Глава 1. Швабский тугодум в тени титанов: Зависть семинариста и астрономический позор (1770–1801)
История немецкой философии знает мало фигур столь же комичных в своей напыщенной серьезности и столь же трагичных в своей интеллектуальной несостоятельности, как Георг Вильгельм Фридрих Гегель. Этот человек, которого впоследствии назовут «Аристотелем Нового времени», начинал свой путь как посредственность, отягощенная чудовищными амбициями. Его ранняя биография — это хроника медленного, мучительного вызревания ядовитого плода ресентимента. В то время как его сверстники и друзья по Тюбингенскому теологическому институту — сияющий Фридрих Гёльдерлин и вундеркинд Фридрих Шеллинг — уже в юности покоряли умы Европы, Гегель оставался «Стариком» (его прозвище среди студентов). Тяжеловесный, косноязычный, с лицом, напоминающим печеное яблоко, и манерами провинциального бюрократа, он был живым воплощением антипоэзии. Его психологическое состояние в эти годы (1790-е) можно охарактеризовать как глухую, затаенную злобу на тех, кому гениальность досталась даром. Он ненавидел легкость, с которой Шеллинг творил системы, и ненавидел вдохновение, которое возносило Гёльдерлина. Гегель решил отомстить им всем единственным доступным ему способом: создать систему, в которой живая жизнь будет умерщвлена, расчленена и помещена в формалин «Абсолютного Духа».
Годы, проведенные им в качестве домашнего учителя в Берне и Франкфурте (1793–1800), были годами унизительного лакейства. Пока Шеллинг гремел в Йене, становясь профессором в 23 года, Гегель вытирал носы купеческим детям и писал в стол свои тяжеловесные теологические трактаты. В письмах к Шеллингу того периода сквозит тошнотворная лесть, смешанная с завистью. Он восхищается успехами друга, но за каждой строкой читается: «Подожди, выскочка, мое время придет, и я докажу, что твой блеск — это лишь поверхностная мишура». Гегель страдал от собственной бесплодности. Его мысль была вязкой, как швабская грязь. Он не мог выразить то, что бродило в его голове, и винил в этом не свою бездарность, а «сопротивление материи». Именно тогда зародилась его ненависть к реальности как таковой. Если реальность не укладывается в его схемы, если она не подчиняется его неуклюжему уму, значит, реальность «неистинна». Это фундаментальная ошибка, лежащая в основе всего гегельянства: подмена жизни понятием о жизни.
В 1801 году, когда Гегель наконец-то добрался до Йены, интеллектуальной столицы Германии, он был уже законченным мизантропом, скрывающим свою желчь под маской философской глубокомысленности. Он приехал туда как «протеже Шеллинга», что само по себе было для его гордыни невыносимым унижением. Ему нужно было громко заявить о себе, совершить прорыв, который заставил бы всех забыть о его вторичности. И он совершил этот прорыв — прорыв в бездну абсолютного абсурда. Речь идет о его диссертации De Orbitis Planetarum («Об орбитах планет»), с которой он надеялся получить право на преподавание.
В этой работе Гегель, этот кабинетный сухарь, никогда не смотревший в телескоп, вознамерился поучать астрономов. Опираясь на нумерологию, достойную средневекового шарлатана, и искаженные идеи из «Тимея» Платона, он «доказал», что между Марсом и Юпитером не может быть никакой планеты. Он выстроил «строгую» логическую цепочку, согласно которой числовой ряд планет завершен и совершенен. Но ирония Вселенной, которая всегда смеется над такими надутыми индюками, была беспощадна. Буквально за несколько месяцев до публикации его опуса итальянский астроном Джузеппе Пьяцци открыл Цереру — как раз в том месте, где, по «железной логике» Гегеля, ничего быть не могло.
Реакция научного сообщества была мгновенной и уничтожающей. Астрономы и математики, люди факта и точности, подняли Гегеля на смех. Франц Ксавер фон Цах, видный астроном того времени, язвительно заметил в своем журнале Monatliche Correspondenz, что господину философу стоило бы сначала почитать газеты, прежде чем учить природу математике. В кулуарах Йенского университета шептались о «швабском дурачке», который решил отменить открытие планеты силой своего скудоумия. Критики (включая даже некоторых натурфилософов, сочувствующих романтизму) указывали на вопиющую профанность метода Гегеля: он подменял наблюдение спекуляцией, опыт — фантазией. Это была не наука, это была интеллектуальная мастурбация, выдаваемая за постижение небесной гармонии.
Как же злопыхал Гегель! Он не признал своей ошибки. Ни единым словом. Его высокомерие было броней, непробиваемой для фактов. В частных беседах и позднейших лекциях он презрительно отзывался об эмпирической науке, называя ее «рассудочным познанием», не способным подняться до высот «Разума». По его мнению, если факты противоречат его системе, тем хуже для фактов. Этот эпизод с Церерой — ключ к пониманию всей гнилой сути гегельянства. Это философия обиженного ребенка, который закрывает глаза и кричит, что того, что ему не нравится, не существует. Гегель возненавидел астрономию и природу за то, что они посмели его опозорить. Он объявил Природу «отпадением идеи от самой себя», чем-то вторичным, грязным, недостойным высокого умозрения. Его система стала местью реальности за то, что реальность оказалась сложнее его плоских силлогизмов.
В том же 1801 году он публикует работу «Различие между системами философии Фихте и Шеллинга». Казалось бы, он защищает своего друга Шеллинга. Но вчитайтесь в этот тяжеловесный, корявый текст! За внешними дифирамбами скрывается попытка паразитировать на чужой славе. Гегель присасывается к Шеллингу, как пиявка, чтобы напитаться его витальностью. Критики того времени, особенно из лагеря кантианцев и сторонников Фихте, сразу раскусили этого «оруженосца». Они называли стиль Гегеля «темным», «варварским», «непереваренным». Они видели в нем человека, который не умеет ясно мыслить и поэтому мутит воду, чтобы казаться глубоким. Фридрих Шлегель, ироничный и блестящий, относился к Гегелю с брезгливым снисхождением, видя в нем лишь тень Шеллинга, лишенную всякого поэтического дара.
Психологически Гегель в Йене чувствовал себя изгоем. На его лекции приходило по три-четыре студента. Он читал их ужасно: заикался, постоянно нюхал табак, кашлял, перелистывал свои засаленные бумажки дрожащими руками. Студенты, привыкшие к блестящему ораторству Шеллинга или Фихте, откровенно скучали или смеялись над этим неуклюжим «приват-доцентом». Гегель видел эти ухмылки. И в его душе копилась черная желчь. Он презирал студентов за их «поверхностность». Он презирал коллег за их «популярность». Он убедил себя, что его непопулярность — это признак его элитарности. «Истина не для толпы», — бормотал он, возвращаясь в свою убогую квартирку, где его ждали только пустые стены и незаконные дети (да, этот моралист имел связь с квартирной хозяйкой, которая родила ему сына, и которого он, в своем лицемерии, фактически бросил).
Его идеи того периода уже несли на себе печать мертвечины. Он пытался создать «Логику», которая заменила бы собой Бога. Но его Бог был холодным, безличным монстром, «Всеобщим», которое пожирает все индивидуальное. Ошибочность его мысли заключалась в том, что он не ценил единичное. Для Гегеля конкретный человек, цветок или историческое событие имели ценность только как «момент» развития Абсолюта. Это философия убийцы. Он убивал жизнь, превращая ее в категории. И когда критики указывали ему на то, что его система абстрактна и пуста, он отвечал им с высокомерием фанатика, уверенного, что владеет ключами от мироздания.
К 1803–1804 годам разрыв между амбициями Гегеля и его реальным положением стал комическим. Он воображал себя пророком, завершающим историю философии, а был всего лишь скучным лектором, живущим в долг. Его злопыхательство на критиков, на «здравый смысл», на «английскую эмпирику» (которую он ненавидел за ее успешность) стало патологическим. Он строил свой бумажный замок, в котором не было окон, чтобы не видеть улицы. Он ненавидел свет, потому что свет показывал его уродство. Он предпочитал сумерки своих туманных дефиниций, где «бытие» и «ничто» перетекают друг в друга, как в пьяном бреду.
Так начинался путь Гегеля — не с удивления перед миром, как у Платона, а с обиды на мир. Его философия была гигантской компенсацией его личной несостоятельности. Он не мог танцевать, как Шеллинг, поэтому он объявил танец «несерьезным» и заставил мир маршировать под барабан своей диалектики. И те, кто смеялся над его «Орбитами планет», даже не подозревали, что этот смешной шваб готовит страшную месть: он создаст систему, которая на полтора века отравит европейский ум иллюзией того, что реальность разумна, а значит, любое свинство (вроде прусской монархии) оправдано.
Глава 2. Наполеон на коне и Гегель в навозе: «Феноменология духа» как акт отчаяния и плагиата (1805–1808)
Период 1805–1807 годов в жизни Гегеля можно назвать агонией неудачника, который, чувствуя приближение катастрофы, пытается выторговать у судьбы бессмертие. Его положение в Йене стало отчаянным. Шеллинг уехал, оставив его без покровительства. Денег не было. Студентов не было. Незаконнорожденный сын Людвиг был живым укором его «нравственности». К тому же, к стенам Йены приближалась армия Наполеона. В этой атмосфере хаоса и страха Гегель лихорадочно дописывал свою «Феноменологию духа». Легенда гласит, что он закончил рукопись в ночь перед битвой при Йене, под грохот пушек. Гегельянцы любят представлять это как акт героического служения Истине. Но правда куда прозаичнее и гаже. Гегель писал не ради истины, а ради гонорара, который ему обещал издатель, и который был ему жизненно необходим, чтобы расплатиться с прачкой и мясником. Это была не философская ода, а наспех сбитый плот утопающего.
«Феноменология духа», которую сегодня превозносят как вершину диалектики, на самом деле представляет собой чудовищный винегрет из украденных идей, непереваренных исторических фактов и темного, невнятного стиля, призванного скрыть отсутствие ясности. Гегель попытался впихнуть в одну книгу всю историю человечества, но сделал это с такой грубостью и произволом, что у любого историка волосы дыбом встают. Он берет реальные события — Антигону, Французскую революцию, Просвещение — и превращает их в безжизненные «фигуры сознания». Он насилует историю, заставляя ее двигаться по его триадам. Если факты не лезли в схему, он их обрубал.
Критика, последовавшая за выходом книги в 1807 году, была убийственной. Шеллинг, которому Гегель послал экземпляр с лицемерным письмом («Я надеюсь, ты узнаешь здесь наши общие идеи»), был в ярости. Он увидел в предисловии к книге прямой выпад против себя. Гегель, этот неблагодарный паразит, осмелился назвать философию Шеллинга «ночью, в которой все кошки серы»! Это была черная неблагодарность. Шеллинг, который вытащил Гегеля из грязи, получил нож в спину. Он порвал с Гегелем навсегда, назвав его язык «варварским», а его диалектику — «механическим перемалыванием пустоты». Для Шеллинга «Феноменология» была не прорывом, а падением в абстракцию, убийством живой природы.
Другие критики были не менее суровы. Гете, прочитав отрывки, пожал плечами и заметил, что автор, кажется, болен «умственным запором». Романтики (братья Шлегели) смеялись над тяжеловесностью гегелевского слога. Они называли книгу «романом воспитания сознания», но романом скучным, плохо написанным, где герой (Дух) ведет себя как педант-самодур. Даже близкие знакомые Гегеля не могли продраться сквозь дебри его терминологии. «Бытие-для-себя», «в-себе-бытие», «снятие» — весь этот птичий язык был придуман для того, чтобы скрыть банальность мысли: все меняется, и в конце концов мы все умрем, но Дух (то есть Гегель) все запомнит.
Знаменитая сцена, когда Гегель видит Наполеона, въезжающего в Йену, и пишет другу: «Я видел Императора — эту мировую душу, сидящую на коне», является вершиной его идолопоклонства перед силой. Гегель, этот маленький человек, не способный даже управлять своим домашним хозяйством, пресмыкался перед тираном, который залил Европу кровью. Он готов был лизать сапоги Наполеону, потому что видел в нем воплощение своей любимой абстракции — «Государства». Гегель презирал жертв войны (своих соседей, которых грабили французские солдаты), потому что они были «частными лицами», а Наполеон был «Всеобщим». Это моральное уродство: оправдывать насилие «исторической необходимостью». Гегель был трусом, который прятался за спину победителя.
После битвы при Йене жизнь Гегеля рухнула. Университет закрыли, он остался без средств. Ему пришлось бежать в Бамберг, где он устроился редактором местной газетки. Представьте себе: великий философ, «Аристотель», вынужден редактировать сводки о ценах на зерно и сплетни о баварском дворе! Это было унижение, которое жгло его изнутри. Он ненавидел эту работу. Он ненавидел Бамберг. Он ненавидел читателей газеты. В письмах того периода он изливает столько желчи, что ею можно было бы отравить Дунай. Он называет свою работу «ярмом», «каторгой». Его высокомерие страдало неимоверно. Он считал, что мир должен носить его на руках, а мир заставил его работать.
В Бамберге он продолжил свое злопыхательство на романтиков. Фридрих Шлегель, Новалис — эти люди, которые жили страстями, искусством, иронией, вызывали у Гегеля физиологическое отвращение. Он называл их иронию «субъективным произволом». Гегель не понимал юмора. Он был зверино серьезен. Для него смех над Абсолютом был богохульством. А романтики смеялись. Они видели, что мир — это игра, а не казарма. Гегель же хотел превратить мир в казарму Разума. Его ненависть к романтизму была ненавистью импотента к любовнику. Он не мог любить, он мог только «познавать в понятиях».
Ошибочность «Феноменологии духа» заключается в ее тоталитарной претензии. Гегель утверждает, что его философия — это конец истории, «абсолютное знание». После Гегеля мыслить не о чем, все уже помыслено им. Какая чудовищная гордыня! Какая слепота! Мир продолжал развиваться, наука открывала новые горизонты (в том числе те самые планеты, которые он запретил), а Гегель объявил, что истина завершена и лежит у него в кармане. Это интеллектуальный фашизм. Он хотел остановить время, чтобы насладиться своей властью над ним.
В 1808 году он переезжает в Нюрнберг, чтобы стать директором гимназии. Еще одно унижение: вместо университета — школа. Он должен учить подростков азам философии. Гегель был ужасным педагогом. Его уроки были пыткой. Он бубнил, диктовал параграфы, требовал зубрежки. Ученики его боялись и ненавидели. Он был для них «старым сухарем». Гегель же презирал детей. Он не видел в них личностей, он видел в них «сырой материал», который нужно обтесать рубанком дисциплины. В своих речах перед гимназистами он проповедовал послушание государству, отказ от своего «я». Он ломал души детей, делая из них винтики прусской машины. Это было преступление против юности.
Психологическое состояние Гегеля в эти годы — это глубокая депрессия, замаскированная под стоицизм. Он чувствовал, что жизнь проходит мимо. Он женился на Марии фон Тухер, девушке из старинного рода, которая была моложе его на 20 лет. Это был брак по расчету (с его стороны — социальный статус, с ее — уважение к «учености»). Но счастья не было. Гегель был холодным мужем. Он использовал жену как секретаршу и домохозяйку. Его письма к ней сухи и дидактичны. Он поучал ее, как жить, вместо того чтобы любить.
Критика его работ в этот период (а он продолжал писать «Науку логики») становилась все более глухой. Его просто перестали читать. Он стал маргиналом. «Феноменология» пылилась на полках. Это бесило его. Он считал, что современники — «сброд», не достойный его гения. Он утешал себя мыслью, что пишет для вечности. Но вечность, если бы она могла говорить, сказала бы ему: «Ты скучен, Георг. Ты мертв. Твоя система — это склеп».
Гегель не умел дружить (предал Шеллинга, забыл Гёльдерлина, который сходил с ума в башне в Тюбингене — Гегель ни разу не навестил его!). Он не умел любить. Он не умел радоваться. Все, что у него было — это его чудовищный, раздутый, как раковая опухоль, Разум, который пожирал все живое вокруг, превращая мир в серую пустыню абстракций. И он сидел посреди этой пустыни, на троне из пыльных книг, и воображал себя королем, хотя был всего лишь голым, злобным и глубоко несчастным человеком.
Глава 3. Диктатор гимназии и архитектор пустоты: «Наука логики» как орудие пытки (1808–1816)
Годы, проведенные Гегелем в Нюрнберге (1808–1816) в качестве директора гимназии святого Эгидия, стали периодом его окончательного превращения из философствующего неудачника в философствующего тирана. Получив власть над неокрепшими умами подростков, этот швабский педант реализовал свои самые мрачные фантазии о дисциплине и порядке. Гимназия стала для него полигоном, на котором он отрабатывал принципы своего будущего тоталитарного государства. Он ввел систему тотального надзора, муштры и зубрежки. Его речи на выпускных актах — это гимны обезличиванию. «Школа должна сломить своеволие ребенка», — вещал он с кафедры, глядя поверх голов испуганных учеников. Для Гегеля индивидуальность была врагом. Он ненавидел в детях именно то, что делает их детьми — спонтанность, игру, фантазию. Он хотел превратить их в маленьких старичков, послушных чиновников Абсолютного Духа. Ученики платили ему той же монетой: они давали ему обидные прозвища, рисовали карикатуры и сбегали с уроков. Гегель реагировал на это с холодной яростью, наказывая «бунтовщиков» карцером и розгами (метафорически, а может, и реально, учитывая нравы того времени).
Именно в этой душной атмосфере, пропитанной запахом мела и страха, Гегель пишет свой главный труд — «Науку логики» (Wissenschaft der Logik). Эта книга, выходившая частями с 1812 по 1816 год, является, пожалуй, самым скучным, самым темным и самым претенциозным текстом в истории человечества. Гегель попытался описать «мысли Бога до сотворения мира». Но его Бог оказался поразительно похож на самого Гегеля: занудный, противоречивый и бесконечно самовлюбленный. «Наука логики» — это лабиринт из категорий, в котором «бытие» переходит в «ничто», «количество» в «качество», а «сущность» в «явление». Все это движется, кружится, переливается, но никуда не ведет. Это бег на месте. Диалектика Гегеля — это не развитие, это топтание. Он берет пустое понятие, выворачивает его наизнанку, получает другое пустое понятие, и называет это «синтезом».
Реакция философского сообщества на «Науку логики» была смесью недоумения и ужаса. Шопенгауэр, который тогда только начинал свой путь, назвал эту книгу «бессмысленным набором слов», «памятником немецкой глупости». Он писал, что Гегель просто испортил немецкий язык, придумав чудовищный жаргон, чтобы скрыть отсутствие мыслей. Гербарт, другой видный философ, назвал логику Гегеля «логикой безумия», где черное называется белым, а А равно не-А. Даже преданные гегельянцы (которые уже начали появляться, как грибы после дождя) с трудом продирались сквозь текст. Они заучивали параграфы наизусть, не понимая смысла, потому что смысла там часто просто не было. Была лишь видимость глубокомыслия.
Как же злопыхал Гегель на критиков! Он не спорил с ними, он их отлучал от Истины. «Тот, кто не понимает моей логики, тот вообще не умеет мыслить», — заявлял он. Он создал секту, где входным билетом было признание его гениальности. Он презирал «здравый смысл» (gesunder Menschenverstand), называя его «философией лавочников». По его мнению, здравый смысл не способен постичь спекулятивную истину. Какая удобная позиция! Если я говорю чушь, а вы мне на это указываете, значит, вы — пошлый обыватель, застрявший в сетях рассудка. Гегель превратил свою непонятность в достоинство. Он сделал из философии тайное знание, гнозис для избранных.
Его семейная жизнь в Нюрнберге была такой же фальшивой, как и его логика. Брак с Марией фон Тухер был «разумным», но безжизненным. Мария была послушной женой, рожала ему детей (Карла и Иммануила), вела хозяйство. Гегель же относился к ней как к «необходимому моменту» семейной жизни. Он не делился с ней своими мыслями (считая, что женщины не способны к философии), он просто существовал рядом. Интересный факт: его незаконный сын Людвиг, которого он, наконец, забрал к себе после смерти матери, жил в доме на правах пасынка, почти слуги. Гегель не любил его. Людвиг напоминал ему о его «грехах молодости», о его несовершенстве. Мальчика третировали, не давали образования, и в конце концов он сбежал в армию и погиб в Индонезии. Гегель, узнав о смерти сына, не проронил ни слезинки. «Такова судьба частного лица», — вероятно, подумал он. Это было чудовищное бессердечие. Человек, который писал о «Всеобщей Любви» в христианстве, не мог дать капли любви своему родному сыну.
В этот период Гегель также начинает активно интересоваться политикой. Наполеон пал, началась Реставрация. Гегель, который еще вчера воспевал французского императора, мгновенно переобулся. Теперь он стал патриотом Германии, сторонником прусских реформ. Но его патриотизм был специфическим. Он не любил народ, он любил Государство. Бюрократия стала его идеалом. Чиновник — вот высшая ступень развития духа (после философа, конечно). Гегель видел в прусском государстве воплощение «нравственной идеи». Он оправдывал цензуру, полицию, подавление инакомыслия. «Свобода — это осознанная необходимость», — повторял он. В переводе с гегелевского это значит: «Свобода — это когда ты делаешь то, что тебе приказывает начальник, и при этом радуешься».
Ошибочность его «Науки логики» заключается в том, что он попытался вывести реальность из понятий. Он верил, что если он правильно соединит категории «бытия» и «сущности», то из этого получится реальный мир. Это магическое мышление. Панлогизм. Гегель думал, что мир прозрачен для разума. Но мир темен, хаотичен и иррационален. Шопенгауэр был прав: миром правит слепая Воля, а не логика. Гегель закрыл глаза на страдания, на зло, на случайность. В его системе нет места для землетрясения в Лиссабоне или для рака. Все это — «случайное», не имеющее отношения к Истине. Какое высокомерие! Объявить страдания миллионов людей «неистинными», потому что они не вписываются в триаду!
Специфика Гегеля — в его презрении к естественным наукам. Он продолжал воевать с Ньютоном. В своей натурфилософии (которую он разрабатывал параллельно) он нес такую околесицу, что физики только руками разводили. Он пытался опровергнуть ньютоновскую оптику, защищая теорию цветов Гете (которая была поэтичной, но неверной). Он отрицал атомизм. Он считал, что природа должна подчиняться его диалектике. Если магнит имеет два полюса, значит, это «тезис и антитезис». А если бы он имел три? Гегель нашел бы объяснение и этому. Его метод был резиновым: он мог объяснить все что угодно, но не мог предсказать ничего. Это не наука, это софистика.
К 1816 году Гегель почувствовал, что перерос гимназию. Ему стало тесно. Он хотел на кафедру, он хотел славы. И судьба (в лице министра Альтенштейна) улыбнулась ему. Его пригласили в Гейдельберг. Он уезжал из Нюрнберга без сожаления, оставив после себя душный след скуки и страха. Ученики вздохнули с облегчением. Город забыл его. А он ехал завоевывать новые вершины, везя в чемодане рукопись «Энциклопедии философских наук» — еще одного монстра, который должен был окончательно задушить живую мысль в Германии.
Психологически он был уже полностью сформировавшимся диктатором духа. Он не сомневался. У него не было кризисов (как у честных мыслителей). Он знал Истину. И эта уверенность делала его невыносимым. Он стал похож на истукана, который вещает оракулы, не шевеля губами. Его лицо застыло в маске презрительного величия. Он смотрел на мир как на свою собственность. «Все действительное разумно», — скажет он позже. Но в 1816 году он уже жил по этому принципу. Если он получил кафедру — это разумно. Если его враги умерли или замолчали — это разумно. Его эгоизм стал космическим законом.
Злопыхательство Гегеля в этот период перешло в фазу холодного презрения. Он перестал ругаться, он стал игнорировать. Фриз, Якоби, Шлейермахер — все эти философы, которые были популярны, для него просто перестали существовать. Он вычеркнул их из истории философии (в своих лекциях он уделял им пару уничижительных фраз). Он переписывал историю мысли под себя. Платон и Аристотель были лишь его предтечами. Спиноза — неудачной попыткой. Кант — ограниченным субъективистом. Все дороги вели к Гегелю. Это была мегаломания, достойная психиатрической клиники, но в Германии XIX века она стала государственной идеологией. И это говорит о болезни самой Германии не меньше, чем о болезни Гегеля.
Глава 4. Гейдельбергский оракул и берлинский триумф: «Энциклопедия» как тюрьма для мысли (1816–1820)
Переезд Гегеля в Гейдельберг в 1816 году, а затем его триумфальное шествие в Берлин в 1818 году, стали поворотными моментами в истории немецкого духа, моментами, когда философия окончательно перестала быть поиском мудрости и стала инструментом государственной пропаганды. В Гейдельберге Гегель публикует «Энциклопедию философских наук» (1817) — книгу, которая должна была стать Библией для студентов. Это сухой, схематичный конспект его системы, набор параграфов, которые нужно было заучивать наизусть. Здесь Гегель предстает уже не как искатель (пусть и заблудший), а как догматик, отливший свои заблуждения в бронзу. Он систематизировал все: природу, дух, искусство, религию, историю. Все было разложено по полочкам, пронумеровано и снабжено ярлыком «снято» (aufgehoben). Мир превратился в гигантскую картотеку, где директором был, разумеется, сам Гегель.
Его лекции в Гейдельберге собирали уже не трех студентов, а полные аудитории. Слава о «новом Аристотеле» распространялась. Но что это была за слава? Это была слава темного пророка. Студенты приходили, чтобы прикоснуться к тайне. Гегель говорил невнятно, путано, но с таким апломбом, что слушатели начинали верить, будто за этой невнятицей скрывается божественная глубина. Это был гипноз. Гегель внушал им, что они — избранные, потому что понимают его. Он создал секту гегельянцев, молодых фанатиков, готовых грызть глотки за каждую букву учителя. Они подражали его манере говорить, его кашлю, его нюханию табака. Это было смешно и страшно. Философия превратилась в культ личности.
Но настоящий апофеоз наступил в Берлине. В 1818 году он занимает кафедру, освободившуюся после смерти Фихте. Прусское правительство, напуганное либеральными настроениями молодежи, увидело в Гегеле своего спасителя. Министр Альтенштейн покровительствовал ему. Гегель стал «государственным философом». Его задача была проста: обосновать, что прусская монархия — это вершина развития мирового духа. И Гегель справился с этой задачей блестяще (в смысле цинизма). В своей вступительной лекции он заявил, что Берлин — это «центр образованности», новый Рим. Он льстил властям так грубо, что даже привыкшие к лести чиновники краснели. Но Гегель не краснел. Он верил, что Пруссия и он — близнецы-братья.
В Берлине Гегель развернул настоящую войну против своих оппонентов. Его главным врагом стал Якоб Фридрих Фриз, популярный либеральный философ, участник Вартбургского празднества (студенческого слета за свободу). Фриз говорил о правах народа, о совести, о чувстве. Гегель ненавидел его. Он написал на Фриза донос! Да, великий философ написал памфлет (в предисловии к «Философии права»), где назвал Фриза «предводителем мелководья», подстрекателем и врагом государства. После этого Фриза лишили права преподавания. Гегель устранил конкурента руками полиции. Это была низость, которой нет оправдания. Гегель показал, что ради власти он готов на все. Он стал инквизитором от философии.
Другим объектом его злопыхательства был Фридрих Шлейермахер, знаменитый теолог, его коллега по университету. Шлейермахер учил, что религия — это «чувство зависимости» от Бога. Гегель издевался над этим. «Если религия — это чувство зависимости, то собака — лучший христианин», — язвил он. Эта шутка, которую гегельянцы передавали из уст в уста, показывает всю плоскость гегелевского ума. Он не понимал мистического чувства. Для него религия была лишь «представлением» (Vorstellung), несовершенной формой философии. Он ставил себя выше Христа. Христос дал веру, а Гегель дал знание. Он «снял» религию, превратив ее в свою систему. Шлейермахер, человек тонкий и глубокий, просто перестал общаться с Гегелем, видя в нем духовного мертвеца.
Апогеем цинизма стала публикация «Философии права» в 1820 году. В этой книге Гегель провозгласил знаменитую формулу: «Что разумно, то действительно; и что действительно, то разумно». Это был гимн конформизму. Если прусский король существует — он разумен. Если есть цензура — она разумна. Если есть бедность — она разумна (как необходимый момент гражданского общества). Гегель оправдал все язвы своего времени. Либералы были в шоке. Генрих Гейне назвал Гегеля «королевским прусским придворным философом». Шопенгауэр (который тоже приехал в Берлин и пытался читать лекции параллельно с Гегелем, но провалился) плевался ядом: «Гегель — это плоский, бездумный, отвратительный, невежественный шарлатан, который своей наглостью одурачил целое поколение».
Ошибочность «Философии права» в том, что Гегель обожествил Государство. Для него государство — это «шествие Бога в мире». Личность — ничто, государство — все. У человека нет прав против государства, есть только обязанности. Это тоталитарная идеология. Гегель подготовил почву и для Бисмарка, и для Гитлера, и для Сталина (через Маркса). Все диктаторы XX века могли бы подписаться под словами Гегеля о приоритете целого над частным. Гегель предал свободу ради порядка. Он боялся хаоса, боялся жизни, и поэтому хотел заковать ее в кандалы закона.
Гегеля оправдывал войну как «необходимое очищение» нравственного здоровья народов. «Как ветер предохраняет озеро от гниения, так война предохраняет народы от гниения в вечном мире». Какая чудовищная метафора! Оправдывать убийство гигиеной! Гегель, сидя в безопасном Берлине, посылал людей на смерть ради «здоровья духа». Это философия людоеда. Он не видел в войне трагедии, он видел в ней только движение понятий. Солдат умирает не за родину, а за то, чтобы Гегель мог написать новую главу в «Феноменологии».
В личной жизни Гегель в Берлине стал настоящим буржуа. Он любил хорошо поесть, выпить вина, сыграть в вист. Он стал толстым, важным. Его лицо приобрело выражение сытого самодовольства. Он посещал театр, оперу (где, кстати, ничего не понимал в музыке, предпочитая Россини Бетховену, потому что Россини был «легче»). Он наслаждался своим положением. К нему приезжали иностранцы, чтобы посмотреть на «мирового духа». Он принимал их милостиво, но холодно. Он чувствовал себя памятником.
Но за этим фасадом скрывалась все та же пустота и страх. Гегель боялся, что его система рухнет. Он боялся новых идей. Он ненавидел все новое в науке и искусстве. Когда ему говорили об открытиях в химии или биологии, он отмахивался. «Это эмпирия». Он застыл. Его мысль остановилась. Он стал повторять самого себя. Его лекции 20-х годов — это бесконечное пережевывание одного и того же. Студенты начинали это замечать. Самые умные уже начинали искать выходы из гегелевской тюрьмы. Но пока Гегель был жив, он держал всех в страхе. Его авторитет был непререкаем. Любая критика подавлялась административно (с помощью того самого министра Альтенштейна). Гегель создал в Германии атмосферу интеллектуального террора. Нельзя было получить кафедру, если ты не гегельянец. Это была диктатура посредственности, возведенная в ранг государственной политики.
Его ресентимент теперь был направлен на будущее. Он чувствовал, что после него начнется распад. «Я знаю, что моя философия — это сова Минервы, которая вылетает в сумерки», — говорил он. Это было признание поражения. Он понимал, что его система — это не начало, а конец. Конец великой эпохи, после которой наступит проза. Но он не хотел признавать, что проза (реальная жизнь) может быть важнее его поэзии понятий. Он хотел, чтобы мир остановился на нем. Но мир не остановился. И это было его главным горем.
Так Гегель встретил свое 50-летие — на вершине власти, но в глубине одиночества. Он был окружен льстецами, но у него не было друзей. Он победил всех врагов, но не победил скуку и бессмысленность. Его Бог-Логика оказался идолом, который требовал жертв, но не давал утешения. И Гегель продолжал служить этому идолу, механически переставляя категории, как старый часовщик переставляет шестеренки в сломанных часах, надеясь, что они снова пойдут. Но время для него уже остановилось.
Глава 5. Профессор Хаос и его прилежный ученик: Разрыв с романтизмом и битва за эстетику (1820–1828)
Двадцатые годы в Берлине стали для Георга Вильгельма Фридриха Гегеля временем окончательного окаменения. Сидя на своей кафедре, как жаба на кочке, он свысока взирал на бурлящее болото немецкой культуры, в котором плавали странные, непонятные ему существа — романтики. Эти люди — Э.Т.А. Гофман, Жан-Поль, молодой Гейне — раздражали его до зубовного скрежета. Они смеялись, они фантазировали, они жили в мирах, где логика не работала. Гегель ненавидел их за свободу. В своих «Лекциях по эстетике» (которые он читал в эти годы) он вынес романтизму смертный приговор. Он объявил, что искусство — это «пройденный этап» (ein Vergangenes). По его мнению, искусство выполнило свою задачу: оно выразило Абсолют в чувственной форме, но теперь, в эпоху науки и государства, чувственная форма больше не нужна. Настало время чистой мысли. То есть время Гегеля.
Это утверждение о «конце искусства» было верхом филистерства. Гегель, человек с абсолютно атрофированным художественным вкусом (он предпочитал сентиментальные романы великой поэзии), решил закрыть лавочку искусства, потому что она отвлекала людей от его скучных лекций. Он не понимал музыки Бетховена, считая ее «беспорядочной». Он не понимал живописи Каспара Давида Фридриха. Для него идеалом были голландские жанровые картинки: корова, доярка, чистота. Вот это — «истина». А романтические бездны и бури — это «субъективный произвол». Критики, особенно из среды художников, были в ярости. Они называли Гегеля «убийцей муз». Но Гегель только ухмылялся. У него была власть. Он мог диктовать моду. И он диктовал: искусство должно быть «идейным», оно должно служить воспитанию граждан. Это был прообраз соцреализма. Искусство как служанка идеологии.
Особенно ожесточенной была его борьба с иронией. Романтическая ирония (Фридриха Шлегеля, Зольгера) — это способность возвыситься над всем, даже над собственным творением, показать условность мира. Гегель ненавидел иронию. Для него это была «бесконечная абсолютная негативность». Он считал, что ироник — это дьявол, который разрушает серьезность бытия. «Ирония — это наглость субъекта, ставящего себя выше Всеобщего», — гремел он. Почему он так боялся смеха? Потому что смех — это единственное оружие против напыщенности. Если бы люди начали смеяться над Гегелем, его авторитет лопнул бы, как мыльный пузырь. Гегель был смешон в своей серьезности, и он подсознательно это чувствовал. Поэтому он запретил смех. В его мире все должны ходить с каменными лицами и думать о Государстве.
Его отношения с Гете в этот период были сложными. Гегель пытался заигрывать с «веймарским олимпийцем». Он писал ему льстивые письма, поддерживал его теорию цветов (в пику Ньютону). Гете принимал эти знаки внимания благосклонно, но с дистанцией. Гете был слишком умен, чтобы стать гегельянцем. Он видел, что Гегель сушит жизнь. Когда Гегель приехал в Веймар в 1827 году, Гете устроил в его честь обед. Но разговор не клеился. Гегель говорил терминами, Гете — образами. Это были два разных языка. Гете в дневнике записал: «Этот человек удивительно умен, но мне жаль его учеников. Он учит их говорить о том, чего они не видели». Гете, великий визуалист, понял суть гегельянства: это философия слепых.
В 1822 году Гегель совершает путешествие в Нидерланды. В письмах жене он описывает свои впечатления. И что же он видит? Он видит не красоту каналов или величие Рембрандта. Он видит... порядок! «Здесь все чисто, ухожено, люди работают». Гегель восхищается буржуазным бытом. Это его идеал: сытая, спокойная жизнь, где нет места трагедии. Его эстетика — это эстетика бидермайера. Он хочет, чтобы весь мир стал одной большой Голландией, где все сидят по домам, пьют пиво и читают «Науку логики». Какая скука! Какая пошлость! И этот человек претендовал на то, чтобы объяснить Эсхила и Шекспира!
Злопыхательство Гегеля в эти годы распространялось и на религию. В 1821 году он начинает читать лекции по философии религии. Он объявляет, что христианство — это «абсолютная религия», но... только в его интерпретации. Он «снимает» догматы. Троица для него — это не тайна трех Лиц, а диалектическая схема: Отец (всеобщее), Сын (особенное), Дух (единичное). Воскресение — это не победа над смертью, а торжество идеи над материей. Теологи хватались за голову. Гегель превратил живого Бога в логическую машину. Он убил веру, заменив ее знанием. Пиетисты (сторонники сердечной веры) называли его антихристом. Гегель в ответ называл их «фанатиками». Он считал, что вера — для простонародья, а для профессоров — философия. Это был интеллектуальный снобизм высшей пробы.
В университете он продолжал терроризировать инакомыслящих. Артур Шопенгауэр, назначивший свои лекции на то же время, что и Гегель, потерпел фиаско. К нему никто не пришел. Все шли к Гегелю. Гегель даже не удостоил Шопенгауэра взглядом. Для него Шопенгауэр был нулем. Но история рассудила иначе. Шопенгауэр, в своей злобе, оказался прозорливее. Он увидел то, что Гегель прятал: иррациональную основу мира. Гегель победил в битве за аудиторию, но проиграл в битве за правду. Он был популярен, потому что льстил времени. Шопенгауэр был непопулярен, потому что говорил правду в лицо. Гегель был поп-звездой философии, Дитером Боленом от метафизики, который пел то, что хотели слышать прусские чиновники.
В конце 20-х годов он стал невыносим. Он был капризен, обидчив, требовал постоянного поклонения. Дома он устраивал сцены, если суп был пересолен. Он боялся сквозняков, боялся холеры (которая уже подступала к Европе). Его здоровье шалило. Желудочные колики, бессонница. Но он продолжал работать как машина. Он писал, писал, писал... Казалось, он хотел завалить мир бумагой, чтобы никто не увидел пустоты. Его ученики (Ганс, Мишле, Форлаге) записывали каждое его слово, даже его оговорки. Они создали культ, который напоминал религию. Гегель был их богом. И он принимал это поклонение как должное.
Ошибочность его эстетики и философии религии очевидна. Искусство не умерло. После Гегеля пришли романтики, реалисты, импрессионисты. Искусство продолжало жить и развиваться, опровергая его прогноз. Религия тоже не исчезла. Люди продолжали верить, молиться, страдать. Гегелевская схема «прогресса» оказалась ложной. История не идет по прямой линии к Абсолютному Знанию. Она петляет, падает, взлетает. Гегель хотел выпрямить историю, как проволоку. Но проволока лопнула и ударила его по лицу (посмертно).
Его отношение к Востоку в «Философии истории» — это отдельная песня расизма и невежества. Он объявил Китай и Индию «детством человечества», застывшим вне истории. Африку он вообще вычеркнул из истории. Только германский мир был для него вершиной. Это местечковый центризм, доведенный до абсурда. Гегель оправдывал колониализм, рабство, эксплуатацию. «Неисторические народы» должны подчиняться «историческим». Это было моральное оправдание империализма. Гегель дал оружие в руки завоевателей. И они им воспользовались.
В 1827 году в Париже выходит книга Виктора Кузена, популяризирующая немецкую философию. Гегель становится известен во Франции. Это льстит ему. Он мечтает о мировой славе. Он видит себя учителем человечества. Но чему он учит? Покорности. Смирению перед фактом. «Мировая история — это всемирный суд». Победитель всегда прав. Если Рим разрушил Карфаген, значит, Карфаген был неправ. Если Пруссия завоюет Польшу, значит, Польша виновата. Это философия силы. Гегель, этот кабинетный слабак, поклонялся силе, потому что сам был слаб. Он идентифицировал себя с агрессором, чтобы чувствовать себя в безопасности.
К концу 20-х годов Гегель стал монументом. Бронзовым, холодным, пустым внутри. Люди приходили смотреть на него, как на достопримечательность Берлина. Он сидел в кресле, нюхал табак и изрекал банальности космического масштаба. Он потерял связь с реальностью. Он жил в мире категорий. Его жена, дети, коллеги — все были для него лишь тенями. Единственной реальностью был Дух. Но Дух этот был злым духом. Духом отрицания жизни. Гегель стал Мефистофелем, который убедил Фауста (немецкий народ), что знание важнее души. И Фауст продал душу. Цена этой сделки станет ясна только в XX веке, когда гегелевские идеи о государстве и расе (трансформированные) приведут к катастрофе. Но Гегель этого уже не увидел. Он умер, уверенный, что спас мир, хотя на самом деле он его отравил.
Глава 6. Холера, шампанское и «доказательство» бытия Бога: Последние дни идола (1829–1831)
Конец 20-х и начало 30-х годов XIX века стали для Берлина временем тревоги. Слухи о холере ползли по городу, как холодный туман. Но в доме на набережной Купферграбен, где обитал «король философии», царило показное спокойствие. Георг Вильгельм Фридрих Гегель, отпраздновавший свое 60-летие в 1830 году с помпой, достойной монарха, отказывался верить в опасность. Его высокомерие достигло той стадии, когда человек начинает считать себя неуязвимым не только для критики, но и для микробов. Он полагал, что его могучий Разум, постигший тайны мироздания, служит надежным щитом от вульгарной инфекции. «Холера — это для черни», — мог бы сказать он, хотя вслух выражался более витиевато, рассуждая о «случайности природных явлений». Психологически он находился в состоянии глубокого отрицания. Он боялся смерти панически, но прятал этот страх за маской олимпийского величия. Он продолжал читать лекции, принимать гостей и пить свое любимое шампанское, убеждая себя и окружающих, что все идет по плану Абсолютного Духа.
В 1830 году Гегель становится ректором Берлинского университета. Это была вершина его карьеры. В своей ректорской речи он говорил о том, что университет — это храм духа, оплот государственности. Но за этими пафосными словами скрывалась пустота. Студенты чувствовали, что «старик» выдохся. Его лекции стали невыносимо скучными. Он повторялся, терял нить, заикался больше обычного. Молодежь начинала искать новых кумиров. «Молодая Германия» уже бурлила идеями свободы, далекими от гегелевского этатизма. Гегель чувствовал это охлаждение. Он видел, как его авторитет тает. И он реагировал на это с привычной злобой. Он ужесточил цензуру внутри университета. Он преследовал студентов за малейшее проявление инакомыслия. Он превратился в жандарма от философии.
Его отношения с властью в этот период стали совсем уж лакейскими. Когда в 1830 году во Франции произошла Июльская революция, Гегель был в ужасе. Он боялся, что «зараза» перекинется на Пруссию. Он написал статью о реформе английского избирательного права, в которой доказывал, что демократия вредна, что власть должна принадлежать королю и чиновникам. Это был манифест реакции. Даже его покровители в министерстве поморщились: Гегель перегнул палку. Король Фридрих Вильгельм III, прочитав статью, якобы сказал: «Наш философ стал большим роялистом, чем я сам». Это было унизительно. Гегель хотел быть идеологом, а стал посмешищем. Он защищал трон, который в защите не нуждался, и делал это так неуклюже, что вызывал только раздражение.
В личной жизни он тоже становился все более несносным. Его мнительность переросла в ипохондрию. Он изводил жену жалобами на желудок (который действительно болел). Он требовал особой диеты. Он боялся открывать окна. Но при этом не мог отказать себе в удовольствиях стола. Очевидцы вспоминали, как на званых обедах Гегель жадно поглощал еду, чавкая и роняя крошки на жилет. Это было зрелище падения духа в материю. Великий идеалист оказался рабом своего брюха. Его интеллектуальная утонченность никак не влияла на его бытовые манеры. Он был груб со слугами, скуп с семьей. Он копил деньги, боясь нищеты, хотя был богат. Эта скупость — еще один штрих к портрету человека, который не доверял жизни.
В 1831 году он начинает читать новый курс лекций по доказательству бытия Божия. Это была его лебединая песня. Гегель пытался доказать, что Бог существует, с помощью логики. Он презирал «веру угольщика», ему нужно было «знание профессора». Он выстраивал сложные силлогизмы, в которых Бог превращался в Необходимость. Но Бога в этих лекциях не было. Был только Гегель, любующийся своим умом. Студенты (среди которых были барон Бакунин и Кьеркегор) слушали это с недоумением. Кьеркегор позже напишет, что Гегель построил огромный дворец, но сам жил в собачьей будке рядом с ним. Дворец — это система, будка — это реальная жизнь Гегеля. Эта метафора убийственно точна. Гегель говорил о Боге, но жил как безбожник, поклоняющийся только своему «Я».
Летом 1831 года холера подошла к Берлину. Гегель испугался. Он сбежал с семьей в загородный дом в Кройцберге. Там он провел несколько месяцев в изоляции. Он гулял по саду, читал, пытался работать. Но работа не шла. Он чувствовал, что финал близок. В его записях этого времени появляется странная нота растерянности. «Я прожил жизнь, мысля понятиями, но что есть жизнь?» — спрашивал он себя (или это нам хочется, чтобы он спросил?). Скорее всего, он гнал от себя эти мысли. Он убеждал себя, что он бессмертен, потому что его философия бессмертна.
Осенью он вернулся в Берлин. Эпидемия вроде бы пошла на спад. Гегель начал новый семестр. 14 ноября 1831 года он почувствовал себя плохо после обеда. Боли в животе, рвота, озноб. Врачи диагностировали холеру (хотя современные медики спорят: возможно, это было обострение хронического гастрита, но для истории осталась холера). Агония была быстрой и мучительной. Гегель умирал тяжело. Он бредил. В бреду он бормотал что-то о «понятиях», о «снятии». Говорят, его последними словами были: «Меня понимал только один человек... да и тот не понимал». Эта фраза, ставшая легендарной, — приговор всей его жизни. Он признал свое тотальное одиночество. Он создал язык, на котором никто не мог с ним говорить. Он замуровал себя в башне из слов, и умер в ней, непонятый и нелюбимый.
Смерть Гегеля вызвала шок. Не потому, что его любили, а потому, что он казался вечным. Он был частью пейзажа Берлина, как Бранденбургские ворота. Прусское государство объявило траур. Похороны были пышными. Студенты несли гроб с факелами. Профессора произносили речи, сравнивая его с Платоном. Его похоронили рядом с Фихте и Зольгером (ирония судьбы: рядом с романтиком, которого он ненавидел). Но за всей этой помпой чувствовалось облегчение. Ушел Тиран. Ушел Диктатор. Мысль освободилась.
Сразу после его смерти началась драка за наследство. Его ученики (ганг «старогегельянцев») объявили себя хранителями Грааля. Они начали издавать его сочинения, канонизируя каждое слово. Но тут же появились «младогегельянцы» (Штраус, Фейербах, Бауэр), которые начали разносить систему учителя в пух и прах. Они использовали диалектику Гегеля против него самого. Они показали, что если все течет и меняется, то и прусская монархия должна умереть. Гегель породил своих могильщиков. Его философия революции (скрытая под маской консерватизма) вырвалась наружу. Маркс, барон Бакунин, Энгельс — все они вышли из гегелевской шинели, чтобы сжечь эту шинель на костре мировой революции.
Злопыхательство критиков после смерти Гегеля было страшным. Шопенгауэр плясал на его могиле. Он писал, что теперь, когда «шарлатан» умер, можно наконец заняться философией. Шеллинг, которого пригласили в Берлин на место Гегеля, чтобы «искоренить драконьи зубы пантеизма», начал читать лекции, в которых громил «негативную философию» своего бывшего друга. Он называл Гегеля «духовным вампиром», который высосал жизнь из бытия. Для Шеллинга Гегель был предателем реальности.
Ошибочность идей Гегеля стала очевидной в 1848 году, когда Европа взорвалась революциями. Гегель учил, что государство — это примирение противоречий. Революции показали, что никаких примирений нет, есть классовая борьба, есть баррикады. История не закончилась в 1831 году. Она только начиналась, и она была кровавой, иррациональной, совсем не гегелевской. Гегелевская теодицея (оправдание Бога через историю) провалилась. История оказалась не шествием Бога, а бойней.
Но самое страшное наследие Гегеля — это тоталитаризм XX века. Идея о том, что личность — ничто, а Идея — все, — это чисто гегелевская мысль. Гегель научил диктаторов оправдывать преступления «исторической необходимостью». ГУЛАГ и Освенцим — это, в каком-то смысле, филиалы гегелевской «Логики», где живых людей перемалывали в категории.
В конце концов, Гегель остался в истории как гений систематизации, но злой гений жизни. Он построил великолепный собор, но забыл сделать в нем окна и двери. И люди, зашедшие туда, задохнулись. Сегодня мы смотрим на этот собор с уважением, но издалека. Мы не хотим там жить. Мы хотим жить на свежем воздухе, где есть случайность, свобода и тайна — все то, что Гегель пытался уничтожить своим «Абсолютным Знанием».
Его злопыхательство умолкло, его желчь высохла. Остались тома книг, которые никто не читает (кроме специалистов), и миф о человеке, который знал все. Но этот миф лопнул. Гегель не знал главного: он не знал, как быть счастливым. И в этом смысле любой берлинский сапожник, который пил пиво и смеялся с друзьями, был мудрее «Аристотеля Нового времени». Смерть Гегеля была не апофеозом Духа, а просто биологическим фактом: организм перестал функционировать. И Абсолютный Дух даже не заметил потери бойца, продолжая свое бесконечное, равнодушное движение в никуда.
Глава 7. Эхо над руинами Системы: Посмертная битва за призрак (1832 — наши дни)
Смерть Георга Вильгельма Фридриха Гегеля в 1831 году не принесла мира в философское царство. Напротив, она стала сигналом к началу гражданской войны, которая растянулась на два столетия и разделила мир на враждующие лагеря. Тело философа еще не успело остыть в могиле на Доротеенштадтском кладбище, как его ученики, эти интеллектуальные стервятники, начали рвать на части его наследие, пытаясь присвоить себе право на «истинное толкование». «Старогегельянцы» (Габлер, Гинрикс, Гешель) превратили учение мэтра в застывшую догму, в своего рода протестантскую схоластику, оправдывающую прусскую бюрократию и церковную ортодоксию. Они сидели на кафедрах, как мумии, и бубнили параграфы из «Энциклопедии», вызывая у нового поколения лишь зевоту и раздражение. Это была мумификация мысли, против которой восстала сама Жизнь.
«Младогегельянцы» (Фейербах, Штраус, Бауэр, а затем Маркс и Энгельс) пошли другим путем. Они увидели в диалектике Гегеля динамит, заложенный под фундамент старого мира. Если «все действительное разумно», то революция, которая становится действительной, тоже разумна! Они перевернули Гегеля с ног на голову (или, как говорил Маркс, поставили с головы на ноги). Абсолютный Дух был разжалован и заменен Человеком (у Фейербаха) или Материей (у Маркса). Гегель, который всю жизнь боролся с материализмом и атеизмом, посмертно стал их крестным отцом. Какая ирония! Человек, мечтавший о вечном порядке, породил философию вечного бунта. Его злопыхательство на революционеров вернулось к нему бумерангом: его собственные идеи стали оружием в руках тех, кого он презирал бы больше всего.
Во второй половине XIX века интерес к Гегелю в Германии угас. Наступила эпоха позитивизма, науки, «реальной политики». Шопенгауэр и Ницше, проповедники иррационализма, вытеснили «профессора Абсолюта». Гегеля стали считать «мертвой собакой». Его книги пылились в библиотеках. Ученые смеялись над его натурфилософией. Казалось, с ним покончено. Но Гегель — это вирус, который умеет мутировать. В конце XIX века он неожиданно возрождается... в Англии и Америке! Британский идеализм (Брэдли, Грин) и американский прагматизм (Дьюи, Пирс, который начинал как гегельянец) вдруг открыли для себя «Феноменологию духа». Англосаксы, которых Гегель считал тупицами, спасли его репутацию. Они увидели в нем теоретика «органического общества» и социального прогресса.
В XX веке Гегель пережил несколько ренессансов, каждый из которых был страшнее предыдущего. В России, через марксизм, Гегель стал, по сути, государственным святым. Ленин в своих «Философских тетрадях» писал: «Нельзя понять "Капитал" Маркса, не проштудировав всей Логики Гегеля». И миллионы советских студентов, проклиная все на свете, зубрили гегелевские триады, чтобы сдать экзамен по диамату. Гегель стал инструментом идеологического насилия. Его метод оправдывал ГУЛАГ: лес рубят — щепки летят, история требует жертв ради светлого будущего. Гегель в сталинском кителе — это, пожалуй, самое гротескное воплощение его духа.
В Германии 30-х годов тоже пытались приспособить Гегеля к своим нуждам. Они брали у него идею тотального государства, культа войны и вождя (героя). Конечно, им мешал его рационализм, но они закрывали на это глаза. Так Гегель стал соучастником Холокоста.
После Второй мировой войны началась атака на Гегеля со стороны либералов. Карл Поппер в «Открытом обществе и его врагах» назвал Гегеля (вместе с Платоном и Марксом) главным врагом свободы, теоретиком современного тоталитаризма. Поппер обвинил Гегеля в «моральном футуризме» (кто победил, тот и прав) и в предательстве разума. Эта критика была поверхностной, но она выражала настроение эпохи. Гегель стал символом всего того, от чего Запад хотел отказаться: от этатизма, от историцизма, от веры в «железные законы истории».
Но во Франции Гегель неожиданно стал героем. Александр Кожев, русский эмигрант, читал в Париже лекции по «Феноменологии духа», на которые ходили Сартр, Лакан, Батай, Мерло-Понти. Кожев превратил скучного немецкого профессора в экзистенциального пророка. Он прочитал Гегеля через Маркса и Хайдеггера. Борьба за признание, смертельная битва престижа — вот что волновало французов.
В конце XX века Фукуяма (ученик Кожева) провозгласил «Конец истории». И снова Гегель! Фукуяма заявил, что либеральная демократия — это и есть то самое «разумное государство», о котором мечтал Гегель, конечная точка эволюции. Гегель стал пророком глобализации и американского образа жизни. Это была последняя, самая пошлая мутация гегельянства. «Абсолютный Дух» надел джинсы и пошел пить колу. Но история посмеялась и над этим.
Сегодня, в XXI веке, Гегель — это поле битвы для академических стервятников. Жижек пытается скрестить Гегеля с Лаканом, создавая монстра поп-философии. Аналитические философы (Брэндом, Макдауэлл) пытаются «перевести» Гегеля на язык логики, очистив его от метафизики. Но все это — игры разума. Живого Гегеля нет. Есть набор текстов, которые каждый вертит как хочет.
Ошибочность идей Гегеля в том, что он поверил в прозрачность мира. Он думал, что мир можно упаковать в понятия. Но мир всегда ускользает. Остаток (то, что не укладывается в систему) всегда взрывает систему. Гегель игнорировал страдание конкретного человека. В его мире нет места слезе ребенка (как у Достоевского). И поэтому его мир — это ад, замаскированный под рай. Это мир, где все объяснено, но жить в нем невозможно, потому что там нечем дышать.
Был ли он счастлив? Вряд ли. Его «несчастное сознание» (термин из «Феноменологии») было его автопортретом. Гегель был человеком, разорванным между желанием быть Богом и осознанием своей ничтожности. Его высокомерие было защитой от этого разрыва. Он построил Систему, чтобы спрятаться в ней от жизни. Но Жизнь нашла его и там, превратив его Систему в руины.
Сегодня мы ходим по этим руинам, как туристы по Колизею. Мы восхищаемся масштабом замысла, но ужасаемся цене, которую пришлось заплатить. Гегель хотел быть архитектором Вселенной, а стал архитектором Вавилонской башни, которая рухнула под тяжестью собственной гордыни, смешав языки и посеяв вражду. Его злопыхательство на критиков забыто, но яд его идей все еще циркулирует в крови человечества, заставляя нас искать «смысл истории» там, где его, возможно, просто нет. И в этом вечном, мучительном поиске — главная победа Гегеля над нами. Он заставил нас играть в свою дьявольскую игру, правила которой он придумал, чтобы всегда выигрывать, даже будучи мертвым.
Конец.
