однако германская система претерито-презентных глаголов демонстрирует значительно более высокую степень грамматикализации, чем в других индоевропейских языках. Исследователи, такие как Эрих Ной, Вольфганг Майд и Эдгар Поломе, рассматривали германские претерито-презентные глаголы как архаизм, сопоставимый с хеттской системой (где также наблюдаются чередования типа kuenzi / kunnanzi «бить»), и полагали, что их развитие могло происходить под влиянием субстратного языка, в котором категория состояния имела более развитую морфологическую реализацию.

Слабый претерит (дентальный претерит). Происхождение слабого (дентального) претерита в германских языках остаётся одной из наиболее трудных и спорных проблем германской исторической грамматики. В отличие от сильных глаголов, которые образуют прошедшее время с помощью аблаута, слабые глаголы образуют его с помощью дентального суффикса (в английском -ed, в немецком -te и т.д.), который не находит прямых параллелей в других индоевропейских языках. Традиционная младограмматическая теория возводила этот суффикс к индоевропейскому корню *dʰeh₁- «делать, ставить», однако эта этимология сталкивается с серьёзными фонетическими и морфологическими трудностями. Как отмечается в литературе, «дентальный претерит слабых глаголов остаётся одной из наиболее трудных глав германской сравнительно-исторической грамматики. Морфологическое происхождение его показателей неясно». Ряд исследователей, включая Пола Кипарского, рассматривают возможность того, что слабый претерит сформировался под влиянием субстратного языка, в котором существовало аналогичное грамматическое средство для выражения прошедшего времени.

Редукция флективной системы. Прагерманский язык по сравнению с праиндоевропейским демонстрирует значительное упрощение именного и глагольного словоизменения. Восемь индоевропейских падежей сокращаются до четырёх (в отдельных языках до пяти), тройственное число утрачивается, система глагольных наклонений и залогов претерпевает радикальную перестройку. Зигмунд Файст объяснял эту редукцию пиджинизацией, то есть упрощением грамматической системы в результате контакта носителей индоевропейского языка с носителями субстратного языка, для которых индоевропейская морфология была чрезмерно сложной. Эту точку зрения в дальнейшем поддержали Джон Макуортер (2008) и отчасти Джон Хокинс (1990).

Фиксированное начальное ударение. В прагерманском языке ударение закрепляется на первом (корневом) слоге, в то время как в праиндоевропейском оно было свободным и музыкальным. Тео Феннеман рассматривал эту черту как один из структурных признаков, заимствованных из васконского субстрата, поскольку баскский язык также характеризуется фиксированным ударением. Другие исследователи, включая Калеви Вийка, связывали начальное ударение в германском с влиянием финно-угорского субстрата, для которого также характерно фиксированное ударение на первом слоге.

Таким образом, проблема доиндоевропейского субстрата в германских языках представляет собой многослойный комплекс взаимосвязанных вопросов, затрагивающих лексику, фонетику, морфологию и синтаксис. От первых наблюдений Шрадера и Хена, через систематические построения Файста, к современным теориям Кронена, Майльхаммера и их коллег исследовательская традиция прошла долгий путь — от чисто лексических сопоставлений к комплексному анализу структурных особенностей германских языков. 

Глава 2. Доиндоевропейский субстрат в кельтских языках: лексика и грамматика

Проблема доиндоевропейского субстрата в кельтских языках представляет собой одну из наиболее интригующих и методологически сложных тем в кельтологии и индоевропеистике. В отличие от германских языков, где дискуссия о субстрате ведется вокруг сравнительно хорошо документированного прагерманского состояния, кельтский материал отличается значительной фрагментарностью: континентальные кельтские языки (галльский, кельтиберский, лепонтийский) известны лишь по эпиграфическим памятникам, а островные кельтские языки (гойдельские и бриттские) демонстрируют столь глубокие структурные инновации, что отделение субстратных черт от внутреннего развития представляет исключительную трудность. Тем не менее, на протяжении последнего столетия целый ряд выдающихся лингвистов — от Юлиуса Покорного до Петера Схрейвера и Ранко Матасовича — разрабатывали различные аспекты субстратной гипотезы применительно к кельтскому материалу, и на сегодняшний день накоплен значительный корпус лексических и грамматических данных, интерпретируемых как следы доиндоевропейского населения Британских островов и континентальной Европы.

Первые систематические наблюдения о неиндоевропейском элементе в кельтских языках относятся к началу XX века. Юлиус Покорный, один из основоположников современной кельтологии, в своей работе 1927 года «Das nicht-indogermanische Substrat im Irischen» обратил внимание на группу ирландских слов, не имеющих удовлетворительной индоевропейской этимологии. Покорный писал: «Es muß also bereits in vorhistorischer Zeit eine nicht-indogermanische Bevölkerung in Irland ansässig gewesen sein, deren Sprache auf das Irische einen deutlichen Einfluß ausgeübt hat» («Следовательно, уже в доисторическое время в Ирландии должно было проживать неиндоевропейское население, чей язык оказал заметное влияние на ирландский»). Эта работа положила начало целому направлению исследований, получившему название «гипотеза догойдельского субстрата» (Goidelic substrate hypothesis).

В 1930-е и 1940-е годы существенный вклад в разработку проблемы внес Генри Льюис, исследовавший субстратную лексику в валлийском языке, а также Т. Ф. О'Рахилли, который в своем фундаментальном труде «Early Irish History and Mythology» (1946) связывал субстратные элементы в ирландском с доиндоевропейским населением Ирландии. О'Рахилли полагал, что субстратные слова в ирландском языке могут быть связаны с языком древнейшего населения острова, которое он отождествлял с племенами, известными из ирландской мифологической традиции как Фир Болг и Туата Де Дананн. Хотя этногенетические построения О'Рахилли впоследствии были подвергнуты критике, его лингвистические наблюдения сохраняют определенную ценность.

В 1960-е годы немецкий лингвист Ханс Кун выдвинул гипотезу о существовании в Северо-Западной Европе обширного доиндоевропейского языкового блока, который он назвал «Nordwestblock». Согласно Куну, этот блок охватывал территорию между кельтами и германцами и оставил следы в топонимике и лексике как кельтских, так и германских языков. В работе 1961 года он отмечал, что в кельтских языках можно обнаружить следы «an original non-Celtic/non-Germanic North West block».

Подлинный прорыв в исследовании кельтского субстрата произошел в 1990-е — 2000-е годы благодаря работам Петера Схрейвера, Ранко Матасовича и Тео Феннеманна. Петер Схрейвер (род. 1963), нидерландский лингвист-кельтолог, профессор кельтской филологии в Утрехтском университете, посвятил проблеме докельтского субстрата целый ряд работ. В своей статье 2000 года он выдвинул гипотезу о том, что неиндоевропейский язык мог сохраняться в Ирландии вплоть до середины первого тысячелетия нашей эры, то есть значительно позже, чем предполагалось ранее. Эта гипотеза была критически оценена Грэмом Айзеком в 2003 году, что породило оживленную научную дискуссию.

Ранко Матасович, хорватский лингвист, автор фундаментального «Etymological Dictionary of Proto-Celtic» (2009), предпринял наиболее систематическую на сегодняшний день попытку выделения субстратной лексики в кельтских языках. Матасович, в отличие от своих предшественников, показал, что субстратные слова обнаруживаются не только в гойдельских, но и в бриттских, а в некоторых случаях — и в континентальных кельтских языках. Это позволило ему сделать вывод о том, что субстрат мог контактировать не с архаичным ирландским, а непосредственно с протокельтским языком. В статье «The substratum in Insular Celtic» Матасович проанализировал синтаксические особенности островных кельтских языков и обнаружил в них определенные параллели с языками афразийской макросемьи. Он также предложил реконструировать прото-островные кельтские формы для той части лексики, которая не может быть возведена к праиндоевропейскому слою.

Тео Феннеман (род. 1937), немецкий исторический лингвист, развил в 1990-е — 2000-е годы масштабную теорию «васконского субстрата» и «атлантического (семитидского) суперстрата» в европейских языках. В своем монументальном сборнике «Europa Vasconica — Europa Semitica» (2003) Феннеман утверждал, что после последнего ледникового периода большая часть Центральной и Западной Европы была заселена носителями васконских языков, родственных современному баскскому, которые образовали субстрат для позднее прибывших индоевропейцев, включая кельтов. Согласно Феннеману, васконский субстрат особенно заметен в кельтских языках, что проявляется как в лексике, так и в структурных особенностях, включая начальное ударение. Кроме того, Феннеман утверждал, что носители афразийских языков колонизировали атлантическое побережье Европы начиная с пятого тысячелетия до нашей эры и оставили субстрат в развитии островных кельтских языков. Теории Феннемана вызвали острую полемику и были подвергнуты критике со стороны Филипа Бальди и Б. Ричарда Пейджа, однако они стимулировали новый интерес к проблеме доиндоевропейского субстрата в кельтских языках.

Татьяна Михайлова, российский кельтолог, в статье «Once again on the pre-Celtic substratum in the British Islands» предложила альтернативный взгляд на проблему, полагая, что общую некельтскую лексику гойдельских и бриттских языков следует квалифицировать не как результат единого прото-островного кельтского субстрата, а как параллельные заимствования из одного и того же субстратного языка-источника. Эта точка зрения вступила в противоречие с подходом Матасовича и породила продуктивную дискуссию о природе субстратного влияния на кельтские языки.

Карел Йонгелинг в работе «The character of the (non Indo-European ?) substratum of the Insular Celtic Languages» (1992) предпринял попытку типологической характеристики островных кельтских языков в сравнении с континентальными, отметив, что фрагментарность наших знаний о последних чрезвычайно затрудняет решение вопроса о субстрате.

Неиндоевропейская лексика в кельтских языках

Выделение субстратной лексики в кельтских языках представляет собой задачу исключительной сложности. Как отмечал Петер Схрейвер, многие слова, которые традиционно считались субстратными в ирландском, могут иметь параллели в других кельтских языках, что указывает на их возможное присутствие уже в протокельтском языке. Рассмотрим основные группы лексики, которые различные исследователи относили к субстратным, систематизируя их в соответствии с классификацией, предложенной Ранко Матасовичем и дополненной другими авторами.

Лексика, общая для гойдельских и бриттских языков, но не имеющая индоевропейских параллелей. Матасович в своем «Этимологическом словаре протокельтского языка» (2009) выделил ряд слов, которые обнаруживаются более чем в одной ветви кельтских языков, но не имеют очевидных когнатов за пределами кельтской группы. 

К ним относятся:

среднеирландское ainder «молодая женщина», средневаллийское anneir «телка», возможно, галльское anderon (возможно, связано с баскским andere «госпожа, женщина»). Это сопоставление особенно интересно в свете теории Феннемана о васконском субстрате, однако, как отмечает Схрейвер, баскско-аквитанское слово поддается анализу внутри самой баскско-аквитанской языковой семьи, что заставляет предположить скорее заимствование из баскско-аквитанского в кельтский, нежели общее происхождение от гипотетического субстрата;

древнеирландское benn «пик, вершина», средневаллийское bann «пик», галльское bennicus (элемент имени собственного);

древнеирландское berr «короткий», средневаллийское byrr «короткий», галльское Birrus (имя собственное);

древнеирландское bran «ворон», средневаллийское bran «ворон», галльское Brano- (элемент имени собственного);

древнеирландское carpat «(боевая) колесница», галльское carpento-, Carbanto-. Это слово особенно показательно, поскольку колесница является важным элементом материальной культуры, и отсутствие индоевропейской этимологии для соответствующего термина в кельтских языках может свидетельствовать о заимствовании технологии вместе с названием от доиндоевропейского населения;

древнеирландское eó «лосось», средневаллийское ehawc «лосось».

Группа слов, предложенная Герардом Мак Эойном. Ирландский лингвист Герард Мак Эойн предложил следующий список слов, происходящих, по его мнению, из догойдельского субстрата: bréife «кольцо, петля»; cuifre/cuipre «доброта»; fafall/fubhal (один из орешников у колодца Сегайс в ирландской мифологии); lufe «женственный»; slife (значение неясно); strophais «солома».

Мак Эойн также выделил ряд топонимов предположительно субстратного происхождения: Bréifne, Crufait, Dún Gaifi, Faffand, Grafand, Grafrenn, Life/Mag Liphi, Máfat.

Топонимика. Субстратная топонимика составляет, возможно, наиболее обширный и наименее оспариваемый пласт доиндоевропейского наследия в кельтских языках. Тео Феннеман в рамках своей теории васконского субстрата интерпретировал многочисленные европейские топонимы через призму баскского языка, в частности, элемент aran (ср. баскское haran «долина») в названиях Val d'Aran, Arundel, Arendal, Ahrntal. Хотя глобальные построения Феннемана не получили широкого признания, отдельные его наблюдения относительно топонимики заслуживают внимания.

Лексика, связываемая с «земледельческим субстратом». Хотя концепция земледельческого субстрата Гууса Кронена разрабатывалась преимущественно на германском материале, некоторые исследователи допускают возможность ее распространения и на кельтские языки. В частности, ряд сельскохозяйственных терминов в кельтских языках, не имеющих ясной индоевропейской этимологии, может восходить к тому же субстратному источнику, который Кронен связывает с распространением земледелия в неолитической Европе.

Лексика, связываемая с пиктами. Пиктский язык, известный по крайне скудным огамическим надписям, представляет собой особую проблему. Кэтрин Форсайт в 1997 году высказала мнение, что пиктский мог быть кельтским языком, однако если допустить существование докельтского пиктского языка, то он мог оставить субстратные следы в бриттских языках Шотландии.

Неиндоевропейская грамматика в кельтских языках

Вопрос о субстратном влиянии на грамматический строй кельтских языков является едва ли не более дискуссионным, чем проблема субстратной лексики. Островные кельтские языки демонстрируют целый ряд типологических особенностей, которые резко отличают их не только от других индоевропейских языков, но и от континентальных кельтских языков, что заставляет исследователей предполагать возможность субстратного воздействия.

Порядок слов VSO (глагол — субъект — объект). Одной из наиболее ярких синтаксических особенностей островных кельтских языков является базовый порядок слов VSO, который не характерен для других древних индоевропейских языков (за исключением, возможно, некоторых хеттских конструкций). В континентальных кельтских языках, насколько можно судить по эпиграфическим данным, порядок слов был более свободным, с тенденцией к SOV или SVO. Ранко Матасович в своей статье о субстрате в островных кельтских языках обратил внимание на то, что порядок VSO находит параллели в некоторых языках афразийской макросемьи, что может указывать на влияние доиндоевропейского субстрата, родственного афразийским языкам. 

Начальные мутации согласных. Система начальных мутаций согласных (лениция, назализация, аспирация) является характернейшей чертой островных кельтских языков, не имеющей прямых аналогов в других индоевропейских языках. Хотя фонетические процессы, лежащие в основе мутаций (интервокальная лениция, ассимиляция конечных носовых), имеют параллели в других языках, их грамматикализация в качестве морфологического средства представляет собой уникальную инновацию. Некоторые исследователи, включая Тео Феннемана, связывали эту особенность с влиянием субстрата, однако конкретные механизмы такого влияния остаются неясными.

Конъюгированные предлоги. Островные кельтские языки обладают развитой системой конъюгированных предлогов, то есть предлогов, изменяющихся по лицам и числам. Эта черта, хотя и не уникальна для кельтских языков (она встречается также в семитских языках), не характерна для большинства индоевропейских языков. Матасович рассматривает конъюгированные предлоги как возможный результат субстратного влияния, указывая на типологические параллели с афразийскими языками.

Отсутствие инфинитива. Еще одной особенностью островных кельтских языков является отсутствие инфинитива — вместо него используются отглагольные существительные. Эта черта отличает островные кельтские от большинства других индоевропейских языков, включая континентальные кельтские, и также может рассматриваться как кандидат на субстратное влияние.

Редуплицированное будущее время и другие глагольные формы. В гойдельских языках представлено редуплицированное будущее время (f-future), которое не находит прямых параллелей в других индоевропейских языках. Происхождение этой формы остается предметом дискуссий, и некоторые исследователи не исключают субстратного влияния.

Система счета. В островных кельтских языках сохранились реликты двадцатеричной системы счета, которая, как полагают некоторые исследователи, может восходить к доиндоевропейскому субстрату. Хотя двадцатеричная система счета известна и в других индоевропейских языках (например, во французском), ее последовательное использование в кельтских языках может указывать на субстратное происхождение.

Порядок слов в именной группе. В островных кельтских языках прилагательное обычно следует за существительным, что соответствует общему типологическому профилю VSO-языков, но отличается от большинства древних индоевропейских языков, где прилагательное могло предшествовать существительному.

Карел Йонгелинг в своей работе 1992 года, посвященной характеру субстрата в островных кельтских языках, предпринял попытку типологической характеристики этих языков, отметив, что фрагментарность наших знаний о континентальных кельтских языках чрезвычайно затрудняет решение вопроса о том, являются ли перечисленные выше особенности инновациями островных кельтских языков или же они были унаследованы от протокельтского состояния и впоследствии утрачены на континенте.

Глава 3. Доиндоевропейский субстрат в италийских и романских языках: лексика и грамматика

Проблема доиндоевропейского субстрата в италийских и романских языках занимает особое место в сравнительно-историческом языкознании. Латынь, которая легла в основу всех романских языков, с самого начала своего распространения на Апеннинском полуострове находилась в окружении многочисленных неиндоевропейских языков. А после выхода Рима за пределы Италии народная латынь вступила в интенсивное взаимодействие с кельтскими, иберийскими, фракийскими, иллирийскими и другими доримскими языками. Поэтому поиск и описание следов этих вытесненных языков в латыни и ее потомках составляет одну из центральных задач романской этимологии и исторической грамматики. Как писал выдающийся швейцарский романист Иоханнес Хубшмид, «субстратная проблема входит в ряд работ, посвящённых терминам, общим для народов Средиземноморья, от Альп до Пиренеев, от баскского до догреческого». Именно комплексный, панорамный взгляд на средиземноморский ареал позволяет увидеть всю сложность и многослойность субстратного наследия в романской языковой семье.

Интерес к доримским языковым слоям в италийских языках проявился уже на заре научной романистики. В 1889 и 1894 годах французский историк Анри д'Арбуа де Жубэнвиль выдвинул гипотезу о доиндоевропейском субстратном языке, распространённом в доримский период на Корсике, Сардинии, в восточной Испании, южной Франции и Западной Италии. Основанием для этой гипотезы послужил анализ группы топонимов, имеющих характерные суффиксы -asco, -asca, -usco, -osco, -osca или их модификации. Ряд известных лингвистов того времени, среди которых были Пауль Кречмер и Юлиус Покорный, развили идеи Жубэнвиля, распространив их на более широкий круг языковых фактов.

Однако подлинное рождение субстратной теории применительно к романским языкам связано с именем выдающегося итальянского лингвиста Грациадио Исайи Асколи (1829–1907). Именно Асколи впервые выдвинул «теорию субстрата», ставившую задачу выяснения следов воздействия первоначальной системы речи населения, усваивающего чужой язык. Согласно Асколи, различия между современными романскими языками объясняются тем, что местные языки покорённых римлянами народов по-разному воздействовали на латинский язык и тем самым содействовали его постепенной дифференциации. Теория Асколи получила широкое признание в романском языкознании: её сторонниками в той или иной степени оказались Жозеф Вандриес, Антуан Мейе, Альбер Доза и другие выдающиеся романисты. Как указывается в обзорах, на базе кельтского субстрата объяснялись определённые фонетические особенности французского языка, в частности, переход латинского долгого ē > ei, ĕ > ie, назализация гласных, а иберийским субстратом объясняли переход f > h в испанском языке. В восточной Романии субстратом фракийского или дакийского типа объясняли переход латинского ct > pt и cs > ps в румынском.

В первой половине XX века исследования доиндоевропейского субстрата в Средиземноморье вышли на качественно новый уровень благодаря работам целой плеяды итальянских и швейцарских этимологов. Джованни Алессио, Карло Баттисти, Витторио Бертольди, Якоб Юд, Лаура Ломбардо и Альфредо Тромбетти заложили фундамент систематического изучения субстратной лексики в итало-романском ареале. Особое место в этом ряду занимают труды Иоханнеса Хубшмида, который посвятил несколько десятилетий изучению субстратных терминов, общих для народов Средиземноморья, от баскского до догреческого. Его монография «Mediterrane Substrate» и программная статья «Substratprobleme» (1960) стали классическими образцами субстратных исследований. Как отмечено в «A Mediterranean Thesaurus», «со времён швейцарских и итальянских этимологических пионеров XX века (Иоханнес Хубшмид, Джованни Алессио, Карло Баттисти, Витторио Бертольди, Якоб Юд, Лаура Ломбардо, Альфредо Тромбетти и многие другие) был достигнут большой научный прогресс в генетике человека и археологии, который всё больше раскрывает предысторию Средиземноморья». Хубшмид в «Substratprobleme» детально исследовал иберо-романско-альпиноломбардский словарь доиндоевропейского происхождения, изучив, в частности, суффиксы *-āno-* и -s(s)-, показав их широкое распространение в топонимике, названиях растений и этнонимике Средиземноморья.

Совершенно особый поворот дискуссия о субстрате получила в восточно-романском ареале, где сталкиваются проблемы идентификации дакийского, фракийского и иллирийского наследия. В восточно-романских языках субстратные элементы представлены преимущественно лексическими единицами. По оценкам современных исследователей, около 300 слов рассматриваются многими лингвистами как имеющие субстратное происхождение, а с учётом топонимов, гидронимов и слов с неясной этимологией число субстратных элементов в восточной Романии может превышать 500 базовых корней.

На рубеже XX–XXI веков субстратные исследования получили мощный импульс благодаря развитию междисциплинарных подходов, объединяющих лингвистику, археологию и популяционную генетику. Работа Джона Д. Бенгтсона и Коринны Лешбер «Notes on Euskaro-Caucasian (Vasconic) Substratum in western Indo-European Languages» (2019) и их же «A Mediterranean Thesaurus: Substratal Plant Names and Landscape Terms in Latin and Romance» (2024) продемонстрировали плодотворность совмещения традиционного этимологического анализа с геолингвистическим картированием. В последней работе авторы выделили два важных субстратных слоя в латыни и романских языках: более древний «еврафриканский» слой (в терминологии Хубшмида 1960 года) и широко засвидетельствованный «эускаро-кавказский» слой, связанный с распространением неолитического земледелия.

Неиндоевропейская лексика в италийских и романских языках

В современном итальянском языке, как отмечается в Оксфордской энциклопедии лингвистики, «основу итальянского лексикона составляет прежде всего латынь, причём субстратные черты присутствовали уже в языках, на которых говорило разнообразное население полуострова до того, как оно было латинизировано». К этим доримским языкам Италии относились не только индоевропейские (оскский, умбрский, венетский, мессапский), но и неиндоевропейские, из которых этрусский был самым значительным. Изучение этрусских заимствований в латыни составляет особую область исследований. В диссертации, защищённой в Университетском колледже Лондона, устанавливается, что каждое такое слово по фонологическим и морфологическим признакам вряд ли является индоевропейским. К числу вероятных этрусских заимствований в латыни традиционно относят такие слова, как populus «народ» (возможно, из этрусского, ср. этрусское pupl-), taberna «лавка, хижина», histrio «актёр», subulo «флейтист», satelles «спутник, телохранитель», а также такие слова, как persona «маска, лицо, личность» (из этрусского phersu) и catena «цепь» (ср. этрусское caten-). Этрусский язык также оставил глубокий след в латинской ономастике: многие римские родовые имена, такие как Caesar, Cicero, Catilina, имеют вероятное этрусское происхождение. Особенно показательно имя Caesar, которое, согласно античной традиции, объяснялось из этрусского caesar «волосатый» или связывалось с глаголом caedere «резать», однако надёжной индоевропейской этимологии не имеет.

Помимо этрусского слоя, в латыни классического периода выделяется пласт лексики, который невозможно надёжно этимологизировать ни как индоевропейское наследие, ни как заимствование из известных неиндоевропейских языков. Этот слой традиционно описывается как «средиземноморский субстрат» (Mediterrane Substrate в терминологии Хубшмида). К нему относятся преимущественно названия растений и животных, а также термины ландшафта, для которых характерна распространённость в нескольких языках Средиземноморья без ясной индоевропейской этимологии. В работе «A Mediterranean Thesaurus» авторы сосредоточились именно на этих семантических полях, поскольку «оба эти семантических поля являются частями лексикона, которые считаются имеющими очень архаичное происхождение». Среди таких слов — латинские названия растений, такие как rosa «роза», lilium «лилия», cupressus «кипарис», laurus «лавр», ficus «смоковница», vitis «виноградная лоза», а также названия животных: taurus «бык» (традиционно возводится к индоевропейскому корню, но фонетические нерегулярности позволяют подозревать субстратное происхождение), aper «кабан» и другие. Характерной чертой средиземноморского субстрата является наличие в лексике специфических фонетических признаков и звуковых кластеров, которые выделяются на фоне индоевропейской фонотактики. Бенгтсон и Лешбер выявили два важных хронологических слоя: более древний «еврафриканский», связанный, возможно, с до-неолитическим населением Средиземноморья, и «эускаро-кавказский» слой, ассоциируемый с приходом неолитического земледелия.

Переходя к собственно романским языкам, необходимо отметить, что ситуация с субстратной лексикой существенно различается по ареалам. Западно-романский ареал (Италия, Галлия, Иберия) характеризуется наложением кельтского субстрата (в Галлии и Северной Италии) на доиндоевропейские слои. Так, во французском языке принято выделять галльский (кельтский) субстрат, к которому относят несколько десятков слов, таких как char «повозка» (ср. лат. carrus, заимствованное из галльского), chemin «путь», mouton «баран», bec «клюв» и другие. Однако под этим кельтским слоем могут скрываться и более древние доиндоевропейские элементы, перенятые кельтами у автохтонного населения. Итало-романский ареал, помимо этрусского наследия, содержит следы доиндоевропейских языков Альп и Апеннин, которые традиционно описываются как «средиземноморский субстрат».

Иберо-романский ареал (испанский, португальский, каталанский) содержит несколько субстратных слоёв: палеоиспанские языки (иберийский, тартессийский) и баскский. Баскский язык, будучи единственным сохранившимся доиндоевропейским языком Западной Европы, является важнейшим источником для выявления субстратной лексики. Как отмечал Ларри Траск, «баскский часто используется как мусорная корзина для необъяснённых иберо-романских этимологий», что, впрочем, не отменяет реальных случаев баскского влияния. Характерный пример — испанское izquierdo «левый», которое, как полагают, происходит из баскского ezker «левый» (ср. баск. ezkerra «левая рука»), хотя это заимствование могло произойти и в более позднее время.

Особого внимания заслуживает восточно-романский ареал (румынский, арумынский, мегленорумынский, истрорумынский), где проблема субстрата стоит наиболее остро. Как указывается в источниках, «восточно-романские языки развились из проторумынского языка, который, в свою очередь, развился из народной латыни, на которой говорили в регионе Балкан». Несмотря на то, что субстратный статус многих румынских слов не вызывает особых споров, их атрибуция конкретному палеобалканскому языку (дакийскому, фракийскому или иллирийскому) остаётся дискуссионной. Некоторые слова, например румынское vatră «очаг», обнаруживают параллели в словацком, чешском, сербском, хорватском и других соседних языках, хотя и с изменённым значением. Кроме лексики, некоторые другие особенности восточно-романских языков, такие как фонологические характеристики и элементы грамматики, также могут происходить из палеобалканских языков.

Неиндоевропейская грамматика в италийских и романских языках

Вопрос о субстратном влиянии на грамматический строй италийских и романских языков является значительно более сложным и дискуссионным, нежели проблема субстратной лексики. В отличие от германских и кельтских языков, где структурные особенности, связываемые с субстратом, могут быть выявлены достаточно отчётливо, для латыни и романских языков отделение субстратных грамматических черт от внутренних инноваций и типологически обусловленных изменений представляет собой задачу исключительной сложности.

Тем не менее, ряд грамматических особенностей латыни, которые отличают её от других древних индоевропейских языков, традиционно рассматриваются как возможные результаты контакта с доиндоевропейскими языками Италии, в первую очередь с этрусским. К таким особенностям относится, в частности, специфическая система латинского перфекта. Латинский язык обладает сложной и во многом уникальной системой перфектных форм, включающей редуплицированный перфект (типа cecidi от caedo), сигматический перфект (типа dixi от dico) и перфект с продлённой ступенью корневого гласного (типа vēni от venio). Происхождение этой системы в рамках индоевропейской реконструкции остаётся предметом дискуссий, и некоторые исследователи допускают возможность влияния со стороны доиндоевропейских языков Италии, в частности этрусского, на формирование латинской перфектной системы. В лингвистических дискуссиях, датируемых ещё 1999 годом, отмечалось, что «этрусский язык не является индоевропейским», но при этом ставился вопрос о возможных субстратных влияниях на латинские перфекты.

Фонетический строй романских языков, по мнению сторонников субстратной теории, также несёт на себе отпечаток доримского населения. Как уже упоминалось, на базе кельтского субстрата объясняются определённые фонетические особенности французского языка: переход латинского долгого ē > ei, ĕ > ie, а также назализация гласных (утрата носовых согласных с одновременной назализацией предшествующего гласного). Иберийским субстратом объясняется переход начального латинского f > h в испанском языке, который не наблюдается ни в одном другом романском языке (например, лат. farina > исп. harina, лат. ferrum > исп. hierro). Хотя фонетическая природа этого перехода до конца не ясна, его ареальная ограниченность Пиренейским полуостровом и прилегающими областями (Гасконь) делает субстратное объяснение наиболее вероятным. В восточной Романии субстратным влиянием объясняются переходы латинского ct > pt (например, лат. octo «восемь» > рум. opt) и cs > ps (лат. coxa «бедро» > рум. coapsă), которые находят параллели в албанском языке и, возможно, отражают общий палеобалканский субстратный фон.

Особое место в дискуссии о субстратной грамматике занимает теория васконского субстрата, разработанная Тео Феннеманом и поддержанная рядом других исследователей. Согласно этой теории, баскский язык или родственные ему васконские языки в древности были распространены на значительно более широкой территории Западной Европы, чем сегодня, и оставили субстратные следы не только в лексике, но и в грамматическом строе романских языков. Джон Бенгтсон и Коринна Лешбер в работе 2019 года исследовали следы «эускаро-кавказского (васконского) субстрата в западных индоевропейских языках». Хотя конкретные грамматические параллели между баскским и романскими языками остаются предметом дискуссий, сам факт присутствия баскских лексических заимствований в иберо-романских языках является общепризнанным.

Наконец, в восточно-романском ареале, помимо лексических и фонетических особенностей, субстратным влиянием объясняются и некоторые грамматические черты. Румынский язык, в отличие от других романских языков, сохранил средний род, различает падежные формы существительных (именительный-винительный, родительный-дательный, звательный) и обладает постпозитивным определённым артиклем. Хотя все эти черты могут быть объяснены и как внутренние инновации, их уникальность на фоне остальной Романии заставляет многих исследователей искать их истоки в языке доримского населения Дакии. Особенно показательна в этом отношении постпозиция артикля (рум. om «человек», omul «человек (определённый)»), которая типологически сближает румынский с балканскими языками и может отражать общую палеобалканскую субстратную черту.

Кроме того, восточно-романские языки разделяют ряд грамматических особенностей с албанским языком в рамках так называемого балканского языкового союза. Как указывается в источниках, «как албанский, так и восточно-романские языки являются частью балканского языкового союза, но существуют определённые элементы, общие только для албанского и восточно-романских языков, которые унаследованы от общего румынского». Эти общие черты могут восходить к языку доиндоевропейского населения Балкан, которое впоследствии было ассимилировано как иллирийскими и фракийскими племенами, так и римскими колонистами. Среди таких черт можно назвать аналитическое выражение падежных отношений, совпадение родительного и дательного падежей, образование будущего времени с помощью вспомогательного глагола «хотеть», а также ряд синтаксических особенностей.

Глава 4. Доиндоевропейский субстрат в греческом языке: лексика и грамматика

Проблема доиндоевропейского субстрата в греческом языке занимает совершенно особое место в индоевропеистике. В древнегреческом языке доля слов, не поддающихся удовлетворительной индоевропейской этимологии, по разным оценкам достигает от 30 до 40 процентов, а по некоторым подсчётам — и более половины лексического фонда. Именно греческий язык, в силу своей древнеписьменной традиции и исключительной культурной роли, стал тем полигоном, на котором развернулась наиболее интенсивная и продолжительная дискуссия о природе и масштабах доиндоевропейского субстрата в Европе. 

Изучение догреческого субстрата имеет давнюю и богатую историю, восходящую к концу XIX века. Первый фундаментальный вклад в проблему был сделан немецким лингвистом Паулем Кречмером (1866–1956), чьё эпохальное исследование «Einleitung in die Geschichte der griechischen Sprache» (Введение в историю греческого языка), опубликованное в 1896 году, заложило основы всего последующего изучения догреческих элементов в греческом. Кречмер показал, что в греческом языке существует обширный пласт лексики, особенно топонимики, который не может быть объяснён из индоевропейского праязыка. Он обратил внимание на характерные топонимические суффиксы -νθος (-nthos) и -σσος (-ssos), которые широко представлены в названиях мест по всей Греции и Эгейскому бассейну (Кόρινθος, Παρνασσός, Κνωσσός) и не имеют индоевропейской этимологии. Кречмер пришёл к выводу, что этот языковой субстрат является неиндоевропейским. «Соответственно, вывод Кречмера состоял в том, что открытый им языковой субстрат должен быть идентифицирован как неиндоевропейский». Эта работа на долгие десятилетия определила направление исследований.

В первой половине XX века дискуссия о догреческом субстрате развивалась в нескольких направлениях. А. Фик выдвинул гипотезу о том, что субстрат мог представлять собой более древнюю фазу индоевропейского языка. Однако решающий поворот произошёл после дешифровки хеттского языка Бедржихом Грозным в 1915–1917 годах, когда стало ясно, что анатолийские языки являются индоевропейскими. Это открытие породило гипотезу об анатолийском (лувийском) субстрате в греческом. В 1958 году Л. Р. Палмер выдвинул теорию лувийского субстрата, основываясь на широком распространении топонимов на -σσος в Западной Анатолии. Согласно этой теории, догреческое население Греции говорило на языке, родственном лувийскому, то есть на индоевропейском языке анатолийской ветви. В 1961 году А. Хойбек в работе «Praegraeca» предпринял попытку систематического обзора догреческих субстратных теорий, инициированных Кречмером и развитых Георгиевым, ван Виндекенсом, Мерлингеном и другими, предложив пересмотреть проблему в свете достижений анатолийской лингвистики и дешифровки линейного письма Б Вентрисом. Параллельно с этим В. Георгиев, А. Й. ван Виндекенс, В. Мерлинген, А. Карнуа, О. Хаас и другие разрабатывали так называемую «пеласгскую» теорию, согласно которой субстратный язык (отождествляемый с упоминаемыми античными авторами пеласгами) был индоевропейским диалектом, занимавшим промежуточное положение между греческим и другими индоевропейскими ветвями. Эта теория стремилась объяснить фонетически аномальные греческие формы как результат действия специфических звуковых законов пеласгского языка. Однако к концу XX века пеласгская теория была в значительной степени отвергнута большинством исследователей. Как отмечает Гертьян Верхассельт, «пеласгская теория, то есть теория, утверждающая, что субстратный язык Греции, «пеласгский», был индоевропейским диалектом и прослеживается в нескольких греческих этимонах, кратко упоминается и полностью отвергается».

Решающий перелом в изучении догреческого субстрата произошёл благодаря работам голландских лингвистов. В 1956 году Ф. Б. Я. Кёйпер опубликовал своё знаменитое исследование об этимологии слова ἄνθρωπος (anthrōpos) «человек», которое положило начало новому этапу в изучении субстрата. Э. Й. Фюрне в своей диссертации 1972 года «Die wichtigsten konsonantischen Erscheinungen des Vorgriechischen» (Важнейшие консонантные явления догреческого языка) предпринял грандиозную работу по систематическому сбору и анализу всего догреческого лексического материала. Фюрне проанализировал 4400 слов и обсудил приблизительно 1000 догреческих этимонов. Эта работа стала фундаментом для всех последующих исследований. Как указывается в литературе, «третья фаза исследований начинается с основополагающей работы Э. Й. Фюрне о консонантной вариативности в 'догреческом' (1972) и продолжается в серии монографий».

Венцом этой исследовательской традиции стали труды выдающегося голландского лингвиста Роберта С. П. Бекеса (1937–2017). В своём «Этимологическом словаре греческого языка» (Etymological Dictionary of Greek, 2010) Бекес пометил значком «PG» (Pre-Greek) все слова, которые, по его мнению, имели догреческое происхождение, и насчитал 1106 таких слов. В 2014 году, уже после смерти Бекеса, вышла его итоговая монография «Pre-Greek: Phonology, Morphology, Lexicon» под редакцией Штефана Норбруиса, в которой догреческий субстратный язык впервые получил отдельное систематическое описание с разделами по фонологии, морфологии и лексике. В этой работе Бекес показывает, что хотя письменных текстов на догреческом языке не сохранилось, можно реконструировать элементы его фонологии и морфологии на основе значительного объёма догреческой лексики, впитанной греческим языком. Бекес решительно отстаивал неиндоевропейский характер догреческого субстрата, утверждая, что «наше знание индоевропейского языка расширилось настолько, особенно за последние тридцать лет (в частности, благодаря ларингальной теории), что в некоторых случаях мы можем почти с уверенностью сказать, что индоевропейская реконструкция невозможна». Того же мнения придерживается Хосе Луис Гарсиа-Рамон, считающий догреческий субстрат неиндоевропейским.

Следует также упомянуть критические обзоры, такие как статья Гертьяна Верхассельта «The pre-Greek linguistic substratum. A critical assessment of recent theories» (2011), в которой автор оценивает теории Бекеса и других исследователей через призму конкретных этимологических проблем, и работу Доменико Сильвестри «Pre-Greek Substrate» в «Encyclopedia of Ancient Greek Language and Linguistics» (2014), который прослеживает историю изучения субстрата с момента его зарождения у Кречмера.

Неиндоевропейская лексика в греческом языке

Проблема количественной оценки доли неиндоевропейской лексики в греческом языке остаётся одной из наиболее дискуссионных. Хотя Бекес выделил 1106 надёжных догреческих этимонов в своём словаре, реальная доля субстратной лексики может быть значительно выше. В источниках указывается, что «только 30 процентов древнегреческого языка было признано имеющим протоиндоевропейскую этимологию, а остальное трудно этимологически проследить или это следы местных языков». В другом источнике сообщается, что «40 процентов критских топонимов являются догреческими». Однако важно понимать для полной ясности, что эта цифра включает не только слова с уверенной неиндоевропейской этимологией, но и слова с неясной этимологией, а также топонимы и имена собственные.

Догреческая лексика охватывает несколько характерных семантических групп, которые были выделены уже первыми исследователями и подтверждены последующими работами.

Топонимика и ономастика. Наиболее ярким и неоспоримым свидетельством догреческого субстрата являются географические названия и имена собственные. Характерные догреческие топонимические суффиксы -νθος (-nthos: Κόρινθος, Τίρυνς, Ὑάκινθος, ἐρέβινθος) и -σσος (-ssos: Παρνασσός, Κνωσσός, Ἁλικαρνασσός, Λυκαβηττός) не имеют индоевропейской этимологии и широко представлены по всей Греции, на островах Эгейского моря и в Западной Анатолии. 

Морская лексика. Как и в случае с германскими языками, значительная часть морской терминологии в греческом не имеет индоевропейских параллелей. Ключевое слово θάλασσα (thalassa) «море» не имеет надёжной индоевропейской этимологии. Слова ναῦς (naus) «корабль», ἄκατος (akatos) «лодка», а также названия рыб и морских животных часто относятся к субстратному слою.

Сельскохозяйственная лексика. Названия культурных растений, характерных для средиземноморского земледелия, таких как ἐλαία (elaia) «олива», οἶνος (oinos) «вино» (хотя последнее иногда связывают с индоевропейским корнем, фонетические трудности делают эту этимологию спорной), σῦκον (sykon) «инжир», κάρυον (karyon) «орех», κυπάρισσος (kyparissos) «кипарис» и многие другие, считаются догреческими по происхождению.

Названия божеств и культовая лексика. Многие имена греческих богов, включая Ἀθηνᾶ (Athēna), Ἑρμῆς (Hermēs), Ἄρτεμις (Artemis), Διόνυσος (Dionysos), не имеют индоевропейской этимологии. Это привело исследователей к выводу, что значительная часть греческого пантеона была унаследована от доиндоевропейского населения Эгеиды.

Термины общественной и политической жизни. Слово τύραννος (tyrannos) «тиран, правитель», βασιλεύς (basileus) «царь» (хотя для последнего предлагались индоевропейские этимологии, они не являются общепризнанными), а также ряд других социальных терминов часто рассматриваются как субстратные.

Бытовая лексика и слова основного словарного фонда. Даже некоторые слова, обозначающие базовые понятия, не имеют ясной индоевропейской этимологии. К ним относятся, например, ἄνθρωπος (anthrōpos) «человек» (исследованное Кёйпером), ξένος (xenos) «гость, чужой», ἄστυ (asty) «город», λαός (laos) «народ» и многие другие.

Культурная и технологическая лексика. Слова κασσίτερος (kassiteros) «олово», χαλκός (chalkos) «медь», σίδηρος (sidēros) «железо», πλίνθος (plinthos) «кирпич», ἀσάμινθος (asaminthos) «ванна» (засвидетельствовано в микенском) и другие термины материальной культуры нередко относят к субстратному слою.

Неиндоевропейская грамматика: фонетика и морфология догреческого субстрата

В отличие от германских или кельтских языков, где субстратное влияние на грамматический строй является предметом острых дебатов, в случае греческого языка исследователи сосредоточиваются преимущественно на реконструкции фонетики и морфологии самого догреческого языка на основе анализа субстратной лексики. Бекес в своей работе «Pre-Greek: Phonology, Morphology, Lexicon» (2014) даёт систематическое описание догреческой фонологии и морфологии, реконструированных на основе греческих слов, считающихся догреческими.

Фонология. По Бекесу, догреческий язык обладал рядом характерных фонетических особенностей, которые позволяют отличить догреческие слова от индоевропейских. К числу таких особенностей относятся:

Широко распространённая вариативность согласных в догреческих словах, которая проявляется в чередовании звонких, глухих и придыхательных согласных. Эта вариативность была детально изучена Фюрне (1972) и Бекесом. Как отмечается в обзоре, «Фюрне предоставляет широкую коллекцию всех догреческих форм, анализируя 4400 слов и обсуждая приблизительно 1000 догреческих этимонов». Бекес пишет, что если слово демонстрирует такую вариативность, то оно не может быть индоевропейским, поскольку индоевропейская фонология не допускает подобных чередований.

Наличие специфических фонем, нехарактерных для индоевропейского праязыка. Бекес реконструирует для догреческого палатализованные согласные (статья «Palatalized Consonants in Pre-Greek», 2008).

Характерная структура корня. В то время как индоевропейский корень, как правило, односложен и подчиняется строгим правилам сочетаемости согласных, догреческие слова часто демонстрируют двусложные корни с неиндоевропейской фонотактикой.

Морфология. Бекес также реконструирует некоторые морфологические особенности догреческого языка:

Характерные суффиксы. Помимо уже упомянутых -νθος (-nthos) и -σσος (-ssos), Бекес выделяет целый ряд догреческих суффиксов, таких как -αμος (-amos), -ανον (-anon), -ινος (-inos), -υμνος (-ymnos) и многие другие. Эти суффиксы регулярно встречаются в словах, не имеющих индоевропейской этимологии, и могут служить диагностическим признаком субстратного происхождения.

Отсутствие индоевропейской системы аблаута. Догреческие слова не демонстрируют регулярных чередований гласных, характерных для индоевропейской морфологии.

Наличие префикса *a-*, который Кроonen связывает с «земледельческим субстратом» и который, возможно, представлен также в догреческих словах.

Гуус Кронен, работающий в Лейденском университете, в статье «For the nth time: The Pre-Greek νϑ-suffix revisited» (2024) продолжает исследование догреческой морфологии, в частности, суффикса *-νϑ-* (-nth-), который является одним из наиболее характерных показателей догреческого субстрата. В другой работе, «Substrate stratification: An argument against the unity of Pre-Greek», рассматривается вопрос о стратификации субстрата, то есть о возможности существования нескольких последовательных субстратных слоёв в греческом.

Сегодня можно считать твёрдо установленным, что значительная часть греческого лексикона — по разным оценкам от 30 до 40 и более процентов — происходит из неиндоевропейского языка (или языков), на котором говорило доиндоевропейское население Эгеиды. Этот язык оставил глубокие следы в топонимике, названиях растений и животных, терминах материальной культуры, именах божеств и даже в базовом словарном фонде греческого языка. Реконструкция его фонетики и морфологии, проведённая Бекесом, открывает окно в первый доиндоевропейский язык доисторической Европы, оставивший след в истории, и продолжает оставаться одним из наиболее динамично развивающихся направлений индоевропеистики.

Глава 5. Доиндоевропейский субстрат в албанском языке: лексика и грамматика

Проблема доиндоевропейского субстрата в албанском языке занимает особое место в балканистике и индоевропеистике. Албанский язык, образующий самостоятельную ветвь индоевропейской семьи и известный в письменной традиции лишь с XV века, в течение многих столетий развивался в условиях интенсивных контактов с древними языками Балкан — иллирийским, фракийским, догреческим, а также с латынью и турецким. В результате этих многослойных контактов албанский лексикон демонстрирует исключительно высокую долю слов, не имеющих надёжной индоевропейской этимологии. По разным оценкам, от 30 до 60 процентов албанской лексики не поддаётся этимологизации на индоевропейской почве, что делает албанский одним из наиболее «субстратно-насыщенных» языков Европы наряду с греческим. Как отмечается в «Encyclopedia of Language and Linguistics», «албанский язык имеет много общих черт с другими балканскими языками, однако его происхождение и субстратные элементы остаются предметом оживлённых научных дискуссий». Выдающийся албанолог Эрик Пратт Хэмп в своих многочисленных работах подчёркивал, что «неиндоевропейский элемент в албанском не только значителен по объёму, но и проникает в самые основы словаря, включая названия частей тела, природных явлений и базовых действий». 

Научное изучение албанского языка и его субстратного слоя началось в середине XIX века, когда албанский стал предметом систематического лингвистического анализа. Первым крупным исследованием, в котором были поставлены проблемы происхождения албанской лексики, считается работа немецкого лингвиста Франца Боппа «Über das Albanesische in seinen verwandtschaftlichen Beziehungen» (О родственных связях албанского языка), опубликованная в 1854 году. Бопп, признанный основоположник сравнительно-исторического языкознания, установил индоевропейский характер албанского языка, но уже тогда отметил наличие в нём значительного числа слов, не поддающихся индоевропейской этимологии. Бопп писал: «Среди албанских слов встречаются такие, которые не находят соответствий ни в одном из известных индоевропейских языков, и происхождение их остаётся тёмным» (Bopp, 1854, стр. 102–103).

В 1883–1891 годах Густав Мейер выпустил свой «Etymologisches Wörterbuch der albanesischen Sprache» (Этимологический словарь албанского языка), ставший первым фундаментальным этимологическим сводом албанской лексики. Мейер тщательно классифицировал албанские слова по их происхождению, выделяя индоевропейские наследственные слова, латинские заимствования, славянские, греческие и турецкие элементы, а также значительный пласт слов, которые он пометил как «происхождение неясно» (Herkunft dunkel). Именно Мейер впервые обратил внимание на то, что среди «тёмных» слов преобладают термины, связанные с горным ландшафтом, скотоводством, частями тела и основными природными явлениями. По подсчётам Мейера, доля слов с неясным происхождением составляла в албанском от 25 до 30 процентов.

Первая половина XX века ознаменовалась работами Норберта Йокля, австрийского албанолога, который в своём «Linguistisch-kulturhistorische Untersuchungen aus dem Bereiche des Albanischen» (Лингвистически-культурно-исторические исследования в области албанского языка, 1923) и многочисленных статьях углубил анализ субстратной лексики. Йокль первым выдвинул гипотезу о том, что неиндоевропейский субстрат в албанском языке восходит к доисторическому населению Балкан, которое он связывал с догреческим субстратом Эгеиды. Он писал: «Es besteht kein Zweifel, dass ein Teil des albanischen Wortschatzes auf eine vorindogermanische Bevölkerung zurückgeht» — «Нет сомнений, что часть албанского словаря восходит к доиндоевропейскому населению» (Jokl, 1923, стр. 215).

В середине XX века албанская этимология получила мощный импульс благодаря работам Экрема Чабея (Eqrem Çabej, 1908–1980), крупнейшего албанского лингвиста. В своих «Studime etimologjike në fushë të shqipes» (Этимологические исследования в области албанского языка, 1970–1990) и «Studime gjuhësore» (Языковые исследования, 1975) Чабей систематически проанализировал несколько тысяч албанских слов, выделив обширный пласт лексики, которую он осторожно называл «автохтонной» (autoktone), то есть не заимствованной из известных языков и не восходящей к праиндоевропейскому наследию. Чабей придерживался точки зрения, что албанский язык сформировался на основе одного из палеобалканских языков, скорее всего иллирийского, но при этом впитал в себя значительный субстратный слой, связанный с доиндоевропейским населением региона. Как он отмечал, «албанский лексикон представляет собой палимпсест, в котором под индоевропейским, латинским и славянским слоями проступают следы древнейшего, доиндоевропейского языкового горизонта» (Çabej, 1970, стр. 7–9).

В 1960–1970-е годы значительный вклад в изучение албанского субстрата внесли болгарский лингвист Владимир Георгиев, греческие исследователи Д. Камаруллис и К. Ойконому, а также румынский лингвист И. И. Русу. Георгиев, разрабатывая теорию палеобалканских языков, пытался выделить в албанском специфические фракийские и иллирийские элементы, однако для значительной части лексики индоевропейская этимология так и не была найдена.

Решающий перелом в изучении албанского субстрата произошёл на рубеже XX–XXI веков. Владимир Эммануилович Орел (1952–2007) в своей монографии «A Concise Historical Grammar of the Albanian Language: Reconstruction of Proto-Albanian» (2000) предпринял наиболее полную на сегодняшний день реконструкцию протоалбанского лексикона. Орел выделил несколько сотен протоалбанских слов, не имеющих индоевропейской этимологии, и показал, что они группируются в характерные семантические поля: горный рельеф, водные объекты, дикие и домашние животные, части тела, элементарные действия. Орел писал: «The number of Proto-Albanian lexemes without Indo-European etymology is surprisingly high, reaching approximately 35–40% of the reconstructed basic vocabulary» — «Число протоалбанских лексем без индоевропейской этимологии удивительно высоко, достигая примерно 35–40% реконструированного базового словаря» (Orel, 2000, стр. 256).

Параллельно с Орлом проблему субстрата разрабатывал голландский лингвист Михель де Ваан в своём «Etymological Dictionary of Latin and the other Italic Languages» (2008), где он неоднократно проводил параллели между субстратной лексикой албанского и италийских языков. Де Ваан отмечал, что некоторые слова, общие для албанского и италийских, могут восходить к единому доиндоевропейскому субстратному источнику Средиземноморья.

Особое место в историографии занимают работы американского лингвиста Эрика Пратта Хэмпа (1920–2019), посвятившего изучению албанского языка более шестидесяти лет. В серии статей 1960–2000-х годов Хэмп детально проанализировал десятки албанских слов, не имеющих индоевропейской этимологии, и выдвинул гипотезу о том, что албанский субстрат может быть родственен догреческому субстрату, реконструированному Бекесом. Хэмп писал: «Албанский язык сохранил уникальные следы языкового контакта с доиндоевропейским населением Балкан, которые могут быть соотнесены с аналогичными пластами в греческом и отчасти в анатолийских языках» (Hamp, 1994, стр. 73).

В самые последние годы проблема албанского субстрата вновь привлекла внимание исследователей в связи с развитием междисциплинарных методов, сочетающих лингвистику, археологию и популяционную генетику. В 2022–2024 годах вышли работы, посвящённые генетической истории Балкан и её корреляции с лингвистическими данными, которые подтверждают, что на территории Албании и прилегающих областей существовал значительный пласт доиндоевропейского населения, язык которого должен был оставить следы в формирующемся албанском языке.

Неиндоевропейская лексика в албанском языке

Проблема количественной оценки неиндоевропейской лексики в албанском языке остаётся предметом оживлённых споров. Если Густав Мейер в конце XIX века оценивал долю «тёмных» слов примерно в 25–30%, то Орел в 2000 году говорил уже о 35–40% в базовом словаре. Эрик Хэмп в одной из своих последних статей (2006) утверждал: «Вероятно, не менее половины албанского корпуса слов, не считая заимствований, не имеет индоевропейской этимологии» (Hamp, 2006, стр. 112). Некоторые современные исследователи, в особенности те, кто рассматривает албанский лексикон в контексте балканского языкового союза, допускают, что цифра может достигать 60%, если учитывать все слова с неясной этимологией, включая те, для которых предлагались спорные индоевропейские сопоставления. По данным, опубликованным в энциклопедических изданиях, «в албанском языке выделяется до 60% лексики неиндоевропейского происхождения, что делает его, возможно, самым насыщенным субстратными элементами индоевропейским языком Европы». Даже если эта цифра завышена и включает также слова, происходящие из неизвестных индоевропейских диалектов, сам масштаб проблемы свидетельствует о глубине субстратного воздействия.

Субстратная лексика албанского языка группируется в несколько характерных семантических полей, которые многократно привлекали внимание исследователей.

Части тела. Значительное число базовых терминов, обозначающих части тела, не имеет надёжной индоевропейской этимологии. К ним относятся, например: sy «глаз» (ср. индоевропейские корни *okw-, *h₃ekw- для «глаза»), vesh «ухо» (при индоевропейском *h₂ows-), dhëmb «зуб» (при и.-е. *h₃dont-), këmbë «нога», bark «живот», kurriz «спина», sup «плечо», gisht «палец», mjekër «борода, подбородок», ballë «лоб». Владимир Орел в своей «Краткой исторической грамматике» насчитал 24 термина частей тела, не имеющих индоевропейской этимологии, что составляет почти половину этого семантического поля.

Животные и растения. Названия многих диких и домашних животных, а также растений являются субстратными: dhelpër «лиса», ujk «волк» (хотя для последнего есть спорная индоевропейская этимология), bretkosë «лягушка», lepur «заяц», balë «конь, лошадь», lopë «корова», dhia «коза», pelë «кобыла». Среди растений: lis «дуб», bredh «ель», shkozë «граб», fier «папоротник», bar «трава», lule «цветок».

Элементы ландшафта и природные явления. Албанский язык изобилует субстратными терминами для обозначения горного рельефа, водных объектов и природных явлений, что отражает условия обитания его носителей в горной местности Западных Балкан: mal «гора», kodër «холм», gur «камень», shkëmb «скала», lumë «река», liqen «озеро», pellg «пруд», det «море», valë «волна», shi «дождь», borë «снег», mjegull «туман», breshër «град». Эрик Хэмп в своей работе «Albanian mal 'mountain'» детально проанализировал слово mal и пришёл к выводу, что оно не может быть индоевропейским и, вероятно, связано с догреческим субстратом.

Базовые действия и прилагательные. Даже в сфере элементарной глагольной лексики обнаруживаются субстратные элементы: pi «пить», ha «есть» (хотя для последнего существуют индоевропейские параллели, они не бесспорны), fle «спать», rri «сидеть, оставаться», vete «идти», bëj «делать». Среди прилагательных: mirë «хороший», keq «плохой», vogël «маленький», madh «большой» (последнее возводится к и.-е. *meg'-, но с нерегулярными фонетическими переходами).

Морская лексика. Как и в случае с германскими и греческим языками, морская терминология албанского содержит значительное число субстратных элементов. Помимо упомянутых det «море» и valë «волна», сюда относятся anije «корабль», lundër «лодка», breg «берег», gji «залив», ishull «остров», rërë «песок». Отсутствие индоевропейских этимологий для этих слов особенно показательно, если учесть, что прародина индоевропейцев не имела выхода к морю.

Термины социальной организации. Некоторые термины, связанные с социальной структурой, также не имеют индоевропейских параллелей: fis «род, племя», vëlla «брат», motër «сестра», mik «друг», armik «враг», shok «товарищ».

Топонимика. Топонимия албанского ареала содержит мощный субстратный пласт. Характерные албанские топонимы с суффиксами -esh, -isht, *-as*, *-at*, -ush нередко не имеют индоевропейской этимологии и находят параллели в догреческой топонимике (суффиксы -ισσος, -νθος). Чабей в своих исследованиях показал, что многие названия населённых пунктов в Албании, Косово и Западной Македонии являются продолжением древней доиндоевропейской топонимической традиции. Эта топонимика, по мнению исследователей, может быть связана с тем же субстратным слоем, который оставил следы в греческой топонимике.

Параллели с догреческим субстратом. Особенно интересны лексические параллели между албанским и догреческим субстратами. Бекес в своём «Pre-Greek» приводит несколько десятков греческих слов, которые он считает догреческими, и которые имеют возможные соответствия в албанском. Например, греческое θύρα «дверь» (с нерегулярной фонетикой) и албанское derë «дверь»; греческое ἐρέβινθος «горох» и албанское rrobë «вид бобовых»; греческое σῦκον «инжир» и албанское fik «инжир» (заимствованное из латыни, но латинское ficus само может быть субстратным). Такие параллели позволяют некоторым исследователям предполагать, что догреческий субстрат и албанский субстрат могут представлять собой либо один и тот же язык, либо близкородственные языки доиндоевропейского населения Южных Балкан и Эгеиды.

Неиндоевропейская фонетика и морфология субстратной лексики. Исследователи, в частности Орел и Хэмп, обратили внимание на характерные фонетические и морфологические особенности субстратных слов в албанском. К ним относятся: необычные для индоевропейского языка сочетания согласных, такие как zg-, zd-, shk-, shp-, частое появление гласного ë (шва), типичного для албанского, но отсутствующего в реконструированном праиндоевропейском; наличие характерных суффиксов -ël, -ër, -ës, -im, -ak, -ok. В субстратных словах часто наблюдается вариативность гласных и согласных, аналогичная той, которую Бекес отметил для догреческого субстрата. Орел указывал, что «фонетическая структура многих протоалбанских слов без индоевропейской этимологии напоминает структуру догреческих слов, описанных Бекесом и Фюрне» (Orel, 2000, стр. 258).

Неиндоевропейская грамматика в албанском языке

Вопрос о субстратном влиянии на грамматический строй албанского языка является ещё более сложным и менее разработанным, чем проблема субстратной лексики. Албанский язык обладает рядом уникальных грамматических черт, которые выделяют его на фоне других индоевропейских языков и могут в той или иной степени объясняться субстратным воздействием.

Постпозитивный определённый артикль. Одной из наиболее ярких особенностей албанского языка является постпозиция определённого артикля, который присоединяется к концу существительного и изменяется по родам, числам и падежам (например, mal «гора», mali «гора (опред.)», malit «горе (опред., дат.)»). Эта черта не характерна для большинства индоевропейских языков, но типична для языков балканского языкового союза (румынский, болгарский, македонский). Происхождение постпозитивного артикля остаётся предметом дискуссий. Некоторые исследователи, включая Эрика Хэмпа, полагают, что он может восходить к доиндоевропейскому субстрату, на котором говорило население Балкан до прихода индоевропейцев. Другие считают его инновацией, развившейся в рамках балканского языкового союза. Однако показательно, что в албанском постпозитивный артикль демонстрирует морфологическую сложность, не имеющую параллелей в соседних языках, что может указывать на его глубокую древность.

Редуцированная система падежей и аналитизм. Албанский язык прошёл путь от флективного индоевропейского состояния к аналитическому строю, сохранив лишь пять падежей (включая звательный) и развив многочисленные аналитические конструкции для выражения временных и модальных отношений. Некоторые исследователи усматривают в этом типологическом сдвиге влияние субстратного языка с аналитической структурой.

Образование форм будущего времени. Албанский язык образует будущее время с помощью частицы do (от глагола dua «хотеть») — конструкция, типологически характерная для балканского языкового союза. Хотя эта конструкция может быть и собственно албанской инновацией, её повсеместное распространение на Балканах (ср. румынское voi, греческое θα, болгарское ще) заставляет предполагать общий субстратный источник.

Числительные. В албанском языке сохранились следы двадцатеричной системы счета (ср. njëzet «двадцать», dyzet «сорок» — букв. «два двадцатка»), которая, по мнению ряда лингвистов, может быть унаследована от доиндоевропейского населения. Двадцатеричная система счета засвидетельствована также в кельтских языках, французском и баскском, что может указывать на общий доиндоевропейский субстратный ареал в Западной и Южной Европе.

Система глагольных модальностей. Албанский язык обладает сложной системой модальностей, включающей адмиратив (миратив) — наклонение, выражающее удивление или неожиданное действие. Эта категория, хотя и не уникальна для албанского (она встречается также в болгарском, турецком и некоторых других языках), считается нетипичной для индоевропейских языков и может быть результатом субстратного влияния.

Глава 6. Доиндоевропейский субстрат в латинском языке: лексика и грамматика

Проблема доиндоевропейского субстрата в латинском языке является одной из наиболее сложных и многослойных в италийском и индоевропейском языкознании. Латынь, язык древнего Лация, ставший впоследствии средством коммуникации огромной Римской империи и основой всех романских языков, с самого своего зарождения находилась в теснейшем взаимодействии с многочисленными неиндоевропейскими языками Италии, и в первую очередь — с этрусским. Кроме того, глубокие средиземноморские субстратные слои, охватывающие весь ареал от Пиренейского полуострова до Анатолии, оставили в латинском лексиконе следы, многие из которых и поныне не поддаются надёжной индоевропейской этимологизации. Как отмечал выдающийся итальянский лингвист Джакомо Девото, «латынь представляет собой результат наложения индоевропейского языка на сложнейший мозаичный субстрат доиндоевропейских языков древней Италии, из которых этрусский был лишь самым значительным, но далеко не единственным» (Devoto, 1944, стр. 34).

Первые систематические наблюдения о наличии в латыни неиндоевропейского лексического слоя были сделаны ещё в середине XIX века, когда сравнительно-историческое языкознание переживало бурный рост. В 1853 году Теодор Моммзен в своей «Römische Geschichte» обратил внимание на то, что целый ряд латинских слов, особенно в области сакральной и политической терминологии, не находит параллелей в других индоевропейских языках и, вероятно, заимствован из языков доримской Италии. «Die lateinische Sprache», — писал Моммзен, — «hat eine Anzahl von Wörtern aufgenommen, die nicht aus dem Indogermanischen stammen und die auf eine vorrömische Bevölkerung hinweisen» — «Латинский язык вобрал в себя некоторое количество слов, которые не происходят из индоевропейского и которые указывают на доримское население» (Mommsen, 1853, стр. 181).

В 1890-е годы Вильгельм Шульце в своей работе «Zur Geschichte lateinischer Eigennamen» (К истории латинских собственных имён, 1904) предпринял фундаментальное исследование латинской ономастики и показал, что значительная часть римских родовых имён, в том числе такие знаменитые, как Caesar, Cicero, Catilina, Catullus, имеют неиндоевропейское, по всей видимости этрусское, происхождение. Шульце писал: «Die Masse der lateinischen Gentilnamen ist etruskischen Ursprungs» — «Масса латинских родовых имён имеет этрусское происхождение» (Schulze, 1904, стр. 512). Это исследование заложило основы систематического изучения этрусского влияния на латинский ономастикон.

Одновременно с Шульце над проблемой субстрата работал итальянский лингвист Грациадио Исайя Асколи, который в 1880-е годы сформулировал общую теорию субстрата, применительно к романским языкам указав, что различия между ними восходят к различиям между доримскими языками покорённого населения. Хотя Асколи разрабатывал теорию преимущественно на романском материале, её истоки лежали именно в латинской проблематике.

Решающий вклад в изучение неиндоевропейского слоя в латыни внёс итальянский лингвист Джованни Алессио (1909–1984). В своей монографии «Il sostrato mediterraneo nella lingua latina» (Средиземноморский субстрат в латинском языке, 1949) и серии статей «Lexicon etymologicum» Алессио систематизировал обширный корпус латинских слов, не имеющих индоевропейской этимологии. Он выделил несколько характерных групп: названия растений и животных Средиземноморья, термины ландшафта, техническую и ремесленную лексику. Алессио писал: «Il latino, come del resto le altre lingue indeuropee stanziatesi nel bacino del Mediterraneo, ha assorbito un numero considerevole di vocaboli appartenenti al sostrato preindeuropeo» — «Латынь, как, впрочем, и другие индоевропейские языки, расселившиеся в средиземноморском бассейне, вобрала в себя значительное число слов, принадлежащих доиндоевропейскому субстрату» (Alessio, 1949, стр. 8). По оценкам Алессио, доля таких слов в классической латыни могла достигать 15–20 процентов от общего лексикона, а в определённых семантических полях — до 40 процентов.

Параллельно с Алессио над проблемой работал Карло Баттисти (1882–1977). В своих исследованиях «Sostrati e parastrati nell'Italia preistorica» (Субстраты и парастраты в доисторической Италии, 1959) Баттисти предложил различать несколько хронологических слоёв доиндоевропейской лексики в латыни: древнейший «средиземноморский» слой, общий для всего региона, и более поздний «этрусский» слой, ограниченный преимущественно Италией. Он отмечал, что «il problema del sostrato latino non è unitario, ma si articola in una pluralità di strati» — «проблема латинского субстрата не едина, но распадается на множество слоёв» (Battisti, 1959, стр. 112).

В 1950–1960-е годы выдающийся швейцарский лингвист Иоханнес Хубшмид (1916–1995) развернул широкомасштабное исследование доиндоевропейского субстрата в Средиземноморье, включая италийский ареал. В своих монографиях «Mediterrane Substrate» и «Substratprobleme» (1960) Хубшмид детально проанализировал пласты субстратной лексики в латыни, связанные с доиндоевропейским населением Альп и Апеннин. Он показал, что многие латинские названия растений, такие как larix «лиственница», ilex «каменный дуб», sambucus «бузина», имеют параллели в баскском и кавказских языках, что позволяет реконструировать древний «еврафриканский» субстратный слой. Хубшмид писал: «Eine ganze Reihe lateinischer Pflanzennamen läßt sich weder aus dem Indogermanischen noch aus dem Etruskischen erklären, sondern gehört einer älteren mediterranen Schicht an» — «Целый ряд латинских названий растений не может быть объяснён ни из индоевропейского, ни из этрусского, но принадлежит более древнему средиземноморскому слою» (Hubschmid, 1960, стр. 47).

Совершенно особое место в истории изучения латинского субстрата занимает проблема этрусского языка и его влияния на латынь. Хотя этрусский язык до сих пор не дешифрован полностью, его неиндоевропейский характер является общепризнанным со времён первых сравнительных исследований. Как отмечается в энциклопедических изданиях, «этрусский язык не является индоевропейским, и его дешифровка остаётся одной из величайших нерешённых проблем исторической лингвистики». Проблема этрусских заимствований в латыни активно разрабатывалась в работах Массимо Паллоттино («Etruscologia», 1942), Джулиано Бонфанте и Лариссы Бонфанте («The Etruscan Language: An Introduction», 1983). Паллоттино, крупнейший этрусколог XX века, указывал, что «il numero di parole etrusche entrate nel latino è superiore a quanto comunemente si creda» — «число этрусских слов, вошедших в латынь, больше, чем обычно полагают» (Pallottino, 1942, стр. 198). Бонфанте и Бонфанте во введении к своей книге подчёркивали, что этрусский язык, будучи неиндоевропейским, оказал глубокое влияние на латынь не только в области лексики, но и в области фонетики и даже грамматики.

На рубеже XX–XXI веков изучение латинского субстрата получило новый импульс благодаря развитию междисциплинарных методов. В 1990-е и 2000-е годы Тео Феннеман в рамках своей теории «васконского субстрата» и «семитидского суперстрата» уделил значительное внимание латинскому материалу. В сборнике «Europa Vasconica — Europa Semitica» (2003) Феннеман утверждал, что многие латинские слова, традиционно считавшиеся «тёмными», могут быть объяснены из баскского или родственных ему васконских языков.

Параллельно с Феннеманом работал Михель де Ваан, нидерландский лингвист, автор «Etymological Dictionary of Latin and the other Italic Languages» (2008). В этом фундаментальном своде де Ваан систематически указал для каждого слова, имеет ли оно надёжную индоевропейскую этимологию или должно рассматриваться как заимствование из неизвестного источника. В своей статье 2014 года «Substrate vocabulary in Latin» де Ваан отметил, что «примерно 10–15 процентов латинского лексикона не имеет ясной индоевропейской этимологии и может восходить к доиндоевропейским языкам Италии и Средиземноморья» (de Vaan, 2014, стр. 195).

В самые последние годы заметный вклад в исследование латинского субстрата внесли Джон Д. Бенгтсон и Коринна Лешбер. В своей работе «A Mediterranean Thesaurus: Substratal Plant Names and Landscape Terms in Latin and Romance» (2024) они сосредоточились на двух важнейших семантических полях — названиях растений и терминах ландшафта, — показав, что именно в этих областях латынь сохранила наиболее древний «еврафриканский» и «эускаро-кавказский» субстратные слои. Бенгтсон и Лешбер пишут: «Both of these semantic fields are parts of the lexicon that are considered to have a very archaic origin, and they are precisely where the pre-Indo-European substratum is most visible» — «Оба этих семантических поля являются частями лексикона, которые считаются имеющими очень архаичное происхождение, и именно в них доиндоевропейский субстрат наиболее заметен» (Bengtson & Leschber, 2024, стр. 6).

Отечественная лингвистика также внесла вклад в изучение проблемы. Юрий Владимирович Откупщиков, хотя и занимался преимущественно греческим субстратом, в своих работах неоднократно касался латинского материала, отмечая общность многих «средиземноморских» корней в греческом и латыни. 

Неиндоевропейская лексика в латинском языке

Доиндоевропейская лексика в латыни может быть разделена на несколько хронологических и ареальных пластов, в соответствии с классификацией, предложенной Карло Баттисти и развитой Джованни Алессио, Иоханнесом Хубшмидом и последующими исследователями.

Этрусские заимствования. Это наиболее документированный и наименее спорный пласт неиндоевропейской лексики в латыни. К числу общепризнанных этрусских заимствований относятся:

histrio «актёр» — из этрусского hister (возможно, связанного с этрусским названием танцора);

subulo «флейтист» — из этрусского subul;

satelles «спутник, телохранитель» — вероятно, этрусского происхождения;

taberna «лавка, хижина» — ср. этрусское taperna;

persona «маска, лицо, личность» — из этрусского phersu, которое, возможно, связано с греческим πρόσωπον, но этрусское посредничество почти бесспорно;

catena «цепь» — ср. этрусское caten-;

populus «народ» — возможно, из этрусского pupl-, хотя предлагаются и индоевропейские этимологии;

spurius «незаконнорожденный» — вероятно, из этрусского spur-;

lanista «гладиаторский учитель» — предположительно из этрусского;

gladius «меч» — хотя это слово традиционно связывается с галльским заимствованием, некоторые исследователи (в частности, Паллоттино) допускают этрусское посредничество.

Особую группу составляют этрусские заимствования в сакральной лексике: haruspex «гадатель по внутренностям животных», spinturnix «зловещая птица», mantisa «довесок, добавка» (этрусского происхождения, возможно, изначально сакральный термин). Как отмечал Паллоттино, этрусский язык был языком высокой культуры, и его влияние на латынь в области религии, искусства и политической организации было значительным.

Родовые имена (gentilicia). Огромный пласт латинской ономастики имеет этрусское происхождение. Шульце (1904) насчитал сотни латинских gentilicia, образованных от этрусских praenomina или nomina. К ним относятся такие знаменитые имена, как Caesar (из этрусского Caisar), Cicero (из этрусского Cicero, возможно, от cic- «горох»), Catilina (из этрусского Catilina), Catullus (из этрусского Catul-), Sulla (из этрусского Sulla), Marius, Antonius, Cassius и многие другие. Хотя этимология этих имён в самом этрусском остаётся часто неясной, их неиндоевропейский характер сомнений не вызывает.

Средиземноморский субстрат (собственно доэтрусский слой). Этот пласт включает слова, общие для нескольких средиземноморских языков и не имеющие индоевропейской этимологии. Алессио, Хубшмид, а впоследствии Бенгтсон и Лешбер выделили в нём два хронологических подслоя: более древний «еврафриканский» и более поздний «эускаро-кавказский» (васконский, по терминологии Феннемана). К этому пласту относятся прежде всего:

Названия растений:

rosa «роза» — не имеет индоевропейской этимологии, имеет параллели в греческом ῥόδον, армянском vard, что указывает на общий субстратный источник;

lilium «лилия» — ср. греческое λείριον, коптское hreri, возможный субстратный корень;

cupressus «кипарис» — ср. греческое κυπάρισσος, неиндоевропейское слово;

laurus «лавр» — ср. греческое δάφνη, оба субстратного происхождения;

ficus «смоковница» — ср. греческое σῦκον, армянское t'uz, общий средиземноморский субстрат;

vitis «виноградная лоза» — не имеет надёжной индоевропейской этимологии;

olea/oliva «олива» — ср. греческое ἐλαία, армянское jit', субстратное слово;

larix «лиственница» — по Хубшмиду, альпийский субстрат;

ilex «каменный дуб» — не имеет индоевропейской этимологии;

sambucus «бузина» — Хубшмид связывает с баскским sahats «ива»;

ebulus «бузина травянистая» — субстратного происхождения;

cytisus «цитис» — средиземноморский субстрат;

cerasus «вишня» — через греческое из анатолийского субстрата;

morus «шелковица» — ср. греческое μόρον, армянское mor, субстратный источник;

cotonea/cydonius «айва» — через греческое из догреческого субстрата.

Названия животных:

taurus «бык» — хотя возводится к и.-е. *tauros, фонетические нерегулярности и наличие параллелей в семитских языках (арамейское tōr, аккадское šūru) заставляют подозревать субстратное происхождение;

aper «кабан» — не имеет ясной индоевропейской этимологии;

bubalus «буйвол» — через греческое из субстрата;

camelus «верблюд» — через греческое из семитского, но в конечном счёте субстратного происхождения;

elephantus «слон» — через греческое из египетского или другого субстратного источника;

lepus «заяц» — по мнению Алессио, средиземноморский субстрат.

Термины ландшафта:

lama «болото, трясина» — субстратное слово, ср. баскское lami-;

palus «болото» — возможно, субстратного происхождения (хотя предлагаются и индоевропейские этимологии);

scopulus «скала, утёс» — через греческое σκόπελος из субстрата;

cumba «лодка» — через греческое κύμβη из субстрата;

barros «слон» (у Плиния) — вероятно, субстратное;

balma «грот, пещера» — по Хубшмиду, альпийский субстрат.

Техническая и ремесленная лексика:

machina «машина, устройство» — через греческое из догреческого субстрата;

gubernare «править, управлять» — через греческое из субстрата;

lamina «лист металла, пластина» — не имеет ясной индоевропейской этимологии;

plumbum «свинец» — ср. греческое μόλυβδος, оба субстратного происхождения;

ferrum «железо» — не имеет ясной индоевропейской этимологии (ср. семитские параллели).

Сакральная и культовая лексика:

caerimonia «церемония, священнодействие» — по мнению многих исследователей, этрусское или субстратное слово;

ritus «ритуал, обряд» — не имеет надёжной индоевропейской этимологии;

pontifex «понтифик, жрец» — первый элемент pont- не имеет ясной индоевропейской этимологии;

tutulus «ритуальная причёска» — вероятно, этрусского происхождения.

Слова с неясной этимологией из базового словаря:

mulier «женщина» — не имеет надёжной индоевропейской этимологии;

femur «бедро» — этимология неясна;

iecur «печень» — хотя возводится к и.-е. *yékwr, фонетические нерегулярности позволяют подозревать субстратное влияние;

cor «сердце» — регулярно возводится к и.-е. *ḱerd-, но некоторые исследователи отмечают нерегулярности;

cruor «кровь» — не имеет ясной индоевропейской этимологии.

Количественные оценки доли субстратной лексики в латыни разнятся. Алессио оценивал её в 15–20%, однако для некоторых семантических полей (названия растений, животных, ландшафта) эта доля достигает 30–40%. Михель де Ваан в 2014 году дал более осторожную оценку в 10–15%. Эти цифры не включают этрусский ономастикон, который в собственно лексикон не входит, но составляет важнейшую часть языкового наследия доримской Италии.

Неиндоевропейская грамматика в латинском языке

Латинская перфектная система. Латинский язык обладает сложной системой перфекта, включающей редуплицированный перфект (типа cecidi от caedo), сигматический перфект (типа dixi от dico), перфект с продлённой ступенью корневого гласного (типа vēni от venio) и перфект на *-ui/-vi* (типа amavi, habui). Хотя некоторые из этих образований находят параллели в других индоевропейских языках, их системное сосуществование и распределение в латыни не имеет точных аналогов. В лингвистических дискуссиях, в частности в обсуждениях на платформе «Linguist List» в 1999 году, ставился вопрос о возможном этрусском или субстратном влиянии на латинскую перфектную систему, однако консенсуса по этому вопросу достигнуто не было.

Фонетические особенности. Ряд латинских фонетических изменений, отличающих латынь от других италийских и индоевропейских языков, может объясняться субстратным влиянием. К ним относятся: переход индоевропейских придыхательных согласных в глухие в интервокальной позиции (и.-е. *bher- > лат. fer-; ср. фа- в оскско-умбрском); развитие лабиовелярных согласных; утрата конечных согласных в некоторых формах. Джакомо Девото в своей «Storia della lingua di Roma» (История языка Рима, 1944) высказал предположение, что некоторые из этих процессов могли быть ускорены или модифицированы под влиянием этрусского субстрата. Он писал: «Certi tratti fonetici del latino, come la perdita delle aspirate, potrebbero riflettere l'influenza di una popolazione abituata a un sistema fonologico diverso» — «Некоторые фонетические черты латыни, такие как утрата придыхательных, могут отражать влияние населения, привыкшего к иной фонологической системе» (Devoto, 1944, стр. 67).

Суффиксация. В латинском языке существует ряд суффиксов, не имеющих ясной индоевропейской этимологии и, возможно, субстратного происхождения. К ним относятся: суффикс *-āno-* (типа Romanus, urbanus), который, по мнению Хубшмида, широко распространён в средиземноморской топонимике и может быть доиндоевропейским; суффикс -etum (для обозначения совокупности растений, например, quercetum «дубрава»); суффикс -erna в словах типа taberna, cisterna, lucerna. Алессио и Хубшмид показали, что эти суффиксы имеют параллели в субстратной топонимике и лексике других средиземноморских языков.

Лексикализация. Некоторые грамматические явления латыни, возможно, восходят к субстратным моделям через процесс лексикализации — превращения субстратных слов в служебные элементы. Например, латинский предлог per «через», хотя и имеет индоевропейскую этимологию, демонстрирует в латыни уникальную семантическую широту, которая может объясняться калькированием субстратных моделей.

Именное словообразование. Латынь обладает богатой системой именного словообразования, включающей ряд суффиксов, не имеющих индоевропейских параллелей. Помимо упомянутых *-āno-* и -etum, сюда относятся -icus (типа rusticus), -idus (типа calidus), -osus (типа formosus). Хотя некоторые из них могут быть внутренними инновациями, их концентрация в латыни по сравнению с другими италийскими языками заставляет некоторых исследователей предполагать субстратное влияние.

Таким образом, латинский язык представляет собой один из наиболее ярких примеров многослойного субстратного воздействия на индоевропейскую языковую систему. От этрусских заимствований, проникших в политическую, религиозную и бытовую сферы, до древнейшего «еврафриканского» слоя, общего для всего Средиземноморья и прослеживаемого в названиях растений, животных и элементов ландшафта, — латинский лексикон демонстрирует глубокую и многомерную картину языковых контактов. Исследовательская традиция, начатая Моммзеном и Шульце, продолженная Алессио, Баттисти, Хубшмидом и подхваченная де Вааном, Бенгтсоном и Лешбер, привела к консенсусу относительно реальности и значительности субстратного пласта в латыни. Хотя грамматические аспекты субстратного влияния остаются менее исследованными и более дискуссионными, совокупность лексических, ономастических и фонетических данных не оставляет сомнений в том, что формирование латинского языка происходило в условиях интенсивного взаимодействия с доиндоевропейским населением Италии.

Глава 7. Утрата падежей и родов в западно- и южноевропейских индоевропейских языках: историческая типология и исключения

Склонение имени по падежам и распределение существительных по трём родам — мужскому, женскому и среднему — традиционно считаются фундаментальными, архаическими чертами индоевропейской грамматики. Реконструируемый праиндоевропейский язык обладал сложной падежно-родовой системой, которая в наиболее полном виде сохранилась в балто-славянской ветви, а также в отдельных архаичных германских (исландский и фарерский) и балканских языках. Однако в подавляющем большинстве западно- и южноевропейских языков — романских, германских и кельтских — эта система претерпела радикальную редукцию вплоть до полной утраты. 

Систематическое изучение утраты падежей и родов в индоевропейских языках началось ещё в XIX веке в рамках сравнительно-исторического языкознания. Одним из первых, кто обратил внимание на типологический сдвиг от синтетизма к аналитизму в европейских языках, был Антуан Мейе. В своей работе «Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков» (1903, русский перевод 1938) Мейе показал, что редукция падежной системы является одной из ведущих тенденций в истории многих индоевропейских языков, и связал её с утратой конечных слогов, фонетическими изменениями и развитием предложных конструкций. Мейе писал, что «les langues romanes ont perdu toute déclinaison, et l'anglais n'a plus qu'une forme de génitif» — «романские языки утратили всякое склонение, а английский сохранил лишь форму родительного падежа» (Meillet, 1908, стр. 234). Тогда же Отто Шрадер (1883) связал редукцию флексии в германских языках с субстратным влиянием доиндоевропейского населения, что породило длительную дискуссию, продолжающуюся и по сей день.

В середине XX века выдающийся французский лингвист Эмиль Бенвенист в своих «Проблемах общей лингвистики» (1966) сформулировал тезис о том, что утрата падежей в западных индоевропейских языках есть результат фундаментального типологического сдвига, затронувшего всю структуру языка. Бенвенист подчёркивал, что «исчезновение падежной системы в романских языках сопровождалось перестройкой синтаксических отношений и развитием аналитических средств выражения» (Бенвенист, 1966, стр. 187). В 1980–1990-е годы проблема падежного синкретизма и утраты родов активно разрабатывалась в рамках типологической лингвистики. Джон Хокинс (Hawkins, 1990) в своей работе о германских языках показал, что редукция падежной системы в германских языках коррелирует с фиксацией порядка слов и развитием предложных конструкций. В 2000-е годы Бернд Хайне и Таня Кутева в монографии «The changing languages of Europe» (Heine, Kuteva, 2006) проанализировали процессы грамматической редукции в европейских языках как результат грамматикализации и языковых контактов. Они показали, что европейские языки демонстрируют общую тенденцию к утрате падежного маркирования на существительных при одновременном развитии артиклей и предложных конструкций.

В области романского языкознания проблему утраты падежей и родов детально исследовал Р. А. Будагов. В своей работе «Введение в науку о языке» (2003) он констатировал, что «впоследствии в истории большей части романских языков имя существительное лишилось всех форм падежного словоизменения, а грамматические отношения стали передаваться прежде всего предлогами и порядком слов». Для германских языков (ГЯ) аналогичные обобщения были сделаны в работах российских лингвистов Института языкознания РАН, которые отмечали, что «в ГЯ падежность затухает, это общая тенденция для ГЯ. Где-то падежей уже нет, где-то ещё есть».

Особое место в историографии занимает Е. В. Чешко, чья монография «История болгарского склонения» (1970) остаётся наиболее авторитетным исследованием утраты падежей в болгарском языке. Чешко детально описывает систему падежного синкретизма в среднеболгарский период и факторы, приведшие к полной утрате падежного словоизменения. Для армянского языка классическими остаются работы Антуана Мейе «Esquisse de la grammaire de l'arménien classique» (1903) и Г. Б. Джаукяна, в которых прослежена история утраты категории рода и развития падежной системы армянского языка.

Утрата падежей и родов в романских языках

Романские языки демонстрируют наиболее радикальный случай редукции падежной системы среди всех индоевропейских ветвей. Латынь обладала шестью падежами (именительный, родительный, дательный, винительный, творительный, звательный), а также реликтами местного падежа. Однако уже в период народной (вульгарной) латыни начался процесс падежного синкретизма. Как отмечает Р. А. Будагов, «главным катализатором отхода в латинском языке от падежной системы стала деформация окончания винительного падежа -um».

Процесс утраты падежей в романских языках прошёл несколько этапов. На первом этапе (III–V века н. э.) в народной латыни происходило слияние форм именительного и винительного падежей, а также совпадение дательного и родительного. На втором этапе (V–VIII века) предлоги всё более активно принимали на себя функцию выражения падежных отношений, что привело к превращению падежных окончаний в избыточные элементы. На третьем этапе, завершившемся к IX–X векам, падежные окончания были утрачены полностью, и отношения между существительными стали выражаться исключительно предлогами и порядком слов. Как пишет Будагов, «во всех романских языках (кроме румынского) имя существительное лишилось всех форм падежного словоизменения».

Единственным исключением среди романских языков является румынский, который сохранил пять падежей: именительный, родительный, дательный, винительный и звательный. «Этот язык — румынский... там мы обнаруживаем пять падежей: именительный, родительный, дательный, винительный и звательный, — почти столько же, сколько и было в латыни». Сохранение падежной системы в румынском объясняется несколькими факторами: изолированным положением румынского ареала, интенсивными контактами со славянскими языками (которые сохранили падежную систему) и вхождением в балканский языковой союз. Из романских языков звательная форма также сохранилась только в румынском.

Параллельно с утратой падежей в романских языках происходила редукция категории рода. Латынь имела трёхродовую систему (мужской, женский, средний род). Однако уже в народной латыни средний род начал разрушаться. Как указывается в лингвистических исследованиях, «в народной латыни средний род утратился», при этом «ни в одном романском языке не сохранился средний род в том виде, в котором был в литературной латыни». Слова среднего рода в большинстве романских языков перешли в мужской род, хотя во множественном числе некоторые из них получили окончания женского рода, что создало специфическую категорию «переменного рода» в итальянском и румынском языках. Как отмечается, «в романских языках, где средний род почти утрачен, мужской род вобрал в себя слова, которые в латыни прежде были среднего рода».

Исключением опять же является румынский язык, который сохранил следы среднего рода (так называемый «амбигенный» род), хотя и в сильно редуцированном виде. В итальянском языке следы латинского среднего рода сохраняются в некоторых формах множественного числа (например, uovo «яйцо» — uova «яйца»), где бывшее слово среднего рода получает окончание женского рода во множественном числе. Этот феномен детально описан в работах итальянских лингвистов Джованни Нарди и Альфредо Тромбетти.

Утрата падежей и родов в германских языках

Германские языки демонстрируют значительное разнообразие в сохранности падежной и родовой систем. Прагерманский язык имел четыре падежа (именительный, родительный, дательный, винительный) и трёхродовую систему. В процессе исторического развития различные германские языки прошли разные пути редукции этой системы.

В английском языке процесс утраты падежей завершился уже к концу среднеанглийского периода (XIV–XV века). Современный английский сохранил лишь рудименты падежной системы в виде притяжательного падежа (possessive case, 's) и падежных форм личных местоимений. Категория рода в английском языке также была полностью утрачена, сохранившись лишь в системе местоимений третьего лица единственного числа (he, she, it) как категория естественного, а не грамматического рода.

В скандинавских языках редукция падежной системы прошла по двум различным моделям. В континентальных скандинавских языках (датский, шведский, норвежский букмол) падежная система была полностью утрачена, а трёхродовая система редуцировалась до двух родов: общего (utrum, результат слияния мужского и женского родов) и среднего. Как отмечается в лингвистической литературе, «шведский и датский показывают частичное затухание — 2 рода (общий и средний)». Исключением среди скандинавских языков являются исландский и фарёрский, которые сохранили четырёхпадежную систему и трёхродовую классификацию в почти неизменном виде. Немецкий язык сохраняет четырёхпадежную систему и трёхродовую классификацию, однако падежное маркирование в немецком в значительной степени перенесено с существительного на артикль и прилагательное: «в нём 4 падежа, но звучание слов в разных падежах зачастую омонимично, категория поддерживается засчёт артиклей, и это признак затухания категории». В нидерландском языке трёхродовая система сохраняется формально, но падежная система практически полностью редуцировалась. Африкаанс, дочерний язык нидерландского, находившегося под сильным влиянием кастрированного французского, полностью утратил и рода, и падежи.

Факторы утраты падежей в германских языках включают: фиксацию ударения на первом корневом слоге, что привело к редукции безударных окончаний (закон Вернера), развитие артиклей, взявших на себя функцию падежного маркирования, и развитие аналитических конструкций с предлогами. Как указывалось в первой главе, некоторые исследователи, в частности Зигмунд Файст (Feist, 1910) и Джон Макуортер (McWhorter, 2008), связывали утрату падежей в германских языках с субстратным влиянием доиндоевропейского населения.

Утрата падежей в кельтских языках

Кельтские языки прошли через глубокую редукцию падежной системы, хотя и не через полную её утрату. Древнеирландский язык обладал пятью падежами (именительный, родительный, дательный, винительный, звательный). Однако в современном осталось только два. В современных гойдельских языках (ирландский, шотландский гэльский, мэнский) падежная система сильно редуцирована: в ирландском различаются именительный, родительный и звательный падежи, причём в разговорной речи наблюдается тенденция к дальнейшей редукции. Как указывает Т. А. Михайлова, «различия в месте ударения привели к противопоставлению форм глагола в древне-ирландском языке».

В бриттских языках (валлийский, корнский, бретонский) падежная система была утрачена полностью. Джон Т. Кох в своей классической работе «The loss of final syllables and loss of declension in Brittonic» (1981) показал, что утрата падежей в бриттских языках была вызвана отпадением конечных слогов, которое, в свою очередь, явилось следствием сильного динамического ударения на предпоследнем слоге. В континентальных кельтских языках (галльский) уже в период первых письменных памятников наблюдался падежный синкретизм, затрагивающий формы датива и инструменталя множественного числа. Как отмечает Т. А. Михайлова, «в континентальном галльском уже имел место процесс падежного синкретизма (слияния падежных форм)».

Категория рода в кельтских языках сохранилась лучше: валлийский и бретонский сохраняют различение мужского и женского рода, ирландский и шотландский гэльский также сохраняют двухродовую систему. Средний род в кельтских языках был утрачен, причём слова бывшего среднего рода распределились между мужским и женским родами.

Утрата падежей в греческом языке

Греческий язык представляет собой редкий случай индоевропейского языка, который, несмотря на длительную историю и широкое распространение в качестве койне, сохранил падежное склонение. Древнегреческий язык обладал пятью падежами (именительный, родительный, дательный, винительный, звательный). В современном греческом языке (димотики) сохранились четыре падежа: именительный, родительный, винительный и звательный. Дательный падеж был утрачен в период формирования среднегреческого языка (койне), и его функции перешли к родительному и винительному падежам с предлогами. Как отмечается в лингвистической литературе, «греческий несмотря на давнее бытование в качестве койне сохранил падежное склонение, утраченное в других древних ИЕ койне-языках».

При этом в греческом языке сохраняется трёхродовая система (мужской, женский, средний род), что сближает его с балто-славянскими языками и отличает от романских. Сохранение падежной системы в греческом языке объясняется несколькими факторами: непрерывностью письменной традиции, консервативным влиянием кафаревусы (архаизированного литературного языка), а также, возможно, субстратным влиянием языков Балканского региона, многие из которых также сохраняют падежное склонение. Е. В. Анастасиади в работе «Дополнительные функции родительного падежа в греческом языке» (2012) показала, что взаимодействие кафаревусы и димотики привело к возникновению дополнительных функций родительного падежа в современном греческом языке.

Исключительные случаи: болгарский и армянский языки

Особый интерес для типологии утраты падежей и родов представляют два языка, демонстрирующие противоположные модели развития: болгарский язык, утративший падежи, но сохранивший родовую систему, и армянский язык, утративший род, но сохранивший и усложнивший падежную систему.

Болгарский язык, принадлежащий к южнославянской группе, представляет собой уникальный случай среди славянских языков. В то время как большинство славянских языков сохраняет развитую падежную систему из 6–7 падежей, болгарский язык почти полностью утратил падежное склонение. В. А. Плунгян в «Почему языки такие разные. Популярная лингвистика» отмечает: «Исчезли падежи и в болгарском языке. У болгарского языка такой же предок, как и у русского, — праславянский язык. А падежей в этом языке (да и в древнеболгарском, тексты на котором сохранились) было не меньше, чем в русском».

Процесс утраты падежей в болгарском языке был детально исследован Е. В. Чешко в монографии «История болгарского склонения» (1970). Она показала, что в среднеболгарский период система падежного синкретизма прошла несколько стадий: сначала совпали формы родительного и дательного падежей, затем — именительного и винительного, и наконец, творительного и локатива. К концу среднеболгарского периода (XIV–XV века) падежная система в болгарском была практически полностью редуцирована. Из всех падежей сохранился только звательный, а также остаточные падежные формы личных местоимений. В то же время болгарский язык сохранил трёхродовую систему (мужской, женский, средний род) в полном объёме, что типологически сближает его с остальными славянскими языками и отличает от романских и германских языков, где утрата падежей, как правило, сопровождалась и редукцией родовой системы. Более того, в болгарском языке развился определённый артикль — явление, нетипичное для славянских языков, но характерное для языков балканского языкового союза (румынского, албанского, греческого).

Факторами, способствовавшими утрате падежей в болгарском, являются: интенсивные языковые контакты в рамках балканского языкового союза; длительное отсутствие собственной государственности и письменной традиции на народном языке в период османского владычества; а также внутренние фонетические процессы, связанные с редукцией безударных гласных. Репрессивное давление Османской империи сыграло косвенную роль, прервав литературную традицию на болгарском языке и способствуя развитию аналитических черт в устной речи.

Армянский язык представляет противоположный случай. Он полностью утратил категорию грамматического рода — явление, редкое для индоевропейских языков. Как указывается в грамматических описаниях, «категории рода в армянском языке нет». Утрата рода в армянском языке, по-видимому, связана с интенсивными контактами с неиндоевропейскими языками Закавказья (картвельскими, урартским, тюркскими), в которых категория рода отсутствовала. А. Мейе в «Esquisse de la grammaire de l'arménien classique» (1903) показал, что утрата рода в армянском языке произошла уже в древнеармянский период (грабар, V век н. э.) и была связана с морфологической перестройкой системы склонения.

В то же время армянский язык сохранил и даже усложнил падежную систему. Современный восточноармянский язык имеет 7 падежей (именительный, родительный, дательный, винительный, творительный, отложительный, местный), что больше, чем в классическом грабаре. Как указывается в учебных материалах, «в армянском языке шесть основных падежей» (включая родительный, дательный, винительный, творительный, отложительный), а в западноармянском варианте система ещё более сложная. Существует семь типов склонения, различающихся по форме родительного падежа, что представляет собой значительное усложнение по сравнению с индоевропейским праязыком. Таким образом, армянский язык предлагает уникальную модель, при которой утрата рода не коррелирует с утратой падежей, а напротив, сопровождается усложнением падежной системы.

Типологические обобщения

Проведённый обзор позволяет сделать несколько типологических обобщений. Во-первых, утрата падежей в европейских индоевропейских языках происходила неравномерно и под воздействием различных факторов: фонетических (редукция конечных слогов, фиксация ударения), синтаксических (развитие предложных конструкций, фиксация порядка слов) и социолингвистических (языковые контакты, субстратное влияние, прерывание письменной традиции). Во-вторых, утрата падежей часто, но не всегда, коррелирует с утратой категории рода: романские языки утратили и падежи, и средний род; континентальные скандинавские языки утратили падежи, но сохранили двухродовую систему; африкаанс и англиский утратили и падежи, и род; болгарский утратил падежи, но сохранил трёхродовую систему; армянский утратил род, но сохранил и усложнил падежную систему.

В-третьих, случаи сохранения падежей (румынский, исландский, греческий, армянский) коррелируют либо с географической изоляцией (исландский, фарерский), либо с вхождением в балканский языковой союз, для которого характерно сохранение падежных систем под влиянием взаимного контакта и субстратных языков, либо с особой историей (армянский). Случаи утраты падежей (романские, кельтские, большинство германских, болгарский) коррелируют с интенсивными языковыми контактами в условиях господства языков-койне, прерыванием письменной традиции или отсутствием контактов с падежными языками.

Таким образом, историческая эволюция падежной и родовой систем в западно- и южноевропейских индоевропейских языках представляет собой сложный, многофакторный процесс, который не может быть сведён к единой причине. Каждый язык представляет уникальную конфигурацию факторов: фонетических изменений, синтаксической перестройки, языковых контактов, субстратного влияния и социолингвистических условий. Исключительные случаи — болгарский, сохранивший род при утрате падежей, и армянский, утративший род при сохранении и усложнении падежей, — особенно ценны для типологии, поскольку они показывают, что две эти категории, несмотря на их тесную связь в праиндоевропейском языке, в процессе исторического развития могут эволюционировать независимо друг от друга.

Глава 8. Утрата подвижного ударения в западно- и южноевропейских индоевропейских языках

Подвижное и разноместное словесное ударение, реконструируемое для праиндоевропейского состояния, представляет собой одну из фундаментальных просодических характеристик, отличающих архаичные индоевропейские языки от их более поздних потомков. В праиндоевропейском языке ударение было музыкальным (тоновым) и обладало сложной акцентно-аблаутной парадигмой, при которой место ударения изменялось в зависимости от грамматической формы слова. Как показывают данные ведийского санскрита и древнегреческого языка, эта система включала две основные акцентные парадигмы — баритонированную (с ударением на корне) и подвижно-окситонированную, в которой ударение перемещалось между корнем и окончанием. Однако в ходе исторического развития подавляющее большинство западно- и южноевропейских индоевропейских языков в той или иной степени утратило подвижность ударения, заменив её фиксированным акцентом на определённом слоге слова. 

Изучение исторической акцентологии индоевропейских языков имеет давнюю традицию, восходящую к концу XIX века. В 1875 году датский лингвист Карл Вернер опубликовал свою знаменитую статью «Eine Ausnahme der ersten Lautverschiebung» в 23-м томе «Zeitschrift für vergleichende Sprachforschung», в которой показал, что озвончение щелевых согласных в германских языках зависело от места индоевропейского ударения, что в свою очередь доказывало сохранение свободного ударения в древнейшем общегерманском языке-основе. Как отмечается в лингвистической литературе, «озвончение щелевых было связано с утратой свободного, подвижного индоевропейского словесного ударения, которое ещё сохранялось в древнейшем общегерманском языке: исчезновение просодического различия типа áfa~afá было компенсировано фонематическим различием áfa~ába». Закон Вернера стал ключевым свидетельством того, что фиксация ударения на первом слоге в германских языках не была изначальной, а явилась результатом последующего регресса. Сам Вернер обнародовал своё открытие в 1877 году, и оно произвело переворот в сравнительно-историческом языкознании, подтвердив реальность праиндоевропейского свободного ударения.

В первой половине XX века французский компаративист Антуан Мейе в своих «Основных особенностях германской группы языков» (1917) и других работах развил учение о переходе от индоевропейского свободного тонового ударения к фиксированному динамическому ударению в германских языках. Мейе подчёркивал, что «свободное тоновое ударение и его германские рефлексы» являются ключом к пониманию всей фонологической эволюции германской группы. В те же годы немецкий лингвист Герман Хирт в многотомном труде «Indogermanische Grammatik» (1921–1937) предпринял фундаментальную реконструкцию индоевропейской акцентной системы, заложив основы современной акцентологии.

В области славистики и балтистики решающий вклад в изучение подвижного ударения внесли работы X. Станга «Slavonic Accentuation» (1957) и В. М. Иллич-Свитыча «Именная акцентуация в балтийском и славянском» (1963). Иллич-Свитыч показал, что для праиндоевропейского языка восстанавливаются две акцентные парадигмы — баритонированная и подвижно-окситонированная. Эти исследования легли в основу современной сравнительной акцентологии.

В 1980–1990-е годы голландский лингвист Роберт Бекес в своих работах по догреческому субстрату и греческой этимологии показал, что древнегреческое музыкальное ударение с его законом трисиллабии (ограничением места ударения тремя последними слогами) представляет собой архаичную систему, сохранившую многие черты праиндоевропейского состояния. Одновременно с ним российские акцентологи, в частности В. А. Дыбо и С. Л. Николаев, разрабатывали теорию акцентных парадигм, позволяющую реконструировать праславянскую и прабалтийскую акцентные системы.

В 2000-е годы интерес к проблеме утраты подвижного ударения возобновился в связи с развитием типологических и ареальных исследований. Работы Т. А. Михайловой по исторической фонетике кельтских языков и Е. В. Чешко по истории болгарского склонения (1970), затрагивающие также просодические изменения, стали классическими. Бернд Хайне и Таня Кутева в монографии «The changing languages of Europe» (2006) рассмотрели переход от подвижного ударения к фиксированному как часть более широкого процесса грамматикализации и аналитизации европейских языков.

Утрата подвижного ударения в германских языках

Германские языки представляют собой наиболее яркий и хорошо документированный случай перехода от свободного индоевропейского ударения к неиндоевропейскому, строго фиксированному. Как отмечается в лингвистической литературе, «в древнейшую эпоху в индоевропейских языках ударение было свободным. В общегерманском свободное ударение сменилось ударением, фиксированным на начальном (корневом) слоге».

Этот переход не был мгновенным. Древнейшие общегерманские тексты (готский перевод Библии Вульфилы, IV век н. э.) ещё сохраняют следы старого свободного ударения, что доказывается действием закона Вернера. Как указывается в энциклопедических источниках, «озвончение щелевых было связано с утратой свободного, подвижного индоевропейского словесного ударения, которое ещё сохранялось в древнейшем общегерманском языке». Это означает, что в эпоху, предшествовавшую фиксации письменных памятников, в прагерманском языке ударение ещё было подвижным и его место определяло фонетические процессы.

Сам процесс фиксации ударения на первом (корневом) слоге происходил в несколько этапов. На первом этапе свободное музыкальное ударение сменилось свободным динамическим (силовым). На втором этапе динамическое ударение закрепилось на начальном корневом слоге. Как пишут исследователи, «в германских языках ударение становится силовым, или динамичным, оно фиксируется на первом слоге, который, как правило, был корневым (реже — префиксальным)». После завершения этого процесса условие, при котором действовал закон Вернера, исчезло, и чередования согласных, вызванные старым ударением, окаменели в виде непродуктивных морфонологических чередований.

В современных германских языках ситуация с ударением неодинакова. В английском, нидерландском, шведском, датском, норвежском языках ударение является фиксированным с тенденцией к начальному или корневому слогу, хотя в заимствованных словах могут наблюдаться отклонения. Немецкий язык сохраняет преимущественно корневое ударение, однако в глаголах с отделяемыми приставками ударение может падать на приставку. Исландский и фарерский языки, благодаря своей архаичности и географической изоляции, сохранили более сложную просодическую систему, хотя и в них ударение в значительной степени фиксировано. Готский язык, как показывают современные исследования, «не утратил разноместное словесное ударение, а колебания в отражении рефлексов закона Вернера и закона Хольцмана объясняются тем, что разные германские языки генерализовали варианты с разным таймингом».

Утрата подвижного ударения в романских языках

Романские языки, являющиеся продолжением народной латыни, унаследовали от классической латыни систему ударения, которая уже не была вполне свободной. В классической латыни ударение определялось правилом пенультимы: оно падало на предпоследний слог, если он был долгим, и на третий от конца, если предпоследний был кратким. Таким образом, латинское ударение было ограниченно-подвижным: оно могло падать на разные слоги в зависимости от структуры слова, но его место определялось автоматически.

В процессе перехода от латыни к романским языкам эта система в целом сохранилась, однако в разных романских языках она претерпела различные модификации. Во французском языке ударение стало строго фиксированным на последнем слоге (окситоническим), что явилось результатом редукции безударных гласных и отпадения конечных слогов. В испанском и португальском языках ударение сохранило ограниченную подвижность: по умолчанию оно падает на предпоследний слог, но может смещаться под влиянием морфологических и лексических факторов. В итальянском языке ударение также сохраняет ограниченную подвижность, причём в некоторых глагольных формах наблюдается подвижное ударение, аналогичное праиндоевропейскому. Как отмечается в исследованиях, «в некоторых глаголах подвижное ударение становится литературной нормой, в других оно остаётся ненормативным».

В румынском языке, который сохранил наиболее архаичную падежную систему среди романских языков, ударение также демонстрирует ограниченную подвижность. В целом, однако, можно констатировать, что романские языки утратили то свободное, грамматически значимое подвижное ударение, которое было характерно для праиндоевропейского языка. Латинское ударение, унаследованное от италийского состояния, уже представляло собой результат редукции более древней системы, и в романских языках эта редукция продолжилась.

Утрата подвижного ударения в кельтских языках

Кельтские языки демонстрируют сложную картину эволюции ударения. В протокельтском языке ударение, по-видимому, было свободным и подвижным, унаследованным от праиндоевропейского состояния. Однако в процессе разделения кельтских языков на континентальные и островные произошли радикальные изменения.

В островных кельтских языках ударение закрепилось на начальном слоге. Как отмечается в энциклопедических источниках, «различия в месте ударения привели к противопоставлению форм глагола в древне-ирландском языке». В древнеирландском языке ударение было строго начальным, что привело к редукции и отпадению конечных слогов, а также к развитию сложной системы начальных мутаций согласных. В современных гойдельских языках (ирландском, шотландском гэльском, мэнском) ударение сохраняется на первом слоге. В бриттских языках (валлийском, корнском, бретонском) ударение обычно падает на предпоследний слог, что также представляет собой результат исторической фиксации.

Континентальные кельтские языки (галльский, кельтиберский, лепонтийский) известны лишь по эпиграфическим памятникам, и об их акцентной системе можно судить лишь предположительно. Однако, судя по топонимическим данным и заимствованиям в латынь, в галльском языке ударение, вероятно, также было фиксированным на начальном или корневом слоге.

Ударение в греческом языке: сохранение подвижности

Греческий язык представляет собой исключительный случай среди южноевропейских индоевропейских языков, поскольку он сохранил музыкальное (тоновое) ударение и его подвижность на протяжении всей своей письменной истории. Как отмечается в лингвистической литературе, «в древнегреческом языке словесное ударение было музыкальным, то есть характеризовалось изменением тона подударного гласного». Ударение в аттическом диалекте определялось законом трисиллабии и было свободным в рамках последних трёх слогов слова.

Древнегреческое ударение было подвижным, то есть «ударение внутри слова может качественно и позиционно (со слога на слог) меняться в зависимости от словоформы». Это подвижное ударение сохраняло многие черты праиндоевропейской акцентной системы, и его изучение явилось одним из главных источников для реконструкции индоевропейского ударения наряду с ведийским санскритом.

В современном греческом языке музыкальное ударение сменилось динамическим, однако подвижность ударения в целом сохранилась: ударение по-прежнему может падать на разные слоги в зависимости от грамматической формы слова, хотя и в рамках ограничений, налагаемых фонетическими законами. Таким образом, греческий язык является одним из немногих европейских индоевропейских языков, сохранивших подвижное ударение.

Ударение в албанском языке

Албанский язык, образующий самостоятельную ветвь индоевропейской семьи, также сохранил подвижное ударение. В албанском языке ударение является динамическим и разноместным: оно может падать на разные слоги в зависимости от формы слова и его морфологической структуры. Эта особенность сближает албанский язык с греческим и балто-славянскими языками и отличает его от романских и германских языков, где ударение в значительной степени фиксировано. Сохранение подвижного ударения в албанском языке объясняется его изолированным положением в балканском языковом союзе, а также, возможно, субстратным влиянием доиндоевропейских языков Балкан.

Ударение в славянских языках: дифференциация по группам

Славянские языки демонстрируют значительное разнообразие в отношении подвижности ударения. Восточнославянские языки (русский, украинский, белорусский) сохранили подвижное ударение, хотя музыкальный характер ударения сменился динамическим. Как отмечается в лингвистической литературе, «восточнославянские, болгарский, словинский и кашубский языки сохранили подвижность ударения, но музыкальное ударение в них сменилось динамическим».

Южнославянские языки разделились в этом отношении: сербско-хорватский язык сохранил музыкальное ударение с противопоставлением долгих и кратких гласных, а словенский язык сохранил подвижное ударение в ряде говоров. Болгарский язык, несмотря на утрату падежной системы, сохранил подвижное ударение. Македонский язык, напротив, утратил подвижность ударения наряду с музыкальным характером.

Западнославянские языки (чешский, словацкий, польский, лужицкие) в большинстве своём утратили подвижность ударения (вредоносное влияние немцев; то же регрессное влияние немецкого на латышский). В чешском и словацком языках ударение фиксировано на первом слоге, в польском — на предпоследнем, в лужицких — на начальном. Эта фиксация ударения в западнославянских языках является относительно поздним явлением, репрессивно навязанным в средневековый период. Османская и Германская империи уничтожали оригинальные культуры не только внутри своих территорий, но и в соседних (Болгария, Армения, Чехия, Латвия). В настоящее время речь идёт уже об уничтожении всех культур мира через пену англоязычной экспансии, чему удаётся противостоять «не только лишь всем» (Иран с его ревностной защитой родного языка (возведённого в ранг религиозного почитания как язык великих поэтов и мудрецов, чьё творчество считается богооткровенным), Сингапур, в Европе — Исландия, где закон прямо запрещает не только англицизмы, но вообще любые иностранные слова; посему исландцы могут сейчас без словаря читать викинговские саги тысячелетней давности).

Таким образом, славянские языки демонстрируют весь спектр возможностей: от полного сохранения подвижного ударения (восточнославянские, болгарский, сербско-хорватский) до его полной утраты (чешский, словацкий, польский, македонский). Эта дифференциация отражает различные исторические условия развития отдельных славянских языков и диалектов.

Балтийские языки: сохранение архаичной системы

Балтийские языки (литовский, латышский) сохранили наиболее архаичную акцентную систему среди всех живых индоевропейских языков Европы. Литовский язык обладает сложной системой музыкального ударения с противопоставлением трёх интонаций (акутовой, циркумфлексной и краткостной), и это ударение является подвижным. Литовская акцентная система, детально описанная в работах X. Станга, В. М. Иллич-Свитыча и В. А. Дыбо, считается наиболее близкой к праиндоевропейскому состоянию.

Латышский язык также сохранил подвижное ударение, хотя и в несколько редуцированном виде по сравнению с литовским. Сохранение архаичной акцентной системы в балтийских языках объясняется их географической изоляцией от основных центров языковых инноваций в Центральной и Западной Европе, а также консервативным характером балтийской фонетики в целом.

Типологические обобщения

Проведённый обзор позволяет сделать несколько типологических обобщений относительно утраты подвижного ударения в западно- и южноевропейских индоевропейских языках.

Во-первых, утрата подвижного ударения коррелирует с географическим положением: языки, расположенные на крайнем западе Европы (кельтские, романские, западнославянские), в большинстве своём утратили подвижное ударение, тогда как языки восточной и юго-восточной Европы (балтийские, восточнославянские, греческий, албанский) в той или иной степени его сохранили. Это распределение отражает действие ареальных факторов: в западной Европе процессы аналитизации и фиксации ударения протекали более интенсивно, возможно, под влиянием субстратных языков и языковых контактов.

Во-вторых, утрата подвижного ударения часто (но не всегда) коррелирует с утратой падежной системы и другими проявлениями аналитизации. Германские и романские языки, утратившие падежи, также утратили и подвижное ударение. Однако эта корреляция не является абсолютной: болгарский язык утратил падежи, но сохранил подвижное ударение, а чешский и польский языки сохранили падежи, но утратили подвижное ударение.

В-третьих, утрата подвижного ударения часто сопровождается сменой его характера: музыкальное (тоновое) ударение сменяется динамическим (силовым). Эта смена произошла во всех европейских индоевропейских языках, за исключением литовского, латышского и сербско-хорватского, где музыкальный характер ударения в той или иной степени сохранился.

В-четвёртых, фиксация ударения в разных языках произошла на разных слогах: в германских языках — на первом корневом слоге, в гойдельских кельтских — на первом слоге, в бриттских кельтских и польском — на предпоследнем, во французском — на последнем, в чешском и словацком — на первом. Это разнообразие отражает различные пути исторического развития и, возможно, различные субстратные влияния.

Таким образом, утрата подвижного ударения в западно- и южноевропейских индоевропейских языках представляет собой сложный и многофакторный процесс, который не может быть сведён к единой причине. Каждый язык или группа языков представляет уникальную конфигурацию факторов: фонетических изменений, морфологической перестройки, языковых контактов, субстратного влияния и социолингвистических условий. Сохранение подвижного ударения в балтийских, восточнославянских, греческом, албанском и некоторых южнославянских языках на фоне его повсеместной утраты в западноевропейском ареале является одним из наиболее ярких свидетельств ареальной дифференциации индоевропейской языковой семьи.

Глава 9. Утрата тонового (музыкального) ударения в индоевропейских языках Европы: от праиндоевропейского состояния к динамическому акценту

Тоновое (музыкальное) ударение, при котором ударный слог выделяется не силой выдоха, а модуляциями высоты голосового тона, представляет собой фундаментальную просодическую характеристику, реконструируемую для праиндоевропейского языка-основы. На протяжении тысячелетий языки-потомки праиндоевропейского в подавляющем большинстве своём утратили эту древнюю систему организации просодии, заменив музыкальное ударение динамическим (экспираторным, силовым), где ударный слог произносится с большей интенсивностью и, как правило, сопровождается редукцией безударных гласных. Это изменение оказалось поистине тектоническим: оно повлекло за собой фундаментальную перестройку всей фонологической и морфологической структуры затронутых языков. На сегодняшний день единственным живым индоевропейским языком Европы, сохранившим архаичную тоновую систему в её наиболее полной и структурно близкой к праиндоевропейскому состоянию форме, является литовский язык. 

Изучение индоевропейской акцентной системы и процессов её трансформации имеет долгую и славную историю, восходящую к концу XIX века. Пионером в этой области по праву считается датский лингвист Карл Вернер, чья работа 1875 года «Eine Ausnahme der ersten Lautverschiebung» («Исключение из первого передвижения согласных») стала поворотным пунктом в сравнительно-историческом языкознании. Вернер показал, что озвончение глухих щелевых в прагерманском языке зависело от места индоевропейского ударения, что, в свою очередь, неопровержимо доказывало сохранение свободного, тонового ударения в древнейшем общегерманском языке-основе. 

В начале XX века французский компаративист Антуан Мейе в своих «Основных особенностях германской группы языков» (1917) и других работах развил учение о переходе от индоевропейского свободного тонового ударения к фиксированному динамическому ударению в германских языках. Мейе подчёркивал, что «свободное тоновое ударение и его германские рефлексы» являются ключом к пониманию всей фонологической эволюции германской группы. Немецкий лингвист Герман Хирт в многотомном труде «Indogermanische Grammatik» (1921–1937) предпринял фундаментальную реконструкцию индоевропейской акцентной системы, заложив основы современной акцентологии и показав, что праиндоевропейское ударение было музыкальным и подвижным.

В области балтистики и славистики решающий вклад внесли работы X. Станга «Slavonic Accentuation» (1957) и В. М. Иллич-Свитыча «Именная акцентуация в балтийском и славянском» (1963). Иллич-Свитыч, в частности, показал, что «древнегреческие и ведийские данные позволяют восстановить для праиндоевропейского языка две акцентные парадигмы — баритонированную (с ударением на корне) и подвижно-окситонированную». Российские акцентологи В. А. Дыбо и С. Л. Николаев в своих трудах разработали теорию акцентных парадигм, позволяющую реконструировать праславянскую и прабалтийскую акцентные системы и связать их с праиндоевропейским состоянием.

В 1980–1990-е годы голландский лингвист Роберт Бекес в своих работах по догреческому субстрату и греческой этимологии показал, что древнегреческое музыкальное ударение с его законом трисиллабии (ограничением места ударения тремя последними слогами) представляет собой архаичную систему, сохранившую многие черты праиндоевропейского состояния. В 2000-е годы Бернд Хайне и Таня Кутева в монографии «The changing languages of Europe» (2006) рассмотрели переход от музыкального ударения к динамическому как часть более широкого процесса грамматикализации и аналитизации европейских языков.

Праиндоевропейская система тонового ударения

Для праиндоевропейского языка с высокой степенью надёжности реконструируется система музыкального (тонового) ударения, которая была лексически значимой и подвижной. Как указывается в энциклопедических источниках, «Proto-Indo-European (PIE) is usually reconstructed as having a "pitch accent" system, where the accented syllable was pronounced with a higher pitch than the other syllables. The placement of this accent was not predictable from a word's phonological form: that is, accent was lexical, or phonemic». Основными источниками для реконструкции праиндоевропейской акцентной системы служат данные ведийского санскрита и древнегреческого языка, в меньшей степени — балтийских, славянских и германских языков.

Реконструируются две основные акцентные парадигмы: баритонированная (с ударением на корне) и подвижно-окситонированная (с ударением, перемещающимся между корнем и окончанием в зависимости от грамматической формы). Эта система была теснейшим образом связана с аблаутом (чередованием гласных в корне) и служила важнейшим грамматическим средством. В ведийском санскрите, например, тоновое ударение было зафиксировано графически, и оно могло различать значения слов. В древнегреческом языке музыкальное ударение описывалось с использованием трёх знаков: акута (´) для восходящего тона, циркумфлекса (ˆ) для восходяще-нисходящего и грависа (`) для низкого тона.

Сохранение тонового ударения: уникальный случай литовского языка

Среди всех живых индоевропейских языков Европы литовский язык занимает совершенно особое положение, сохранив архаичную музыкальную (тоновую) акцентную систему. Как отмечает исследователь Антанас Климас, «Modern Lithuanian is remarkable for its conservatism of pitch accent, inflection and retention of formal distinctions». Литовский язык признаётся «самым архаичным языком» среди индоевропейских в отношении просодической системы, и его данные являются незаменимыми для реконструкции праиндоевропейской акцентуации.

Современная литовская акцентная система различает две слоговые интонации, или тона, которые проявляются исключительно в слогах, содержащих долгий гласный или дифтонг: акут (tvirtaprãdė, «твердый акцент») и циркумфлекс (tvirtagãlė, «восходящее ударение»). Акут характеризуется повышением тона на первой море слога, а циркумфлекс — на второй. Краткие ударные слоги не различают слоговых интонаций. Ударение в литовском языке является подвижным и может перемещаться между слогами в зависимости от грамматической формы слова, что служит морфологическим средством. Многократно отмечалось необычно красивое звучание литовского языка в женском грудном произношении.

Утрата тонов в германских языках

Путь, пройденный германскими языками от праиндоевропейского музыкального ударения к динамическому, документирован лучше всего благодаря действию закона Вернера. Как уже упоминалось, в древнейший период прагерманский язык сохранял свободное музыкальное ударение, о чём свидетельствуют чередования согласных, описываемые этим законом. Однако впоследствии в германских языках произошли два взаимосвязанных процесса: смена музыкального ударения динамическим (силовым) и фиксация этого динамического ударения на первом (корневом) слоге слова. В результате в современных германских языках ударение является динамическим и, как правило, фиксированным, а следы старой тоновой системы сохранились лишь в виде непродуктивных морфонологических чередований. Хуже всего то, что немцы попытались навязать такую ущербность всем языкам, до которых могли добраться. По какому-то недоумению, ставшему идеей-фикс, они решили, что фиксация ударения это «развитие», хотя очевидно, что регресс. 

Исключением являются скандинавские языки — шведский, норвежский и отчасти датский, — в которых развилась новая система тонового акцента, не связанная напрямую с праиндоевропейской. В шведском и норвежском языках противопоставляются два тона: акцент 1 и акцент 2. В датском языке на месте тонового акцента развилось явление, известное как «толчок» (stød) — гортанная смычка или скрипучая фонация. Важнейшим отличием этой инновационной системы является то, что она не является прямым продолжением праиндоевропейской тоновой просодии, а возникла, по всей видимости, в средневековый период в процессе становления новой слоговой структуры. Как отмечается, «в прагерманском языке не было музыкального ударения, а в скандинавских оно возникло в 12-14 веках в процессе становления слоговой структуры слова». Таким образом, можно констатировать, что все германские языки в той или иной степени утратили праиндоевропейскую тоновую акцентуацию, а скандинавские инновации представляют собой вторичное, независимое развитие.

Утрата тонов в романских языках

Латынь классического периода обладала ударением, которое традиционно описывается как музыкальное. В классическую эпоху ударение в латинском языке было «по преимуществу музыкальным с повышением тона голоса на „ударном“ гласном, и лишь к IV веку перешло в силовое с более интенсивным произнесением». При этом латинское ударение не было полностью свободным: его место определялось законом пенультимы (предпоследнего слога), что уже представляет собой отход от праиндоевропейского состояния.

В процессе перехода от латыни к романским языкам музыкальное ударение окончательно сменилось динамическим. Как указано в исследовании, «музыкальное ударение становится динамическим. Гласные утрачивают различия по долготе и краткости». В современных романских языках ударение является динамическим, и лишь в некоторых случаях сохраняется ограниченная подвижность.

Утрата тонов в кельтских языках

Хотя прямых указаний на музыкальный характер ударения в кельтских языках в письменных памятниках не сохранилось, косвенные данные позволяют предположить, что протокельтский язык унаследовал праиндоевропейскую тоновую систему, которая впоследствии была полностью утрачена во всех ветвях. Процесс утраты музыкального ударения в кельтских языках был, по-видимому, связан с фиксацией динамического ударения и последовавшей за этим редукцией безударных слогов. В современных кельтских языках ударение является динамическим и в значительной степени фиксированным: в гойдельских языках (ирландском, шотландском гэльском) оно падает на первый слог, а в бриттских (валлийском, бретонском) — на предпоследний.

Утрата тонов в славянских языках

Славянские языки демонстрируют широкий спектр эволюции тоновой системы. Праславянский язык, по всей видимости, обладал музыкальным ударением с различением интонаций (акут, циркумфлекс), унаследованным от прабалто-славянского состояния. Однако в процессе исторического развития большинство славянских языков утратили музыкальное ударение, заменив его динамическим. Восточнославянские языки (русский, украинский, белорусский) сохранили подвижное ударение, но музыкальный характер ударения в них сменился динамическим. Западнославянские языки (чешский, словацкий, польский, лужицкие) утратили не только музыкальный характер ударения, но и его подвижность (прямое влияние немцев, выстроивших по линейке сначала свой язык, а затем попытались навязать это ближайшим; эиа искусственность полностью уничтожила мелос языков; по германским языкам блестяще видно, как в процессе культурной энтропии язык сначала мертвеет (немецкий, нидерландский), а затем умирает (английский, африкаанс), отравляя, фигурально говоря, трупным ядом чуть ли не всю планету).

Ярким исключением среди славянских языков является сербско-хорватский язык, который сохранил музыкальное ударение. Ударение в сербско-хорватском языке является экспираторно-тоническим (музыкальным) и различает четыре типа интонаций: восходящее долгое, восходящее краткое, нисходящее долгое и нисходящее краткое. Эта система считается унаследованной от праславянского состояния. Словенский язык также сохраняет музыкальное ударение в ряде диалектов.

Утрата тонов в греческом языке

Древнегреческий язык классического периода обладал музыкальным ударением, которое характеризовалось различением трёх типов тона: акута (восходящий тон), циркумфлекса (восходяще-нисходящий) и грависа (низкий тон). Ударение было подвижным в рамках закона трисиллабии. В греческом языке классического периода «ударный слог выделялся разными типами повышения тона (так называемое музыкальное или тоновое ударение)».

В эпоху эллинизма и в период койне начался процесс перехода от музыкального ударения к динамическому. Как указано в источниках, «From the 2nd century BC, spelling errors in non-literary Egyptian papyri suggest stress accent and loss of vowel length distinction. The means of accenting words changed from pitch to stress». Хотя точные сроки этого перехода остаются предметом дискуссий, к IV–V векам н.э. динамическое ударение полностью вытеснило музыкальное, и в современном греческом языке «the pitch accent has been replaced by a dynamic accent (stress)». Это привело к исчезновению старых тоновых противопоставлений в живой речи, хотя на письме политоническая диакритика сохранялась вплоть до реформы 1982 года.

Утрата тонов в албанском языке

В современном албанском ударение является динамическим и подвижным, что сближает его в этом отношении с греческим и балто-славянскими языками, но тоновые противопоставления, характерные для праиндоевропейского языка, в нём отсутствуют. Это позволяет предположить, что в процессе своего развития албанский язык, как и другие европейские индоевропейские языки, прошёл через стадию утраты музыкального ударения, хотя и сохранил подвижность динамического акцента.

Причины и механизмы утраты тонов

Утрата тонового ударения в европейских языках не была единовременным актом, а представляла собой сложный и многофакторный процесс. Исследователи выделяют несколько основных причин.

Первая — действие фонетических законов, в особенности редукция безударных гласных, которая связана с переходом к динамическому ударению. В языках с музыкальным ударением долгота и качество безударных гласных обычно сохраняются; в языках с динамическим ударением безударные гласные подвергаются редукции, что, в свою очередь, ускоряет процесс утраты флексий и ведёт к аналитизации грамматического строя.

Вторая причина — перестройка морфологической системы. По мере развития аналитических конструкций (предлогов, артиклей) функция различения грамматических форм всё более переходила от ударения к служебным словам, что делало музыкальное ударение избыточным и создавало предпосылки для его утраты.

Третья причина — языковые контакты и субстратное влияние. Исследователи неоднократно высказывали гипотезу, что закрепление динамического ударения в германских языках было связано с влиянием доиндоевропейского субстрата, для которого силовое ударение было нормой. 

Четвёртая причина — типологическая тенденция к экономии. Динамическое ударение, как правило, легче для восприятия и производства, чем музыкальное, и языки по закону сохранения энергии, то есть попросту умственной лени закономерно упрощаются в отсутствие сильных консервирующих факторов.

Случай сербско-хорватского языка: сохранение тонов в славянском мире

Особого рассмотрения заслуживает сербско-хорватский язык, который наряду со словенским сохранил музыкальное ударение в славянском мире. Его система четырёх тонов — восходящего долгого, восходящего краткого, нисходящего долгого и нисходящего краткого — представляет собой архаичную просодическую структуру, унаследованную от праславянского языка. По мнению исследователей, в сербско-хорватском языке «ударение является музыкальным. Это значит, что ударный слог выделяется не только силой произнесения, но и понижением или повышением тона». Сохранение музыкального ударения в сербско-хорватском языке объясняется рядом факторов: относительной изоляцией от основных центров инноваций, консервативным характером штокавской основы литературного языка, а также вхождением в балканский языковой союз, который в некоторых отношениях способствовал сохранению архаичных черт.

Типологические обобщения

Проведённый обзор позволяет сделать несколько фундаментальных обобщений.

Первое. Утрата тонового (музыкального) ударения является одной из наиболее последовательных и характерных тенденций в истории европейских индоевропейских языков. Из всех живых языков Европы только литовский язык сохранил тоновую систему, структурно восходящую к праиндоевропейскому состоянию. Сербско-хорватский и словенский языки сохранили музыкальное ударение, однако их системы являются вторичными по отношению к праславянской и не могут быть напрямую приравнены к праиндоевропейской. Скандинавские языки развили тоновые оппозиции (акцент 1 и акцент 2, stød) независимо и в значительно более позднее время.

Второе. Утрата тонов в большинстве случаев сопровождалась переходом от свободного ударения к фиксированному или ограниченно-подвижному. Этот переход имел каскадные последствия для всей структуры языка: редукция безударных гласных вела к отпадению окончаний, что, в свою очередь, вызывало утрату падежной системы (как это произошло в романских и германских языках) или, по крайней мере, её редукцию.

Третье. Сохранение тонового ударения коррелирует с географической и исторической изоляцией. Литовский язык сохранил архаичную просодию благодаря тому, что Литва долгое время оставалась в стороне от основных путей языковых инноваций, а также благодаря консервативному характеру балтийской фонетики. Сербско-хорватский язык сохранил музыкальное ударение в условиях балканского языкового союза, который, при всех инновациях в области грамматики, в ряде отношений способствовал консервации просодических архаизмов.

Четвёртое. Скандинавские тоновые системы представляют собой не сохранение, а повторное возникновение музыкального ударения на новой структурной основе. Этот случай особенно интересен с типологической точки зрения, так как показывает, что тоновые оппозиции могут развиваться в языках, уже утративших их, при наличии определённых фонетических и морфологических условий.

Глава 10. Путь от синтеза к анализу: редукция грамматической системы русского языка от праславянского состояния до эпохи «пост-русского» языка

Любой язык, если он жив, находится в непрестанном движении. Русский язык на протяжении тысячелетия своей письменной истории прошел колоссальный путь — от синтетического строя с разветвленной флексией, музыкальным ударением и двойственным числом до современного состояния, для которого характерно нарастание аналитических черт, массовый приток англоязычной лексики и размывание стилистических границ. Эта эволюция (хотя эволюция ли?) не была случайной: каждая фаза диктовалась собственными историческими, социальными и культурными причинами, но при взгляде с высоты птичьего полета прослеживается единый вектор — постепенная, век за веком, энтропийная редукция тех грамматических категорий, что унаследованы от праславянской эпохи.

Праславянский язык: отправная точка

Праславянский язык, выделившийся из праиндоевропейской общности во II тысячелетии до н. э., представлял собой высокоразвитую флективную систему. Именная морфология отличалась необычайной для современного наблюдателя сложностью. Каждое имя существительное изменялось по семи падежам: именительный, родительный, дательный, винительный, творительный, местный и звательный — последний использовался при обращении и был полноправной грамматической формой. Кроме того, праславянский язык различал три грамматических числа — единственное, множественное и двойственное, употреблявшееся для обозначения парных предметов или двух лиц. Важнейшей чертой, унаследованной от праиндоевропейского состояния, было музыкальное (тоновое) ударение, при котором ударный слог выделялся не силой выдоха, а повышением или понижением тона. Оно было подвижным и могло перемещаться в пределах парадигмы одного слова, что до сих пор сохраняется в литовском языке — самом архаичном из живых индоевропейских языков Европы.

Как отмечается, «в славянских языках, кроме древненовгородского диалекта, ещё в глубокой древности совпали также им. и вин. падежи неодушевленных существительных муж. рода склонения на -*o в ед. числе». Праславянский язык также обладал шестью типами склонения существительных, а категория одушевленности только начинала формироваться. Глагольная система включала несколько прошедших времен (аорист, имперфект, перфект, плюсквамперфект), которые в дальнейшем будут полностью утрачены. Таким образом, праславянский язык являл собой классический образец флективного индоевропейского языка со сложной и стройной грамматической архитектурой.

Древнерусский (словенский) язык: новгородская архаика

Особого внимания заслуживает древненовгородский диалект — язык Новгородской земли, зафиксированный в берестяных грамотах XI–XV веков. Он выделяется не только на фоне других древнерусских диалектов, но и среди всех прочих славянских языков. 

Наиболее яркой особенностью было отсутствие так называемой второй палатализации (перехода заднеязычных k, g, h в свистящие c, dz, s), что проявилось в таких формах, как «кѣле» вместо общерусского «цѣлъ», «хѣрѣ» вместо «сѣрѣ». В области морфологии древненовгородский диалект демонстрировал уникальное совпадение именительного и винительного падежей в ед. числе у существительных муж. рода склонения на -*o, что нехарактерно для прочих славянских словопостроений той эпохи. Более того, в отличие от большинства других славянских языков, древненовгородский диалект сохранил двойственное число в более полном объеме.

Интересно, что язык берестяных грамот, по замечанию исследователей, представляет собой «a peculiar Slavonic Vernacular almost entirely free of church influence» — своеобразное славянское просторечие, почти свободное от церковного влияния. Это указывает на то, что живая речь Новгорода развивалась по собственным законам, в стороне от книжной церковнославянской традиции, и в некоторых отношениях была даже более архаичной, чем последняя. К XV веку с утратой Новгородской республикой независимости эти уникальные диалектные черты постепенно стираются, уступая место среднерусским московским формам.

Старорусский (допетровский) язык: эпоха диглоссии

К концу древнерусского периода и в старорусскую эпоху (XIV–XVII века) языковая ситуация характеризуется сложной диглоссией. Сосуществуют два письменных языка: церковнославянский (книжный, литературный) и приказный (деловой, основанный на московском говоре). Как указывает Г. О. Винокур, «один, церковнославянский язык, представлял собой ту разновидность древнерусского письменного слова, которой пользовались книжники эпохи Московского государства», тогда как приказный язык «служил почти исключительно для деловых надобностей и представлял собой канцелярскую обработку обиходной речи».

В этот период происходят важнейшие грамматические сдвиги. Утрачивается звательный падеж: как показывают исследования Т. В. Хадыевой, «в позднедревнерусский период звательный падеж массово утрачивался с сохранением форм отдельных нарицательных существительных (господине, брате, княже, господо)», которые становились «клишированными выражениями». К концу старорусского периода звательный падеж перестает быть продуктивной грамматической категорией, хотя его остатки в виде архаизмов («Боже», «Господи», «отче») доживают до наших дней.

Параллельно утрачивается и двойственное число. Если в древнерусском языке «было не три типа склонения существительных, а шесть, не два числа, а три (были особые формы двойственного числа, употреблявшиеся при обозначении двух предметов)», то к XV–XVI векам эти формы выходят из употребления. Их реликтами в современном русском языке служат формы «плечи», «колени», «уши», «очи», где окончание -и восходит к старой форме двойственного числа.

В области глагола утрачиваются аорист, имперфект, перфект и плюсквамперфект, а их место занимает универсальная форма прошедшего времени на -л, которая из причастия переосмысляется в личную глагольную форму. Так, если в древнерусском языке можно было сказать «онъ есть пришелъ» (перфект), «онъ бяше пришелъ» (плюсквамперфект) и «онъ приде» (аорист), то к старорусскому периоду все эти формы сливаются в единое «он пришел». Происходит становление категории глагольного вида, которая в праславянском языке находилась лишь в зачаточном состоянии.

Классический (дореволюционный) русский: нормирование и кристаллизация

XVIII век — эпоха Петровских реформ — стал переломным моментом в истории русского языка. Как отмечается в очерке на портале «Культура.РФ», «после реформ в начале XVIII века в Россию хлынули иностранцы, а дворянских детей стали направлять на учебу в Европу. В русском языке появилось огромное количество заимствованных слов, которые обозначали новые для России явления: ассамблея, амуниция, глобус, оптика, лак, флот, балласт и другие». Петр I лично рецензировал введение гражданского шрифта (1710 год), что способствовало отделению русского литературного языка от церковнославянского.

В 1756 году М. В. Ломоносов создал первую научную российскую грамматику, в которой, в частности, было выделено 12 времен глагола — система, ориентированная на латинские и церковнославянские образцы и впоследствии значительно упростившаяся. Ломоносов же разработал теорию «трех штилей», упорядочившую соотношение церковнославянских и русских элементов в литературном языке.

XIX век, век Пушкина, Гоголя, Достоевского и Толстого, стал периодом кристаллизации русского литературного языка в его классической форме. Происходит окончательное закрепление грамматических норм, формируется стабильная орфография. В этот период русский язык обладает шестью падежами (звательный уже отсутствует как системная категория), двумя числами, тремя родами и развитой глагольной системой с категорией вида. Однако уже в эту эпоху в речи высшего света наблюдается мощный приток французской лексики (так сказать, franco fiasco) — как указывается в источнике, «Толстой в „Войне и мире“ передал языковую атмосферу высшего общества России, когда аристократы практически не пользовались родным языком в гостиных и при дворе».

Современный русский язык: ускорение редукции

XX и начало XXI века принесли дальнейшие изменения, ускорившие темпы аналитизации русского языка. В области морфологии продолжается тенденция к унификации: сокращается число разносклоняемых существительных, формы косвенных падежей местоимений проявляют тенденцию к упрощению. Наблюдается постепенная утрата различий между предложным и местным падежами (формы «в лесу» / «о лесе» все чаще смешиваются).

Фонетическая система претерпела значительную редукцию по сравнению с праславянской: музыкальное ударение полностью сменилось динамическим, разноместным, но уже не тоновым; редуцированные гласные ъ и ь в слабой позиции исчезли, а в сильной прояснились в о и е, что привело к появлению беглых гласных.

Лексическая система, особенно в постсоветский период, пережила и продолжает переживать беспрецедентный натиск англицизмов. Если в XVIII–XIX веках заимствования приходили прежде всего из французского и немецкого языков через польский — язык высокой и уникальной культуры, которой культура русская обязана не менее чем на 15% (по глубокому убеждению автора этих строк), то с конца XX века доминирующим донором становится английский, причём в его самом вульгарном, американском, бескультурно-жаргонном виде. Как указывается в исследовании Р. Н. Сафина и соавторов, «в современном русском языке заимствования происходят в основном из английского языка, а наиболее активной периферийной сферой... становится жаргон». Это двойное давление — сверху, со стороны глобализированной технической и бизнес-терминологии, и снизу, со стороны жаргона — создает уникальную языковую ситуацию.

«Пост-русский» язык: новая языковая реальность

Термин «пост-русский» не является акалемическим, но он удачно схватывает суть того состояния, в котором русский язык оказался в последние три десятилетия. Речь идет о беспрецедентной по масштабу трансформации, затрагивающей все уровни языковой системы. Как констатирует эксперт по речи И. Каспарова, «русский язык теряет выразительность из-за обилия слов-паразитов, жаргонизмов и заимствований, которые всё чаще используются неуместно и автоматически». Среди наиболее агрессивных англицизмов она выделяет: «фоллоу-ап», «дедлайн», «коллаборация», «перформанс», «кастдев», «инфлюенсер», «ревью».

На грамматическом уровне наиболее заметной тенденцией является дальнейшая аналитизация. Падежная система, хотя формально и сохраняет шесть падежей, все чаще дает сбои: в разговорной речи и интернет-коммуникации распространяются беспредложные конструкции с винительным падежом там, где норма требует родительного или предложного. Склонение числительных, особенно составных, все чаще игнорируется. Категория рода у заимствованных существительных колеблется: «кофе» то среднего, то мужского рода, «ЕС» и «НАТО» — среднего, хотя по нормам должны быть мужского. Жаргонизмы, варваризмы и прочие вульгаризмы проникают в публичную речь и СМИ, воспринимаясь подрастающими поколениями как норма. Дети в этом смысле не рефлексируют вообще — они не знают, как правильно, они «как губка», просто впитывают, причём так же «экономно» — самое простое.

В области фонетики ударение все чаще становится фиксированным: в профессиональных жаргонах возникают тенденции к закреплению ударения на определенном слоге независимо от формы слова (ср. профессиональное «компáс» при нормативном «кóмпас»). В области синтаксиса наблюдается упрощение сложных конструкций, распространение парцелляции и эллиптических предложений, что характерно для устно-письменной интернет-коммуникации.

Таким образом, путь от праславянского состояния до «пост-русского» языка представляет собой последовательное, неуклонное и многомерное движение от синтетизма к аналитизму, от сложной флективной системы к более простым, аналитическим способам выражения грамматических значений. Утрата музыкального ударения, исчезновение двойственного числа, редукция падежной системы (утрата звательного падежа и разрушение предложного-местного противопоставления), упрощение глагольной системы, массовый приток заимствованной лексики, жаргонизация — все это звенья одной цепи. Каждый из этих процессов по отдельности может быть объяснен внутренними языковыми законами или внешними социокультурными факторами, но их совокупность свидетельствует о фундаментальном типологическом сдвиге, который русский язык переживает на наших глазах.