Краткий очерк языкознания

Глава 1. Анатомия, гены и когнитивные истоки речи

История обретения человеком дара речи разворачивается в глубочайшей, почти непроницаемой тьме доисторического прошлого. У нас нет и никогда не будет ископаемых отпечатков гласных и согласных, окаменелых фрагментов первых предложений или древнейших грамматических конструкций. Язык не оставляет прямых следов в геологической летописи. И всё же современная наука, вооружившись сложнейшим инструментарием — от микротомографии и секвенирования генома до тончайших методов сравнительно-исторического языкознания и реконструкции праязыков, — сумела заглянуть в ту эпоху, когда человечество впервые перешагнуло невидимый, но судьбоносный рубеж, отделивший мир инстинктивных сигналов от вселенной символов, смыслов и абстрактного мышления. 

Первый и, пожалуй, самый фундаментальный вопрос, с которым сталкивается любой исследователь глоттогенеза, — это вопрос о времени. Когда именно молчание, или, точнее, мир нечленораздельных звуков, уступил место речи? Лингвистический энциклопедический словарь (1990), вобравший в себя коллективную мудрость советской академической науки, в статье «Глоттогенез», написанной академиком Вячеславом Всеволодовичем Ивановым, даёт чёткий ориентир. Вяч. Вс. Иванов, один из последних учёных поистине ренессансного масштаба, соединявший в своих трудах сравнительно-историческое языкознание, семиотику, антропологию и культурологию, сформулировал позицию, ставшую на долгие годы консенсусной для российской школы: «Сравнительно-исторический метод позволяет путём сравнения праязыков отдельных макросемей (общим числом не более 10) наметить формы вероятного исходного праязыка Homo sapiens sapiens (т. е. современного человека), который после своего возникновения ок. 100 тыс. лет назад мог распасться на диалекты, давшие ок. 40–30 тыс. лет назад по мере расселения человека из Африки по Евразии и увеличения числа древних людей начало отдельным языкам (праязыкам макросемей)».

Эта датировка — около ста тысяч лет назад — не является произвольной. Она опирается на комплекс данных, полученных из самых разных областей знания. Иванов подчёркивает, что «методы антропологии и примыкающих к ней наук (напр., палеоневрологии, реконструирующей особенности мозга по их отражению на черепах) позволяет ориентировочно отнести возникновение естественного звукового языка в его членораздельной, близкой к современной форме к периоду ок. 100 тыс. лет назад, лежащему между неандертальцами (Homo sapiens) и первыми людьми современного типа (Homo sapiens sapiens). Иначе говоря, естественный язык — одна из наиболее явных отличительных черт Homo sapiens sapiens». Здесь заключена важнейшая мысль: язык — не просто одна из особенностей нашего вида, а, возможно, его определяющая, конституирующая характеристика. Мы стали «сапиенсами» в полном смысле этого слова именно тогда, когда заговорили.

Однако, как это часто бывает в науке, консенсус не означает полного единогласия. Вопрос о времени появления языка теснейшим образом связан с вопросом о его анатомическом и нейрофизиологическом субстрате. Долгое время в мировой науке господствовала гипотеза, связывавшая способность к членораздельной речи с уникальным строением голосового аппарата человека — прежде всего, с низким положением гортани, создающим расширенную надгортанную полость, необходимую для модуляции широкого спектра гласных звуков. В советской антропологии эту линию развивал выдающийся учёный В.В. Бунак. В сборнике «Происхождение человека и древнее расселение человечества» он утверждал, что «очевидная связь между положением гортани у человека и выпрямленным положением головы (теменем кверху) и неполное развитие этого признака у ископаемых людей среднего палеолита — неандертальцев типа Шапелль, — приводит к заключению, что в этой группе, а тем более у гоминид раннего палеолита, возможность ротовой фонации была довольно ограничена. Речевая деятельность могла получить достаточное развитие лишь у людей современного типа (Homo sapiens)» (Бунак, цит. по: «Мышление и язык» под ред. Д.П. Горского, 1957). Эта позиция, изложенная в фундаментальном труде «Мышление и язык» (1957), подготовленном коллективом советских философов и лингвистов под редакцией Д.П. Горского, была частью более широкой концепции, в рамках которой развитие речи рассматривалось как сложный, многоступенчатый процесс, включавший «постепенное укорочение ротовой полости, опущение гортани, более чёткое разделение ротового и носового резонаторов, дифференцировку отдельных гортанных мускулов, уплотнение свободного края голосовых связок».

Со временем, однако, эта стройная картина подверглась серьёзной ревизии. Новые открытия заставили учёных пересмотреть взгляд на неандертальца как на существо, принципиально неспособное к речи. Ключевую роль здесь сыграло изучение подъязычной кости, найденной в пещере Кебара ещё в 1989 году. Как сообщалось в обзоре «Поговорим, брат?», опубликованном на портале Уральского отделения РАН, «неандертальцы могли обладать членораздельной речью — этот вывод учёные из Университета Новой Англии сделали на основании изучения подъязычной кости неандертальца». Применение новейших методов, таких как микротомография на итальянском синхротроне ELETTRA, позволило по геометрии трабекул и кровеносных сосудов восстановить характер прижизненных нагрузок на кость, а значит, и функции прикреплённых к ней мышц. «И характер прижизненных нагрузок у неандертальца оказался идентичен человеческому — в отличие от подъязычных костей шимпанзе», — резюмирует автор обзора, приводя слова палеонтолога Руджеро Д'Анастазио: «Наше исследование даёт убедительные доказательства того, что неандертальцы пользовались сложной речью. Идентичное биомеханическое использование подъязычной кости у двух видов указывает на сходную функцию — т. е. речь». Этот вывод, разумеется, не означает, что речь неандертальца была идентична нашей — компьютерное моделирование показывает, что «многие гласные для них были труднопроизносимы», — но он категорически опровергает представление о них как о «немых» предшественниках человека.

Вяч. Вс. Иванов, суммируя эти данные, проявлял осторожность и диалектичность, свойственную большому учёному. В уже цитированной статье «Глоттогенез» он писал: «По отношению к неандертальцу вероятен другой тип языка, так как отсутствовали те артикуляционные предпосылки (фарингальная полость), которые необходимы для дифференциации многих звуков (в частности, гласных), хотя этот вопрос и вызывает дискуссию». Таким образом, неандерталец, скорее всего, обладал некоей формой протоязыка, возможно, с иным фонетическим репертуаром, что заставляет нас искать истоки речевой способности в ещё более глубокой древности.

И эти поиски приводят нас к другой, не менее захватывающей линии исследований — изучению генетических основ речи. В начале XXI века мир облетела сенсационная новость об открытии «гена речи» FOXP2. Однако российские учёные с самого начала отнеслись к этой сенсации со здоровым скепсисом, призывая не впадать в упрощенчество. С.А. Бурлак, российский лингвист, индоевропеист и автор фундаментального труда «Происхождение языка: Факты, исследования, гипотезы» (2011, 2-е изд. — 2019), в одном из своих интервью поясняет: «Иногда говорят, что есть так называемый ген языка — FOXP2 на 7-й хромосоме. Действительно, если он испорчен, то наступает генетическое заболевание, которое вызывает "специфическое расстройство речи"». Но, как замечает Бурлак, этот ген есть не только у человека. Трансгенные мыши с человеческой версией FOXP2, конечно, не начинали говорить, но демонстрировали изменения в вокализации, что указывает на его связь с моторным контролем речевого аппарата.

Пока генетики и антропологи изучали биологический субстрат речи, лингвисты разрабатывали теоретические модели, призванные объяснить сам процесс перехода от дозыковых форм коммуникации к полноценному языку. Одной из наиболее влиятельных гипотез в мировой науке является гипотеза «зеркальных нейронов» и жестового происхождения языка. Важно отметить, что и в этом вопросе российская научная мысль не осталась в стороне. Вяч. Вс. Иванов чётко обозначил свою позицию: «Большая древность языка жестов по сравнению со звуковым языком современного типа предполагается многими учёными, в частности, потому, что у антропоидов (горилл и шимпанзе), имевших общих предков с человеком около 6–5 млн лет до н. э., известны на воле системы жестов, которые совпадают с жестами детей в доречевой ("сенсомоторный", по терминологии Ж. Пиаже) период». Он выдвинул элегантную гипотезу о том, что «принципы построения последовательности жестов рук, в "языке жестов" гоминидов... служившие главным способом передачи сложных значений, были позднее перенесены на звуковые последовательности». Этот «перенос», когда структура, развившаяся для одной функции, начинает использоваться для другой, является одним из ключевых механизмов эволюции. Иванов также обратил внимание на палеоневрологические данные, указывающие, что «формирование речевых зон левого (доминантного по звуковой речи у подавляющего большинства людей) полушария» можно отнести к ещё более раннему периоду — ко времени синантропа (около 500–400 тыс. лет назад), но предположил, что изначально это полушарие могло отвечать не за звуковые сигналы, а за «координацию движений обеих рук» и, возможно, за «жесты рук предков человека».

Отечественная лингвистика также внесла неоценимый вклад в разработку альтернативных, но не менее глубоких теорий глоттогенеза. В статье «К вопросу о происхождении речи. Статья вторая: Homo habilis и Homo erectus» (2018) выдвигается предположение, что «происхождению вербального языка предшествовал период звуковых явлений сигнального типа (свист) и позже утилитарных форм вокальной речи, к которым относит начальную стадию формирования такого феномена, как сольное двухголосие». Предлагается проследить возможные стадии развития гортани и формирования истинных голосовых связок, соотнося их с этапами эволюции человека — от австралопитеков до неандертальцев, и находит «следы архаического вокально-речевого феномена... в фольклорном пении» разных народов. Эта гипотеза примечательна тем, что она переносит акцент с чисто коммуникативной функции на эстетическую и ритуальную, предполагая, что протоязык мог зародиться в недрах синкретического музицирования.

Параллельно с этим в российской науке развивалась и другая мощная традиция — сравнительно-историческое языкознание, стремящееся не просто реконструировать древние языки, но и понять самые глубинные истоки языкового родства. Вершиной этого направления стала деятельность Московской школы компаративистики (МШК), связанной с именами Владислава Марковича Иллич-Свитыча, Арона Борисовича Долгопольского и Сергея Анатольевича Старостина. Разработанная ими ностратическая гипотеза, восходящая к идеям датчанина Хольгера Педерсена (1903), постулирует существование в глубокой древности (XIII–X тысячелетия до н. э.) единой макросемьи, от которой произошли индоевропейские, уральские, алтайские, картвельские, дравидийские и, возможно, другие языки Старого Света. «Благодаря глубоким изысканиям советского лингвиста В.М. Иллича-Свитыча концепция о существовании ностратической макросемьи языков стала неотъемлемой частью современного языкознания», — констатируется в учебном пособии «Складывание языковых семей».

Сергей Старостин, гениальный компаративист, ушедший из жизни в расцвете сил, пошёл ещё дальше. Он не только уточнил глоттохронологические датировки распада ностратического праязыка (10–12 тыс. лет до н. э.), но и выдвинул гипотезу о существовании ещё более глубокой, сино-кавказской (или дене-кавказской) макросемьи. Его работы поставили вопрос о том, что афразийские языки, возможно, не входят в ностратическую семью, а являются её «сестринской» группой, что отодвигает время существования общего для них предка в ещё более глубокую древность. Всё это указывает на то, что уже в эпоху, непосредственно предшествовавшую последнему ледниковому максимуму, существовала сложная сеть родственных связей между праязыками, которые впоследствии, по мере отступления ледников и расселения человечества, дадут начало тому поразительному лингвистическому разнообразию, которое мы наблюдаем сегодня.

Таким образом, вглядываясь в бездну времён, отделяющую нас от момента появления первого слова, мы видим не единичный акт творения, а сложнейший, многомерный процесс. Анатомическая перестройка, подготовленная миллионами лет эволюции приматов. Генетические мутации, отточившие нейронные сети, ответственные за контроль над сложнейшими движениями речевого аппарата. Когнитивная революция, превратившая жесты в символы, а звуки — в носителей абстрактных смыслов. И, наконец, социальная динамика, превратившая «груминг» и ритуал в мощнейший инструмент координации и передачи опыта. Все эти линии схождения ведут нас к рубежу примерно в 100 тысяч лет — моменту, когда на африканском континенте человек современного типа впервые обрёл дар, которому суждено было изменить лик планеты. 

Глава 2. Эпоха Великого Холода: Языки в тисках ледников и пути первопроходцев

Когда последние волны Homo sapiens покинули африканскую колыбель и устремились в неизведанные просторы Евразии, они несли с собой дар, которому суждено было изменить судьбу планеты. Но этот дар — человеческая речь — оказался заключён в хрупкую оболочку небольших, разрозненных сообществ, чья судьба отныне всецело зависела от капризов климата, движения ледниковых щитов и неумолимых законов демографии. Эпоха, охватывающая времена от ста тысяч лет назад до финала последнего ледникового максимума, стала временем величайших испытаний и одновременно — кузницей, в которой выковывалось почти всё современное лингвистическое разнообразие мира. Именно в этот период, когда толщи льда сковывали северные широты, а уровень мирового океана падал, обнажая древние мосты суши, были заложены основы тех макросемей и языковых семей, чьи потомки и поныне звучат на всех континентах. И именно в эту эпоху российская школа компаративистики, вглядываясь в бездну тысячелетий, сумела разглядеть контуры утраченного лингвистического единства.

Путь человечества на север и восток был не единым маршем, а сложной, прерывистой чередой миграций, остановок и отступлений. Археологические и палеогенетические данные неумолимо свидетельствуют: первые группы людей современного типа появились на Ближнем Востоке около 120–100 тысяч лет назад, но их продвижение вглубь Евразии не было стремительным. Огромные пространства, суровый климат и, возможно, столкновения с иными человеческими популяциями, такими как неандертальцы и денисовцы, замедляли экспансию. Однако каждый шаг в неизведанное, каждая новая стоянка в бескрайней степи или под сводами горной пещеры становилась точкой бифуркации — моментом, когда единый речевой поток начинал дробиться на отдельные диалекты, которым предстояло превратиться в самостоятельные языки.

Именно в этот период, по мнению большинства современных учёных, начался распад гипотетического праязыка, который В.М. Иллич-Свитыч и А.Б. Долгопольский назвали ностратическим. Эта научная школа, как указано в энциклопедических источниках, «преимущественно занимается макрокомпаративистикой» и «является мировым лидером в изучении дальнего языкового родства». В своей фундаментальной работе «Опыт сравнения ностратических языков (семитохамитский, картвельский, индоевропейский, уральский, дравидийский, алтайский)» (1971) В.М. Иллич-Свитыч заложил основы систематического сопоставления этих семей, показав, что они восходят к общему предку. Время распада ностратической общности датируется разными исследователями по-разному, но большинство сходится на том, что этот процесс начался задолго до окончания ледникового периода — примерно 15–12 тысяч лет назад, а возможно, и ранее.

Сергей Анатольевич Старостин, развивая идеи своих предшественников, пошёл ещё дальше. В своих работах, в частности в «Сравнительно-историческом языкознании и лексикостатистике» (1989) и в многочисленных статьях, опубликованных на платформе «Вавилонская башня», он не только уточнил внутреннюю структуру ностратической макросемьи, но и выдвинул гипотезу о существовании ещё более глубокого единства. Он предположил, что ностратические языки, возможно, состоят в отдалённом родстве с афразийскими, образуя гипотетическую «ностратическо-афразийскую» общность. Более того, как пишет исследователь истории школы, Старостин внёс решающий вклад в «разработку методики датирования языковой дивергенции», которая позволила заглянуть в эпохи, прежде считавшиеся недоступными для лингвистического анализа. Эта методика, основанная на статистическом анализе базовой лексики, показала, что распад многих языковых семей происходил именно в тот период, когда климат планеты переживал наиболее драматические потрясения.

Но, пожалуй, самым дерзким и захватывающим вкладом Сергея Старостина в науку стала его сино-кавказская, или дене-кавказская, гипотеза. «Гипотеза о сино-кавказском родстве впервые была высказана и обоснована в фундаментальной работе Сергея Старостина "Праенисейская реконструкция и внешние связи енисейских языков", опубликованной в 1982 году», — сообщается в обзоре, посвящённом этой теории. В этой работе Старостин подробно рассматривал возможную генетическую связь между севернокавказскими и енисейскими языками, а два года спустя вышла его «Гипотеза о генетических связях сино-тибетских языков с енисейскими и севернокавказскими языками», которая представила систематическое обоснование этой смелой идеи.

«Появление работ Старостина произвело эффект разорвавшейся бомбы», — констатируют современные исследователи. Вскоре к сино-кавказским языкам были добавлены баскский язык, бурушаски (распространённый на севере Пакистана), языки на-дене в Северной Америке, а также ряд других, чья принадлежность к макросемье является менее обоснованной. Согласно классификации, разработанной Старостиным, в базовый состав сино-кавказских языков входят: баскский, дене-енисейские языки (включающие енисейские языки Сибири и языки на-дене Северной Америки), северокавказские языки, бурушаски, хуррито-урартские языки и сино-тибетские языки. Георгий Старостин, продолжая дело отца, на основе анализа 50-словного списка базовой лексики пришёл к выводу, что дене-кавказскую макросемью можно подразделить на три ветви: баскский и севернокавказские языки; бурушаски и енисейские языки; на-дене и сино-тибетские языки.

Хотя сино-кавказская гипотеза, как указывают специалисты, «не является общепризнанным объединением среди лингвистов, однако пользуется широкой популярностью среди сторонников глубинной компаративистики». Она рисует перед нами картину невероятного масштаба: если эта теория верна, то некогда, в глубинах последнего ледникового периода, существовала общность, чьи языки простирались от Пиренеев до Тибета и от Кавказа до Аляски. Это означает, что у басков, чеченцев, китайцев и индейцев навахо был общий языковой предок — факт, который заставляет совершенно по-новому взглянуть на историю человеческих миграций.

И именно здесь, на стыке лингвистики, генетики и археологии, разворачивается одна из самых волнующих глав в истории языков — заселение Америки. Долгое время этот процесс оставался окутанным тайной. Когда первые люди ступили на землю Нового Света? Какими путями они двигались? И, самое главное, на каких языках они говорили?

Традиционная картина, основанная на археологии и генетике, предполагает, что первые переселенцы проникли в Америку через Берингию — обширный участок суши, существовавший на месте нынешнего Берингова пролива в периоды низкого уровня мирового океана. Как сообщается в научных обзорах, «заселение Северной Америки в доисторический период происходило в несколько этапов. Оно началось на излете последней ледниковой эпохи около 25 000 лет назад, когда временно появился проход к западному побережью материка южнее устья реки Колумбия». Затем проходы открывались ещё несколько раз, пока 11,7 тысяч лет назад ледниковая эпоха не завершилась.

Лингвистические данные, полученные в последние десятилетия, придали этой картине новые, поразительные детали. «Родством коренных американцев с народами Сибири уже давно подтверждено генетическими данными, также о нем свидетельствует родство индейских языков семьи на-дене (навахо, тлинкитский, эякский и некоторые другие) с языками Евразии, входящими в сино-кавказскую макросемью», — указывается в одном из обзоров. Это родство, гипотетически намеченное ещё в работах Старостина, получило новое, мощное подкрепление в начале XXI века.

В 2008 году американский лингвист Эдвард Вайда выдвинул гипотезу о существовании дене-енисейской макросемьи, связывающей языки на-дене Северной Америки с енисейскими языками Сибири, единственным живым представителем которых является кетский язык. Эта гипотеза, как сообщается в научных публикациях, «хорошо согласуется с ранее выдвинутыми» теориями, в том числе с построениями Старостина. Более того, генетические исследования, проведённые российскими учёными, подтвердили миграционные связи. «Двигателем этого исследования послужила гипотеза о родстве единственно выжившего из енисейской семьи языков — кетского — и языков семьи на-дене», — пишут авторы работы из Института проблем передачи информации РАН. Исследовав геномы кетов и других народов Сибири, учёные «установили их генетическое родство с палеоэскимосами, вымершим народом американской Арктики». «Используя новые методы анализа полногеномных данных, мы показали, что палеоэскимосы действительно внесли заметный вклад в народы на-дене, но не в других американских индейцев. Таким образом, мы смогли проследить поток генов из Центральной Сибири к народам на-дене, датированный 5-6 тыс. лет назад», — приводит издание слова одного из авторов исследования.

Однако, как предостерегает Георгий Старостин в своей критической оценке дене-енисейской гипотезы, «только часть этих сравнений выдерживает надлежащую историческую критику, и что этой части, самой по себе, недостаточно, чтобы доказать специфически "дене-енисейскую" связь вне разумных сомнений». Он предполагает, что языки на-дене и енисейские языки могут быть «частями более крупной таксономической единицы ("дене-кавказской" макросемьи), внутри которой эти две таксономические единицы могут быть связаны на более отдалённой основе, чем предполагалось первоначально».

Эта дискуссия показывает, насколько сложна и многогранна проблема реконструкции древнейших языковых состояний. Но, пожалуй, ещё более поразительные результаты приносит изучение не родословных древ языков, а их структурных особенностей. Джоханна Николс, лингвист с мировым именем, в своём исследовании, основанном на анализе фонологических и морфологических особенностей 60 языков Северной Америки, пришла к выводам, которые блестяще коррелируют с данными археологии и палеоклиматологии.

Николс выделила две основные лингвистические «страты», соответствующие нескольким волнам миграции. «Лингвистические данные согласуются с двумя популяционными слоями, определяемыми ранними прибрежными входами около 24 000 и 15 000 лет назад, затем потоком внутренней миграции, начавшимся около 14 000 лет назад и продолжавшимся, и смешанными прибрежными/внутренними миграциями около 12 000 лет назад». Принципиально важно, что «доминирующие структурные свойства среди языков-основателей всё ещё отражены в современных лингвистических популяциях. Современная лингвистическая география всё ещё формируется протяжённостью оледенения во время окон входа».

Это означает, что языки, принесённые в Америку двадцать четыре тысячи лет назад, не исчезли бесследно. Их структурные особенности, их грамматический и фонетический облик до сих пор прослеживаются в языках коренных американцев, являясь живым эхом той эпохи, когда человеческая речь впервые разнеслась над просторами ещё невиданного доселе континента. Эти выводы подтверждаются и другими исследованиями. Как сообщается в статье «Большие данные помогли лингвистам понять пути заселения Америки», компьютерный анализ выявил «множественные пути и фазы миграций дене в Северную Америку», включая «связи между атабаским языком сарси в Западной Канаде и языком апачи и навахо на юго-западе США».

В то время как одни группы первопроходцев продвигались всё дальше на восток, к берегам неведомой земли за Берингией, другие общности оставались в Евразии, где их судьбы были неразрывно связаны с пульсом Великого Ледника. Последний ледниковый максимум, достигший своего пика около 20 000 лет назад, стал суровым экзаменом на выживание. Огромные территории Северной и Центральной Европы, а также значительная часть Северной Америки оказались погребены под километровыми толщами льда. Человеческие популяции были вынуждены отступить на юг, в относительно благоприятные для жизни анклавы — рефугиумы.

Эти убежища стали не просто убежищами для людей, но и инкубаторами для будущих языковых семей. Данные популяционной генетики, в частности исследования митохондриальной ДНК и Y-хромосомы, показывают, что большая часть генетического разнообразия современной Европы восходит к популяциям, пережившим ледниковый максимум в нескольких южных рефугиумах: на Балканах, на территории современной Украины и, что особенно важно, во Франко-Кантабрийской зоне — регионе на стыке северной Испании и юго-западной Франции. Именно с этим, последним рефугиумом связана одна из самых интригующих лингвистических загадок Европы — происхождение баскского языка. Баскский, или эускара, является языком-изолятом, не состоящим в доказанном родстве ни с одной другой известной языковой семьёй мира. И его уникальность, его грамматический строй и лексика, возможно, являются отголоском той древнейшей эпохи, когда Европа говорила на языках, ныне почти полностью исчезнувших.

Советский лингвист Андрей Петрович Дульзон ещё в 1968 году в своём фундаментальном труде «Кетский язык» обратил внимание на поразительные типологические параллели между кетским языком, баскским, кавказскими и языками американских индейцев. Он писал: «Кетский язык, наиболее изученный из группы енисейских языков, обладает весьма сложной и своеобразной системой глагольного формообразования. Эта система почти во всех своих главных особенностях типологически совпадает с системой глагольного формообразования баскского языка, вершикского, многих кавказских языков и языков американских индейцев». Эти наблюдения, сделанные более полувека назад, сегодня, в свете новейших генетических и лингвистических данных, обретают новое звучание, указывая на существование в глубокой древности обширной зоны языковых контактов или даже генетического родства, охватывавшей огромные пространства Евразии и Северной Америки.

Так, вглядываясь в бездну времён, отделяющую нас от эпохи последнего оледенения, мы видим не хаос и не тьму, а сложную, величественную картину движения народов и языков. Мы видим, как в тисках ледников, в изолированных рефугиумах и на бескрайних просторах степей рождались те языковые семьи, чьи потомки сегодня определяют лингвистический облик планеты. Мы видим, как смелые первопроходцы, перейдя Берингийский мост, несли свою речь в Новый Свет. И мы видим, как предпринимаются попытки восстановить эту утраченную историю, как языки и гены хранят память о нашем общем прошлом, уходящем корнями в эпоху Великого Холода.

Глава 3. Триумф Земледельца и Морехода: Языки в Эпоху Голоцена

Когда последние исполинские щиты ледников, тысячелетиями сковывавшие северные земли, начали своё медленное, неумолимое отступление, мир вступил в новую геологическую эру — голоцен. «Мы живём сейчас в так называемом периоде голоцена, который начался после ухода последнего ледника (XIII тысячелетие до н.э.). Ледник медленно отползал к северу», — эта простая констатация скрывает за собой величайший перелом в человеческой истории. Начавшееся около двенадцати тысяч лет назад потепление климата привело не просто к изменению ландшафтов — оно запустило цепную реакцию социальных, технологических и демографических преобразований, которые с неотвратимостью тектонического сдвига изменили и лингвистическую карту планеты. Если в предыдущую эпоху языки распространялись вместе с небольшими, мобильными группами охотников и собирателей, то теперь на авансцену вышли две новые, несравненно более могущественные силы: мотыга земледельца и парус морехода. Именно эти два феномена, действуя порознь и вместе, определили облик подавляющего большинства языковых семей, на которых сегодня говорит человечество.

Центральной ареной, на которой развернулась эта драма, стал обширный регион, охватывающий Переднюю Азию, Восточное Средиземноморье и южные окраины Европы. Именно здесь, в так называемом «Плодородном полумесяце», произошла неолитическая революция — переход от присваивающего хозяйства к производящему, от охоты и собирательства к земледелию и скотоводству. Это событие, растянувшееся на несколько тысячелетий, имело колоссальные демографические последствия. Оседлые земледельческие общины могли поддерживать плотность населения, в десятки раз превышавшую ту, что была доступна их мезолитическим предшественникам. Этот демографический взрыв, в свою очередь, породил волны миграций, которые понесли с собой не только новые технологии и хозяйственные уклады, но и языки.

Именно этот процесс лёг в основу одной из самых влиятельных и в то же время дискуссионных гипотез в современной лингвистике — анатолийской гипотезы происхождения и распространения индоевропейских языков. Согласно этой гипотезе, индоевропейские языки начали распространяться мирно, путём «демической диффузии», в Европу из Малой Азии примерно с 7000 года до н. э. по мере неолитизации и распространения земледелия. Иными словами, индоевропейские языки вытесняли местные по мере распространения сельскохозяйственной революции — экспансии первых земледельцев, начавшейся около 9000 лет назад. Эта гипотеза, наиболее полно разработанная британским археологом Колином Ренфрю, рисовала картину постепенного, волнообразного расселения, в ходе которого язык первых анатолийских земледельцев, подобно тихой, но неостановимой реке, разливался по Европе, ассимилируя языки более древних охотников-собирателей.

Однако у этой, казалось бы, стройной и подкреплённой археологическими данными картины был могущественный оппонент — курганная, или степная, гипотеза, впервые сформулированная Марией Гимбутас и связывающая прародину индоевропейцев не с оседлыми анатолийскими земледельцами, а с подвижными скотоводами причерноморских и прикаспийских степей. Эта теория рисовала куда более бурный и драматичный сценарий, в котором главными героями были не мирные пахари, а всадники, покорившие бескрайние просторы Евразии. Спор между этими двумя гипотезами долгое время напоминал позиционную войну, где аргументы археологов и лингвистов сталкивались, не принося решающей победы ни одной из сторон.

В этот затянувшийся спор вмешалась советская академическая наука, предложившая свою, когда академики Вячеслав Всеволодович Иванов и Тамаз Валерианович Гамкрелидзе в своём фундаментальном двухтомном труде «Индоевропейский язык и индоевропейцы: Реконструкция и историко-типологический анализ праязыка и протокультуры» (1984, английское издание — 1995) выдвинули так называемую армянскую, или переднеазиатскую, гипотезу. Согласно их построениям, праиндоевропейский язык возник на Армянском нагорье, и ранее всего из индоевропейской общности выделился анатолийский праязык, причём произошло это не позднее IV тысячелетия до н. э.. Эта гипотеза предлагала своего рода «третий путь», помещая прародину индоевропейцев в регион, географически промежуточный между анатолийской и степной зонами, и опираясь при этом на глубочайший лингвистический анализ, включающий реконструкцию праиндоевропейской фонетики, грамматики и даже фрагментов мифологии и социальной организации.

Но, пожалуй, самым грандиозным и дерзким вкладом российской науки в понимание языковых процессов голоцена стала разработка ностратической теории. Владислав Маркович Иллич-Свитыч, трагически погибший в возрасте тридцати двух лет, успел за свою короткую жизнь заложить основы сравнительного ностратического языкознания и основать Московскую школу компаративистики. В своей основополагающей работе «Опыт сравнения ностратических языков (семитохамитский, картвельский, индоевропейский, уральский, дравидийский, алтайский)», первый том которой вышел в 1971 году, он показал, что эти, казалось бы, далёкие друг от друга языковые семьи восходят к единому ностратическому праязыку, существовавшему в эпоху, непосредственно предшествовавшую голоцену.

Дело Иллич-Свитыча продолжили его коллеги и ученики, среди которых особое место занимают Арон Борисович Долгопольский, Владимир Антонович Дыбо и, конечно, Сергей Анатольевич Старостин. Старостин, гениальный компаративист, также ушедший из жизни в расцвете сил, не только уточнил глоттохронологические датировки распада ностратического праязыка, но и пошёл значительно дальше. Согласно его расчётам, афразийский праязык распался приблизительно за 10–11 тысяч лет до н. э., что прекрасно согласуется с археологическими данными о неолитизации Ближнего Востока. Более того, он выдвинул гипотезу о существовании «борейского» праязыка — гипотетического предка, носители которого могли жить в Африке или на Ближнем Востоке 20–25 тысяч лет назад.

Однако самым смелым и захватывающим вкладом Сергея Старостина в науку стала его сино-кавказская, или дене-кавказская, гипотеза. Эта гипотетическая макросемья, предложенная им в 1980-х годах, объединяет, согласно его построениям, северокавказские языки, сино-тибетские языки, енисейские языки Сибири, языки на-дене Северной Америки, а также баскский язык и бурушаски. Впервые эта гипотеза была высказана и обоснована в фундаментальной работе Старостина «Праенисейская реконструкция и внешние связи енисейских языков», опубликованной в 1982 году. Если эта гипотеза верна, она рисует картину невероятного масштаба: некогда, на заре голоцена, существовала языковая общность, простиравшаяся от Пиренеев до Тибета и от Кавказа до Аляски, и её распад и последующее расселение народов-носителей породили значительную часть лингвистического разнообразия Евразии и Северной Америки.

Параллельно с исследованиями макросемей российские учёные внесли неоценимый вклад в изучение отдельных языковых семей и их предыстории. Особого внимания заслуживают работы Владимира Владимировича Напольских, ведущего специалиста по уральским языкам и этнической истории. В своих статьях, посвящённых проблеме ностратической прародины, он не только развивает идеи МШК, но и стремится к междисциплинарному синтезу, объединяя данные лингвистики, археологии и популяционной генетики. Согласно современным представлениям, разделяемым большинством уралистов, уральский язык-основа был распространён в обширном и малонаселённом регионе, в целом приходящемся на окрестности Южного Урала, хотя новейшие палеогенетические исследования вносят в эту картину существенные коррективы, указывая на возможную связь с популяциями, обитавшими значительно восточнее, в районе современной Якутии и бассейна Лены.

Судьба уральских языков в голоцене тесно переплелась с историей другой великой семьи — алтайской, родство которой, впрочем, остаётся предметом ожесточённых споров. Сергей Старостин в своей книге «Алтайская проблема и происхождение японского языка» (1991) пытался доказать генетическое единство тюркских, монгольских, тунгусо-маньчжурских, корейского и японского языков. Хотя эта гипотеза не получила всеобщего признания, она стимулировала интенсивные исследования, и многие специалисты сегодня сходятся во мнении, что в неолите севера Китая, скорее всего, говорили на языках, родственных алтайским.

Не менее драматичная история разворачивалась в это же время на просторах Тихого океана. Распространение австронезийской языковой семьи, охватывающей территории от Мадагаскара до острова Пасхи и от Тайваня до Новой Зеландии, является величайшей морской экспансией в истории человечества, совершённой задолго до эпохи Великих географических открытий. Около 5–4,8 тысяч лет назад с территории острова Тайвань начинается миграция носителей австронезийских языков и производящего хозяйства (в формате «неолитического пакета»), которые достаточно быстро расселяются по всей островной территории Юго-Восточной Азии и ассимилируют ранний пласт позднепалеолитического населения. Тот факт, что наибольшее разнообразие австронезийских языков наблюдается именно на Тайване, служит лингвистическим доказательством того, что именно этот остров был стартовым пунктом, откуда австронезийские языки начали распространяться через моря и океаны.

Эта экспансия, начавшаяся около пяти тысяч лет назад, привела к тому, что австронезийские народы расселились на огромных пространствах: сюда входят жители острова Тайвань, чамы Вьетнама, большинство индонезийцев и филиппинцев, восточные тиморцы, малайцы Малайзии и Сингапура, малагасийцы Мадагаскара, полинезийцы, микронезийцы, меланезийцы. Лингвистическая картина этой экспансии поразительна: языки, разделённые тысячами километров океана, сохраняют явные следы генетического родства, что позволяет лингвистам с высокой точностью реконструировать пути миграций древних мореходов.

В то время как на одних континентах языковые семьи ширились, подобно разливам рек, на других они существовали в виде невероятно пестрой и сложной мозаики, хранящей следы куда более древних эпох. Кавказ, в частности, является одним из таких «лингвистических заповедников». Картвельские языки, распространённые преимущественно в Грузии, восходят к древнему пракартвельскому языку и образовались в ходе его распада. Хотя их родство с индоевропейскими и семитскими языками предполагалось многими исследователями, картвельская семья остаётся генетически изолированной, а её глубокая древность и сложная внутренняя структура делают её бесценным источником для понимания языковых процессов, протекавших на Кавказе на протяжении тысячелетий.

Другим регионом, где голоценовые процессы расселения и ассимиляции создали уникальную лингвистическую картину, является северо-восток Сибири и прилегающие арктические области. Чукотско-камчатские языки, распространённые на обширной территории от Берингова пролива до устья реки Индигирка и от побережья Ледовитого океана до средней части Камчатки, образуют изолированную семью, условно относимую к палеоазиатским языкам. Ещё более обширный ареал занимают эскимосско-алеутские языки, распространённые на территории Гренландии, побережье Канадской Арктики, на всём побережье Аляски, крайнем северо-восточном и юго-восточном побережье Чукотки, прилегающих островах и на островах алеутской гряды. Эти семьи, пережившие голоценовое потепление и последующие миграционные волны, являются живыми свидетелями древнейших этапов заселения Арктики и Субарктики.

Особое место в этой картине занимает дене-енисейская гипотеза, предложенная американским лингвистом Эдвардом Вайдой в 2008 году и получившая широкий резонанс в научном мире. Эта гипотеза предполагает генетическое родство между енисейскими языками центральной Сибири (единственный живой представитель — кетский язык) и языками на-дене Северной Америки. Хотя эта гипотеза и подвергается критике, она получила неожиданное и мощное подкрепление со стороны палеогенетики. Исследования, проведённые в последние годы, показали, что палеоэскимосы внесли заметный генетический вклад в народы на-дене, но не в другие группы американских индейцев, и этот поток генов из Центральной Сибири к народам на-дене датируется примерно 5–6 тысячами лет назад. Эти данные, объединяющие лингвистику и генетику, рисуют захватывающую картину поздних, уже голоценовых миграций через Берингийский пролив, которые принесли в Новый Свет не только новые гены, но и новые языки.

Наконец, нельзя обойти вниманием и дравидийские языки, распространённые главным образом в Индии, особенно в южной её части, а также в Пакистане, южном Афганистане, восточном Иране (язык брахуи), частично в Шри-Ланке и других регионах. Согласно ностратической теории, дравидийские языки являются одной из ветвей ностратической макросемьи, и их распространение на Индийском субконтиненте, вероятно, связано с миграциями, происходившими уже в голоцене. Прародина протодравидов, после распада ностратической макросемьи, судя по всему, находилась в горных системах Туркмении (Копетдаг), Таджикистана (Памир) и Киргизии (Тянь-Шань), откуда они впоследствии мигрировали на юг, в Индию.

Таким образом, голоцен, начавшийся около двенадцати тысяч лет назад, стал эпохой, когда языки человечества пережили величайшую трансформацию. Неолитическая революция породила демографический взрыв, который, в свою очередь, запустил механизмы языковой экспансии, приведшие к формированию почти всех современных языковых семей. Гипотезы Иванова и Гамкрелидзе, Иллич-Свитыча и Долгопольского, Старостина и Напольских, подкреплённые данными археологии и палеогенетики, рисуют перед нами сложную, многомерную картину этого процесса — картину, в которой мирное расселение земледельцев соседствует с бурными миграциями скотоводов, а дерзкие мореплаватели пересекают океаны, неся с собой свой язык и культуру. И хотя многие детали этой картины ещё предстоит уточнить, а некоторые гипотезы, возможно, будут пересмотрены, одно не вызывает сомнений: именно в голоцене были заложены основы того поразительного лингвистического разнообразия, которое мы наблюдаем сегодня.

Лоуренс Аравийский. Миф и человек

Глава первая

Было бы ошибкой полагать, что человек, которого мир узнал под именем Лоуренса Аравийского, возник из пустоты на страницах газет в 1917 году, уже облаченный в белое и восседающий на верблюде во главе армии. Его появление на исторической сцене стало не внезапным дебютом, а скорее результатом длительного, мучительного и во многом непреднамеренного процесса формирования, начавшегося задолго до первых выстрелов на канале Суэцкого перешейка. Чтобы понять природу героизма, который он впоследствии продемонстрировал, и травмы, которая этот героизм неотступно преследовала, необходимо обратиться к годам, когда фундамент его личности подвергался первичной, зачастую разрушительной, формовке.

Томас Эдвард Лоуренс родился в Уэльсе в 1888 году в обстановке, которую даже при самом снисходительном подходе невозможно было назвать обычной. Его отец, Томас Чепмен, происходил из ирландской аристократической семьи и носил титул баронета. Однако семейная ситуация сложилась таким образом, что он оставил законную супругу и четверых дочерей ради гувернантки своих детей, Сары Джуннер. Пара не могла заключить законный брак, поскольку развод в викторианской Англии оставался практически недостижимой процедурой, связанной с публичным скандалом и полным социальным остракизмом. Вместо этого они избрали путь, распространенный в определенных кругах того времени: сменили фамилию на Лоуренс и вели жизнь, которую историки впоследствии назовут «уважаемым отшельничеством». Для пяти сыновей, родившихся в этом союзе, статус их рождения стал определяющим фактором, молчаливым клеймом, о существовании которого знали все, но о котором никогда не говорили вслух.

Исследователи, анализирующие психологические портреты исторических фигур, часто указывают на то, что именно эта ситуация систематического умолчания, необходимость существовать в пространстве невысказанного стыда и одновременно поддерживать внешние приличия среднего класса, сформировала базовые структуры личности Лоуренса. Он рос с осознанием собственной неполноценности, коренившейся не в отсутствии способностей, а в самом факте его появления на свет. Эта фундаментальная уязвимость, однако, не привела к смирению или замкнутости, но породила компенсаторный механизм, который можно определить как гипертрофированное стремление к контролю и достижениям. Мир, в котором его происхождение считалось порочным, мог быть покорен только через демонстрацию безупречной воли и интеллекта, способных преодолеть любые предрассудки.

Образование Лоуренса проходило в Оксфорде, куда он поступил в 1907 году после периода обучения в школе в Оксфорде-Хай, где он уже проявил себя как человек, тяготеющий к военной истории и археологии. Оксфордский период его жизни, детально изученный по сохранившимся письмам и академическим записям, представляет собой классический пример того, как человек с низким социальным статусом, обусловленным обстоятельствами рождения, пытается утвердить себя через интеллектуальное превосходство. Он с головой уходит в изучение средневековой военной архитектуры, совершая длительные велосипедные походы по Франции для изучения замков крестоносцев. Уже в этих ранних путешествиях проявились черты, которые впоследствии станут основой его аравийской кампании: необычайная физическая выносливость, способность переносить лишения, пристальное внимание к деталям ландшафта и, что наиболее важно, методичное документирование всего увиденного.

Его выпускная диссертация, посвященная влиянию крестоносцев на военную архитектуру, стала не просто академической работой, но своеобразным ключом к его будущей судьбе. В ней уже прослеживается тема, которая станет центральной для всего его жизненного проекта: исследование взаимодействия между западной военной традицией и восточными реалиями, попытка понять, как европейская военная мысль адаптируется к чужеродной среде. Эта работа привлекла внимание специалистов, и по ее завершении Лоуренсу предложили присоединиться к археологической экспедиции в Кархемиш, древний хеттский город на территории современной Сирии, находившийся под властью Османской империи. Экспедиция финансировалась Британским музеем, и для молодого выпускника Оксфорда это предложение стало не просто возможностью продолжить академическую карьеру, но и шансом вырваться из душных рамок викторианской Англии, где его происхождение оставалось источником скрытого напряжения.

Кархемишский период, охватывающий годы с 1911 по 1914, стал для Лоуренса временем интенсивного формирования его ближневосточной идентичности. Здесь, среди руин древнего города, расположенного на берегу Евфрата, он впервые столкнулся с арабским миром не через книги и отчеты путешественников, а непосредственно, в его повседневной, зачастую суровой реальности. Археологические работы велись в условиях, далеких от кабинетных представлений о науке. Лоуренс жил в непосредственной близости от местных рабочих, разделял их быт, учился их языку, обычаям и, что не менее важно, воспринимал их систему социальных отношений, племенных альянсов и личных амбиций.

В его письмах этого периода, адресованных семье и коллегам, заметно постепенное изменение тона. Он начинает говорить о местных жителях не как о «туземцах», что было характерно для британских колониальных кругов того времени, а как о людях со сложной, глубокой культурой, чьи мотивы и поступки требуют понимания, а не высокомерного осуждения. Одновременно с этим он проявляет удивительную способность к адаптации. Он осваивает арабский язык, причем не только его литературную форму, но и местные диалекты. Он учится носить арабскую одежду, находя ее более практичной для полевых условий, чем европейский костюм. Он вступает в сложные отношения с местными властями, представляющими османскую администрацию, и учится маневрировать между их требованиями и интересами экспедиции.

Этот опыт часто рассматривается как период первичного, еще не осознанного до конца, отчуждения от собственной британской идентичности. В Кархемише он был не просто английским археологом; он был человеком, который, благодаря своей необычной биографии — человек без четко определенного места в иерархии своего собственного общества — оказался предрасположен к восприятию альтернативных систем социальной организации. Его незаконнорожденность, делавшая его маргиналом в викторианской Англии, в условиях Османской Сирии превращалась в своего рода преимущество: он не был обременен грузом аристократических предрассудков, которые его британские коллеги, выходцы из более благополучных семей, часто не могли преодолеть. Он мог сливаться с окружением, становиться невидимым, наблюдать и понимать.

Однако археологическая деятельность Лоуренса в эти годы не была лишена моментов, которые психологи впоследствии назовут первичными травматическими событиями. Работа на раскопках, особенно в такой политически нестабильной зоне, как османская Сирия накануне Первой мировой войны, сопряжена была с постоянной опасностью. Сохранились свидетельства того, что Лоуренс подвергался физическому насилию со стороны местных жителей во время одного из конфликтов, связанных с земельными спорами вокруг места раскопок. Это событие, о котором он писал в письмах с характерной для него ироничной отстраненностью, тем не менее, оставило след. Он был избит и ограблен, и сам факт физического насилия, пережитого в среде, с которой он стремился идентифицировать себя, не мог не породить глубокого внутреннего конфликта между восхищением арабской культурой и осознанием ее чуждости и потенциальной враждебности.

Более того, именно в Кархемише Лоуренс впервые столкнулся с реалиями британской имперской политики на Ближнем Востоке, которые впоследствии станут источником его глубочайшего разочарования. Археология в начале XX века редко была чистой наукой; она была неразрывно связана с разведкой, картографией и политическим влиянием. Экспедиция в Кархемише финансировалась и поддерживалась людьми, которые видели в ней не только возможность изучения древностей, но и способ укрепления британского присутствия в регионе, где интересы империи сталкивались с германскими и османскими. Лоуренс, будучи молодым и амбициозным, с готовностью включился в эту неформальную деятельность, проводя топографическую съемку местности, собирая сведения о передвижениях войск и характере местного управления. Он делал это с тем же энтузиазмом, с которым изучал керамику хеттского периода, не осознавая, или не желая осознавать, какую цену ему придется заплатить за это двойное существование — археолога и негласного агента империи.

К лету 1914 года, когда разразилась война в Европе, Лоуренс уже был не тем молодым человеком, который несколькими годами ранее отправился на раскопки с романтическими представлениями о Востоке. Он приобрел знания, которые невозможно было получить в университетских аудиториях: он знал язык, обычаи, слабые места османской администрации, он знал конкретных людей — шейхов, торговцев, чиновников, — чьи имена и связи вскоре приобретут стратегическое значение. Он также приобрел опыт выживания в среде, где закон империи был слаб, а личные связи и демонстрация силы имели решающее значение. Этот опыт стал его главным капиталом, тем уникальным ресурсом, который выделил его из тысяч других британских офицеров, отправлявшихся на войну с представлениями, почерпнутыми из учебников по тактике и романов.

Но вместе с этими знаниями и навыками он вынес из Кархемиша и более глубокие, менее очевидные психологические структуры. Он вынес привычку к двойной жизни, способность одновременно принадлежать к двум мирам и не быть до конца принятым ни в одном из них. Он вынес опыт физического насилия и унижения, который, будучи подавленным и не проработанным, сформировал в его психике зону повышенной уязвимости. И он вынес убеждение, основанное на многолетнем опыте наблюдения, что арабские народы обладают потенциалом для самостоятельного политического существования, но что этот потенциал находится под угрозой как со стороны османского владычества, так и, что было еще более тревожным открытием, со стороны европейских держав, включая его собственную страну, чьи интересы в регионе далеко не всегда совпадали с интересами местного населения.

В августе 1914 года, когда Лоуренс находился в Англии, планируя возвращение в Кархемиш для продолжения работ, разразилась война, которая навсегда изменила его судьбу. Он был мобилизован и, благодаря своим уникальным знаниям и языковым навыкам, направлен не в окопы Западного фронта, где гибли миллионы, а в только что созданный в Каире штаб британской разведки. Это назначение казалось логичным, почти неизбежным: человек, который провел годы, картографируя земли Османской империи и изучая ее внутреннюю структуру, в военное время мог быть полезен только там. Но этот переход из мира археологии в мир военной стратегии и имперской политики стал тем моментом, когда все противоречия, накопленные в предшествующие годы, получили возможность для своего полного, катастрофического развертывания.

Глава вторая

Каирский штаб британской разведки в первые годы войны представлял собой учреждение, где имперские амбиции сталкивались с суровой реальностью военных неудач. Лоуренс прибыл туда в декабре 1914 года, имея звание младшего лейтенанта и репутацию человека, который знает Ближний Восток так, как не знал его никто из британских офицеров. Однако в этой среде его знания оказались одновременно и ценным активом, и источником постоянного внутреннего конфликта. Работа в разведывательном отделе, который возглавляли люди с типичным для викторианской элиты складом мышления, требовала от него не столько аналитических способностей, сколько умения вписываться в бюрократическую иерархию и подавлять любые сомнения относительно высших целей имперской политики.

Первые месяцы службы в Каире он провел за картами и донесениями, составляя сводки о положении дел в Аравии и Сирии, которые его начальники часто воспринимали как излишне пессимистические. Он предупреждал о слабости османской администрации, но также и о том, что арабское население не станет автоматически поддерживать британцев только потому, что те воюют против турок. Его записки, сохранившиеся в военных архивах, демонстрируют редкое для того времени понимание сложности местной политики: он настаивал на том, что для успешных действий на Ближнем Востоке необходимо предложить арабам нечто большее, чем просто смену властителя. Им нужна была реальная перспектива независимости, подкрепленная конкретными обязательствами.

Этот аналитический подход, однако, вступал в противоречие с планами, которые разрабатывались в Лондоне. Британское правительство, стремясь ослабить Османскую империю, одновременно вело переговоры с французами о разделе ее азиатских владений и с арабскими националистами о поддержке восстания. Лоуренс, оказавшийся в эпицентре этих противоречивых обещаний, постепенно начал осознавать масштаб лицемерия, на котором строилась британская ближневосточная политика. Это осознание не пришло к нему внезапно; оно формировалось исподволь, в процессе составления карт, чтения перехваченных дипломатических депеш и случайных разговоров с офицерами, которые прибывали из Лондона, зная больше, чем могли сказать.

Переломным моментом стала встреча в Каире с эмиром Фейсалом, сыном шерифа Мекки Хусейна, который возглавлял арабское восстание против османов. Это произошло в октябре 1916 года, когда Лоуренс был командирован в Хиджаз для оценки ситуации на месте. Официально его задачей было установить контакт с арабскими силами и доложить об их боеспособности. Неофициально он должен был выяснить, насколько реальны перспективы восстания и как британские интересы могут быть защищены в случае его успеха. Встреча с Фейсалом, состоявшаяся в палаточном лагере близ Веджа, оказала на него воздействие, которое трудно переоценить.

Фейсал, которому тогда было около тридцати лет, представлял собой фигуру, способную произвести впечатление на человека, искушенного в восточной политике. Он был аристократом, обладавшим не только военным опытом, но и глубоким пониманием племенной структуры Аравии. В разговорах с Лоуренсом он проявил удивительную широту взглядов, рассуждая о будущем арабского мира в терминах, которые совпадали с собственными представлениями британского офицера о том, каким должен быть справедливый порядок на Ближнем Востоке. Между этими двумя людьми, столь разными по происхождению и культуре, возникла связь, которую сам Лоуренс впоследствии описывал как мгновенное узнавание — встреча двух умов, одинаково разочарованных в обещаниях империй.

Именно после этой встречи он принял решение, которое определило весь дальнейший ход его жизни. Он вернулся в Каир и убедил своего непосредственного начальника, генерала Арчибальда Мюррея, в том, что арабские силы могут быть превращены в эффективный боевой инструмент, если им будет оказана поддержка — оружием, золотом, а главное, координацией действий с британским наступлением в Палестине. Но он убедил не только командование; он убедил себя в том, что может стать связующим звеном между двумя мирами, что его уникальная позиция человека, понимающего обе стороны, позволит ему добиться того, что казалось невозможным: создать арабскую армию, способную на самостоятельные операции, и одновременно сохранить британские интересы без ущерба для арабских надежд.

Начало его активной деятельности в Аравии ознаменовалось переходом к совершенно иному образу жизни. Он оставил форму британского офицера и облачился в арабское платье, что было не просто тактическим решением, но актом символического самоопределения. В этом жесте, многократно проанализированном исследователями, проявилось его давнее стремление к освобождению от ограничений собственной культуры. Однако это переодевание имело и более глубокий психологический смысл: оно позволяло ему на время отказаться от того, кем он был по рождению, и стать тем, кем он хотел быть. В арабском одеянии, среди людей, которые принимали его как своего, он мог на время забыть о незаконнорожденности, о социальной неполноценности, о двойной игре, которую он вел, работая на разведку.

Партизанская война в пустыне, которую он начал вести вместе с силами Фейсала, была делом, не имевшим аналогов в военной истории. Речь шла не о классических сражениях с развернутыми линиями фронта, а о системе быстрых рейдов, подрыве железных дорог, захвате изолированных гарнизонов и постоянном давлении на коммуникации противника. Лоуренс, изучивший труды теоретиков партизанской войны и обладавший редким тактическим чутьем, сумел превратить разрозненные племенные отряды в силу, которая сковала десятки тысяч османских солдат. Его стратегия, впоследствии изложенная им в мемуарах, строилась на простом принципе: арабам не нужно было выигрывать сражения, им нужно было сделать так, чтобы османы не могли контролировать территорию, нанося удары там, где противник был слаб, и исчезая там, где он был силен.

Физические условия этой войны были таковы, что их выдерживали лишь люди, обладавшие исключительной выносливостью. Пустыня Хиджаза и Трансиордании представляла собой пространство, где температура колебалась от изнуряющей дневной жары до пронизывающего ночного холода, где вода была роскошью, а каждый переход требовал точного расчета сил и запасов. Лоуренс, никогда не отличавшийся крепким здоровьем, подвергал себя испытаниям, которые для обычного человека были бы смертельными. Он мог сутками находиться в седле, питаясь тем, что давали бедуины, спать на голой земле под открытым небом. Его письма и дневниковые записи этого периода фиксируют не только военные операции, но и постоянное физическое истощение, которое он, однако, воспринимал как нечто само собой разумеющееся, как плату за право быть принятым в сообщество, где выносливость была главным мерилом человеческого достоинства.

Однако физические лишения были лишь одной стороной его существования. Гораздо более тяжелым испытанием стала необходимость постоянно балансировать между множеством противоречивых требований. Он должен был поддерживать дисциплину среди племенных отрядов, которые признавали только власть своих шейхов и были склонны к междоусобным распрям. Он должен был координировать свои действия с британским командованием в Каире и Иерусалиме, которое часто не понимало логики партизанской войны и требовало от него результатов, достижимых только методами регулярной армии. И он должен был сохранять доверие Фейсала, который, хотя и ценил его советы, никогда не забывал, что Лоуренс остается офицером державы, имеющей собственные виды на арабские земли.

Это тройное давление создавало психологическую нагрузку, которая постепенно начинала сказываться на его поведении. Современники, оставившие свидетельства о встречах с ним в этот период, описывают человека, чья внешность менялась на глазах. Он становился все более худым, лицо его приобретало землистый оттенок, а глаза, по воспоминаниям одного из британских офицеров, смотрели с таким напряжением, словно он видел что-то, недоступное взгляду обычного человека. При этом его решительность и способность к мгновенным, неожиданным решениям только возрастали. Он брал на себя ответственность за операции, которые его начальники в Каире считали безумными, и почти всегда добивался успеха — успеха, который укреплял его авторитет у арабов, но одновременно усиливал его изоляцию от собственного командования.

Самым значительным достижением этого периода стал захват Акабы в июле 1917 года. Эта операция, детально изученная военными историками, представляет собой классический пример непрямых действий. Вместо того чтобы атаковать сильно укрепленный порт со стороны моря, где его защищали османские батареи и британский флот не мог оказать поддержку без нарушения международных соглашений, Лоуренс повел арабские силы через пустыню, преодолев расстояние, которое османское командование считало непреодолимым для крупных соединений. Удар был нанесен с суши, с той стороны, откуда его никто не ждал. Падение Акабы открыло британским силам путь для наступления на Палестину и стало моментом, когда имя Лоуренса впервые прозвучало в Лондоне на самом высоком уровне.

Но именно после Акабы начался период, который в ретроспективе можно назвать поворотным в его внутренней эволюции. Успех принес ему не только славу, но и тяжелое бремя ответственности. Он был произведен в майоры, получил орден и стал получать прямые указания из Лондона, минуя промежуточные инстанции. Однако чем выше он поднимался по иерархической лестнице, тем острее становилось противоречие между тем, что он говорил арабам, и тем, что он знал о секретных договоренностях между Великобританией и Францией. Соглашение Сайкса-Пико, заключенное еще в 1916 году, предусматривало раздел арабских провинций Османской империи на зоны влияния, что прямо противоречило обещаниям независимости, которые британцы давали шерифу Хусейну. Лоуренс знал об этом соглашении, вероятно, с момента его заключения, но в первые годы войны он мог убеждать себя в том, что после победы условия могут быть пересмотрены.

К концу 1917 года, после того как он лично участвовал в нескольких жестоких сражениях и был свидетелем того, как арабские солдаты умирали за дело, которое, как он начинал понимать, могло быть предано, эта иллюзия рассеялась. Сохранились его письма этого периода, адресованные близким друзьям, в которых он впервые открыто выражает сомнения в справедливости того, что делает. Он пишет о чувстве стыда, о том, что чувствует себя актером, играющим роль, которая ведет к трагическому финалу. Эти письма, написанные в промежутках между боями, когда он находился в состоянии крайнего физического и нервного истощения, представляют собой документы исключительной психологической глубины. В них виден человек, который уже не может не знать правду, но еще не готов отказаться от дела, в которое вложил всего себя.

Осенью 1917 года он отправился в разведывательный рейд в район Дераа, османского железнодорожного узла на севере Трансиордании. Операция имела целью сбор информации о расположении турецких войск, но закончилась катастрофой. Лоуренс был захвачен турецким патрулем, и, хотя официальные британские источники долгое время обходили молчанием то, что произошло в те дни, его собственные позднейшие признания позволяют восстановить картину событий. Он был опознан как европеец, переодетый в арабское платье, и подвергнут жестоким истязаниям. Охранники, заподозрив в нем шпиона, наносили ему побои. Ему удалось бежать, он сумел вернуться к своим, но это событие оставило рубец, который никогда не зажил.

Исследователи, анализировавшие этот эпизод, расходятся в интерпретации его последствий, но сходятся в одном: после Дераа Лоуренс стал другим человеком. Физические раны, которые он получил, зажили, но психологическая травма, наложившаяся на все предшествующие напряжения, привела к глубокой трансформации его личности. В его поведении появились черты, которые современники описывали как одержимость: он стал еще более безрассудным в бою, он начал проявлять садистическую жестокость по отношению к пленным, что было совершенно не свойственно ему ранее, и одновременно он погружался в состояния глубокой апатии, когда не мог принимать никаких решений.

Военные операции, которые он проводил после Дераа, отличались особой жестокостью. Взятие Тафилы в январе 1918 года, когда его небольшой отряд разгромил значительно превосходящие силы противника, стало его последней крупной победой. Но в его действиях все чаще проявлялось то, что можно назвать демонстративным презрением к собственной безопасности. Он участвовал в атаках в первых рядах, брал на себя задачи, которые по военной логике должен был поручать другим, и, как отмечали его спутники, вел себя так, словно его жизнь не имела для него никакой цены. 

В это же время окончательно оформилось его отчуждение от британского командования. Он стал открыто критиковать политику Лондона, вступать в конфликты с офицерами, которые, по его мнению, не понимали реальной ситуации на месте. Он отправлял в Каир и Лондон отчеты, которые читались как обвинительные заключения против имперской политики, требуя выполнения обещаний, данных арабам. Но эти требования, при всей их страстности, были обречены на неудачу. В Париже и Лондоне уже составлялись карты послевоенного мира, и на этих картах не было места для независимой аравийской державы, которую он пытался построить.

К лету 1918 года, когда британские и арабские силы начали финальное наступление, приведшее к разгрому Османской империи, Лоуренс существовал в состоянии, которое можно определить как расщепление личности. С одной стороны, он продолжал выполнять свою роль, и делал это блестяще — его вклад в координацию арабских и британских действий во время наступления генерала Алленби был признан даже теми, кто к нему относился с неприязнью. С другой стороны, внутри него уже шла работа разрушения, которая вскоре приведет к тому, что после войны он предпримет отчаянные, почти безумные попытки спасти то, что еще можно было спасти от арабских надежд, а затем, когда эти попытки провалятся, исчезнет из публичного пространства, чтобы начать долгий, мучительный процесс расплаты за свою роль в событиях, которые он не мог контролировать, но от которых не мог отказаться.

Глава третья

Окончание Великой войны не принесло Лоуренсу облегчения. Напротив, с последними выстрелами наступила та фаза, которая оказалась для него мучительнее любого сражения. Он отправился в Париж в составе британской делегации на мирную конференцию в январе 1919 года, формально числясь переводчиком и советником по восточным вопросам, но в действительности прибыл туда с единственной целью: добиться выполнения обещаний, данных арабам. Это была миссия, обреченная на провал с самого начала, и он, обладавший аналитическим умом, не мог этого не понимать. Однако понимание не освобождало его от необходимости действовать, от чувства личной ответственности перед людьми, которые шли за ним в пустыне, веря его словам.

Парижская конференция стала для него местом систематического разрушения всех иллюзий. В коридорах отелей, где вершились судьбы послевоенного мира, доминировали представители держав-победительниц, для которых арабские обещания были не более чем тактическими уступками военного времени. Французский премьер Клемансо настаивал на реализации соглашения Сайкса-Пико, видя в Сирии исконную сферу французского влияния. Ллойд Джордж, хотя и относился к Лоуренсу с определенной симпатией, не собирался жертвовать британскими интересами в Месопотамии и Палестине ради арабской независимости. Президент Вильсон, чьи идеи о самоопределении народов казались Лоуренсу последней надеждой, быстро обнаружил, что его принципы разбиваются о реальную политику европейских союзников.

В этой атмосфере Лоуренс вел непрерывную, изнурительную борьбу. Он составлял меморандумы, встречался с делегатами, пытался объяснить сложность ближневосточной ситуации людям, которые видели в арабских землях лишь ресурсы и стратегические позиции. Он убедил Фейсала приехать в Париж и лично представлять арабское дело, надеясь, что присутствие человека, возглавлявшего восстание, произведет впечатление на европейских лидеров. Фейсал, облаченный в роскошные одежды, появлялся на приемах и заседаниях, вызывая восхищение светского общества, но это восхищение не трансформировалось в политические уступки. Европейские лидеры видели в нем экзотическую фигуру, достойную уважения, но не готовы были менять свои имперские планы ради его народа.

Итоги конференции, зафиксированные в серии договоров и мандатных соглашений, стали для Лоуренса личной катастрофой. Сирия отошла под французское управление. Месопотамия и Палестина стали британскими мандатными территориями. Аравийский полуостров, где правили сыновья шерифа Хусейна, остался независимым лишь номинально, будучи разделенным на враждующие княжества, которые Лондон мог контролировать через систему субсидий и альянсов. Все, ради чего он сражался, все обещания, которые он давал, оказались аннулированы подписями людей, никогда не видевших пустыни и не слышавших выстрелов в Вади-эль-Арабе. Он воспринял это как личное предательство, хотя формально его вины в происшедшем не было. Именно в эти месяцы Парижа произошло окончательное, необратимое расщепление его отношения к собственной стране и собственной роли.

Он покинул конференцию в состоянии, близком к нервному срыву. Вернувшись в Англию, он отказался от всех наград и почестей, которые ему предлагали. Орден «За выдающиеся заслуги», врученный ему за Акабу, он вернул с кратким письмом, мотивируя отказ тем, что не может принять награду, зная о невыполненных обязательствах перед арабами. Это был не просто жест, рассчитанный на публичный эффект, но акт внутреннего очищения, попытка отрезать от себя ту часть биографии, которая стала невыносимой. Однако избавиться от собственного прошлого таким способом было невозможно. Слава, которую он приобрел во время войны, к этому времени приняла масштабы, которых он не желал и которых опасался. Американский журналист Лоуэлл Томас, выпустивший в 1919 году лекционный тур с кинохроникой и фотографиями под названием «С Лоуренсом в Аравии», превратил его в живую легенду, в образ романтического героя, который существовал независимо от реального человека, носившего это имя.

Для Лоуренса, чья психика уже была травмирована войной, унижением в Дераа и предательством в Париже, эта публичная мифологизация стала дополнительным источником страдания. Он оказался в положении человека, которого публика отказывалась воспринимать иначе, как в героическом ореоле, в то время как сам он испытывал к своему военному прошлому только стыд и отвращение. Его письма этого периода полны выражений, которые можно интерпретировать как классические симптомы посттравматического стрессового расстройства: повторяющиеся кошмары, вспышки неконтролируемой ярости, периоды полной эмоциональной анестезии, когда он не мог испытывать никаких чувств по отношению к окружающим.

Он предпринял попытку укрыться от этого давления, поступив в 1922 году в Королевские военно-воздушные силы под вымышленным именем — Джон Хьюм Росс. Это решение, которое современникам казалось актом безумия — человек с его положением, его заслугами, его мировой известностью добровольно шел в рядовые, чтобы начать жизнь заново, — было на самом деле продуманным шагом человека, искавшего спасения в анонимности и дисциплине. Ему нужно было место, где его не знали бы как Лоуренса Аравийского, где он мог бы подчиняться приказам, а не отдавать их, где физический труд и строгая субординация могли бы заглушить голоса прошлого.

Однако и здесь его настигла неотвратимость собственной легенды. Когда журналисты разоблачили его, последовал скандал, и он был уволен из авиации. Но он не оставил попыток. В 1923 году он снова поступил на службу, на этот раз в танковые части, под именем Томас Эдвард Шоу — фамилию он взял в память о Бернарде Шоу, с которым состоял в переписке и который стал одним из немногих людей, понимавших его внутреннюю драму. В 1925 году он добился перевода обратно в военно-воздушные силы, где служил рядовым в различных частях в Англии и Индии вплоть до 1935 года, когда окончательно уволился. Этот десятилетний период, который биографы часто называют годами затворничества, был временем непрерывной, изнурительной работы над собой и над текстом, который должен был стать его единственным оправданием.

Речь шла о «Семи столпах мудрости» — книге, которую он начал писать еще в 1919 году и которая стала для него одновременно исповедью, анализом и попыткой терапевтического освобождения от пережитого. Первый вариант рукописи был утерян на лондонском вокзале в 1919 году — событие, которое он пережил как новую травму, заставившую его заново восстанавливать текст по памяти. Книга создавалась в мучительном процессе, продолжавшемся годы. Он писал ее урывками, в перерывах между службой, в казармах и съемных комнатах, перерабатывая каждую главу десятки раз. Это были не просто военные мемуары; это был документ исключительной литературной силы, в котором он пытался осмыслить природу собственного героизма, расплату за него и ту грань, где доблесть переходит в одержимость, а служение делу — в предательство самого себя.

Он не хотел публиковать эту книгу в коммерческом смысле. Для него она была личным документом, который он намеревался издать ограниченным тиражом среди тех, кто, как он полагал, мог его понять. В 1926 году вышло подписное издание «Семи столпов», роскошный том, иллюстрированный его собственными рисунками, выпущенный тиражом в двести экземпляров, которые он распространил среди друзей, сослуживцев и тех, кто помогал ему в работе. Эта книга, доступная лишь узкому кругу, стала событием в литературном мире. Ее читали как выдающийся образец английской прозы, сравнивали с эпосом, но сам автор смотрел на нее иначе. Для него это был не литературный триумф, а завершение цикла, попытка зафиксировать истину о том, что случилось, прежде чем время сотрет детали.

Однако и эта попытка остаться в тени не удалась. Слава, от которой он бежал, настигала его в каждом новом обличье. Сокращенная версия «Семи столпов», выпущенная в 1927 году под названием «Восстание в пустыне», стала бестселлером и принесла ему не только деньги, которых он не искал, но и новый виток публичного внимания. Его снова преследовали журналисты, его прошлое снова становилось предметом спекуляций, его лицо — которое он так старался скрыть, сменив имя и форму — снова появлялось на страницах газет. Это постоянное давление вынудило его к окончательному, почти полному уходу из публичной жизни. Он служил в отдаленных гарнизонах, в Индии, на базах Королевских военно-воздушных сил в Плимуте и Бриджуотере, избегая любого контакта с внешним миром, который мог бы напомнить о его прежней идентичности.

Служба в авиации в эти годы давала ему то, что он искал: четкую структуру дня, физическую нагрузку, подчинение, которое освобождало от необходимости принимать решения. Он занимался технической работой, связанной с обслуживанием гидросамолетов, и находил в этом успокоение. Его сослуживцы, не знавшие о его прошлом или знавшие, но соблюдавшие негласное соглашение о молчании, описывали его как замкнутого, вежливого человека с утомленным лицом, который держался особняком, но исправно выполнял свои обязанности. Лишь немногие знали, что этот рядовой Шоу, чистивший самолеты в доках Плимута, был автором одной из самых значительных книг о войне, написанных на английском языке.

В эти годы он продолжал вести обширную переписку с теми, кто оставался его духовными собеседниками. В этих письмах, опубликованных уже после его смерти, раскрывается внутренняя жизнь человека, который так и не смог примириться с самим собой. Он пишет о постоянном чувстве самозванства, о том, что не заслуживает того уважения, которое ему оказывают, о том, что подлинный Лоуренс — это не герой, а человек, совершивший непростительные ошибки и заплативший за них слишком дорогую цену. Эти письма содержат многократные, почти навязчивые возвращения к эпизоду в Дераа, который он анализирует с разных сторон, пытаясь понять, было ли это случайным стечением обстоятельств или неким символическим возмездием за его собственную двойную игру, которую можно расценить как нечистоплотность.

В 1935 году, в возрасте сорока шести лет, он окончательно оставил военную службу. Он поселился в небольшом коттедже в Дорсете, в деревне Клаудс-Хилл, надеясь наконец обрести покой, который так долго искал. Дом, скромный и уединенный, был приобретен на средства, вырученные от продажи книг, и он обустраивал его с той же тщательностью, с какой когда-то планировал военные операции. Он завел мотоцикл — увлечение, которое разделял со многими военными летчиками того времени, — и проводил время, путешествуя по окрестным дорогам. Эти поездки, как отмечали те, кто видел его тогда, были не просто передвижением, но своего рода ритуалом: он мчался с высокой скоростью, словно проверяя пределы собственной выносливости, словно в скорости искал то же освобождение от мыслей, которое прежде давала ему война.

В мае 1935 года, через два месяца после выхода дешевого издания «Семи столпов», сделавшего его книгу доступной широкой публике, он выехал на своем мотоцикле Brough Superior по проселочной дороге близ своего дома. Обстоятельства того дня остались не до конца проясненными. Он ехал по узкой дороге, когда внезапно появились два мальчика на велосипедах; чтобы избежать столкновения, он резко изменил траекторию, потерял управление и врезался в придорожный брус. Смертельная травма головы была мгновенной, или почти мгновенной. Он умер в госпитале шесть дней спустя, не приходя в сознание.

Его смерть вызвала волну публичных проявлений скорби, масштабы которой были сопоставимы с национальным трауром. Но для тех, кто знал его историю изнутри, эта смерть на пустынной дороге, вдали от пустыни, которую он сделал своим именем, была не случайной. Она завершала траекторию, начавшуюся десятилетиями ранее в оксфордской библиотеке, прошедшую через археологические раскопки, партизанские рейды, дипломатические предательства и многолетнее добровольное заточение в рядах авиации. Человек, который всю жизнь искал формы контроля — над своей биографией, над своей репутацией, над своим внутренним миром, — в последний момент утратил контроль самым фатальным образом.

Исследования, произведенные его биографами в последующие десятилетия, позволяют утверждать, что героизм и травма были для него не двумя разными состояниями, а двумя сторонами одного процесса. Его героизм в Аравии был невозможен без той предварительной формовки, которую он получил в детстве, когда научился превращать стыд в достижение, а уязвимость — в гипертрофированную волю. Но та же самая психологическая структура, позволившая ему совершить то, чего не смогли бы совершить другие, сделала его неспособным интегрировать этот опыт в нормальную жизнь после войны. Он остался в ловушке между двумя идентичностями — британским офицером и арабским вождем, героем легенды и человеком, предавшим тех, кого вел, — и не нашел способа выйти из этой ловушки.

Его архив, письма и рукописи, хранящиеся в Оксфорде и Лондоне, продолжают привлекать исследователей, каждый из которых пытается по-своему разрешить загадку человека, который был одновременно больше и меньше своей легенды. Но сам он еще при жизни дал ответ на этот вопрос на последних страницах своей книги, где писал о том, что надежда, ради которой он сражался, не была реализована, и что единственное, что осталось, — это память о тех, кто верил и погиб. Эти строки, написанные с холодной точностью человека, который давно уже оплакал все, что можно было оплакать, остаются последним словом человека, который превратил свою жизнь в документ, а свою смерть — в многоточие, которое исследователи заполняют уже почти столетие.

Дом на краю бездны

Глава первая: Дом 

В сумерках, что были гуще и тяжелее любых иных сумерек, виденных им прежде, Теофраст Штайнхоф впервые увидел этот дом. Небо над пустошью приобрело оттенок застарелого кровоподтека, иссиня-чёрный у горизонта и болезненно-лиловый в вышине, а на фоне этого неба, на самом краю скалистого обрыва, который уступами срывался в невидимое отсюда море, высился мрачный прямоугольник — приземистый, почти кубический, сложенный из гигантских каменных блоков, поросших лишайником цвета запёкшейся ржавчины. Штайнхоф остановил двуколку и долго смотрел на это жуткое строение, чувствуя, как холод, поднимающийся от земли, просачивается сквозь подошвы сапог и ползёт вверх по костям, словно некий медлительный, но неотвратимый паразит.

В этом доме ему предстояло провести ночь. Так распорядился его кузен, ныне покойный, в чьём завещании, составленном в припадке того странного безумия, что предшествовало его исчезновению в водах гавани, значилось категорическое требование: единственному оставшемуся в живых наследнику надлежит лично прибыть в усадьбу на скалах и провести в ней время от заката до рассвета, в противном случае всё состояние отойдёт в пользу какого-то туманного общества, чьё название в документе было вымарано и вписано заново незнакомым, угловатым почерком, от одного взгляда на который у поверенного начиналась мигрень. Штайнхоф счёл это условие вздорной причудой, но состояние было велико, а его собственные дела пребывали в том отчаянном расстройстве, когда человек хватается даже за соломинку, протянутую ему из могилы.

Дом не был стар — или, вернее, его возраст не поддавался определению теми мерами, какими привык измерять время человек. Камни, из которых он был сложен, казались извлечёнными из таких глубин земной коры, куда ещё не проникал человеческий взор; они были черны и массивны, испещрены прожилками, складывавшимися в узоры, что при беглом взгляде напоминали письмена, а при попытке вглядеться оказывались всего лишь хаотическими трещинами. Крыша, плоская и едва наклонённая к морю, была покрыта свинцовыми листами, потемневшими до цвета оружейной стали. Окон насчитывалось ровно четыре — по одному на каждой стене, — и все они были наглухо закрыты ставнями из того же чёрного камня, так что дом глядел на мир слепым, но отчего-то пристальным взором, как череп, лишённый глаз, но сохранивший способность видеть.

Штайнхоф подстегнул лошадь, и двуколка, подпрыгивая на камнях, покатилась к дому. Дорога, едва намеченная, вилась между валунами, поросшими мёртвым вереском, чьи стебли ломались с сухим хрустом, напоминавшим пересыпание мелких костей. Море внизу дышало тяжело и мерно, как дышит во сне больное, огромное животное; его вздохи долетали до утёса вместе с солёными брызгами, оседавшими на губах горькой плёнкой. Запах был сложный, многослойный — йод, гниющие водоросли и нечто иное, сладковатое и тошнотворное, словно где-то под водой медленно разлагалось нечто, чему лучше бы вовсе не существовать.

У самого порога Штайнхоф спешился и привязал лошадь к железному кольцу, вбитому в стену. Кольцо было велико, рассчитано на цепь куда более массивную, чем та, что сейчас крепила к нему повод, и поверхность его была покрыта чешуйками ржавчины, которая, если присмотреться, отливала зеленоватой медянкой — оттенком, какого никогда не даёт обычное железо, ржавеющее под солнцем и дождём. Штайнхоф отметил это краем сознания, той его частью, что продолжала фиксировать окружающее независимо от воли, в то время как основное его внимание было поглощено дверью.

Дверь была металлическая, сплошная, без ручки и замочной скважины — лишь узкая, с волос толщиной, прорезь на уровне груди, из которой тянуло сквозняком, ледяным и несущим в себе всё тот же сладковатый запах. Штайнхоф достал из кармана ключ, присланный ему поверенным вместе с завещанием, — длинный, из зеленовато-серого металла, с бородкой, украшенной зубцами, нанесёнными словно бы без всякой системы, но так, что при взгляде на них в уме возникал смутный, тревожный ритм. Ключ вошёл в прорезь с тихим, всасывающим звуком, и дверь отворилась беззвучно, несмотря на свою очевидную чудовищную тяжесть, — отворилась, как отворяются двери в снах, где вес и инерция не имеют власти.

Внутри было темно, но не той тьмой, к какой привык Штайнхоф, — не отсутствием света, а его отрицанием, активной чернотой, что, казалось, давила на глазные яблоки изнутри черепа. Штайнхоф зажёг фонарь, который захватил с собой, и медный огонёк задрожал, как испуганный светлячок, едва разгоняя мрак на расстояние вытянутой руки. Пол под ногами был из того же чёрного камня, гладко отшлифованного, но хранившего следы каких-то углублений, ритмичных и правильных, уходящих к центру зала, где тьма сгущалась в почти осязаемое облако. Штайнхоф двинулся вперёд, ступая осторожно, и эхо его шагов возвращалось к нему от стен с задержкой, превосходившей расчётную для помещения такого размера, — словно стены находились много дальше, чем это предполагала внешняя геометрия дома.

Зал был пуст, если не считать одной-единственной вещи: в центре его, там, где тьма была гуще всего, высился постамент из грубо отёсанного камня, а на нём — книга. Штайнхоф подошёл ближе, подняв фонарь, и увидел, что книга велика, обтянута кожей, почерневшей от времени или от чего-то иного, и скреплена металлическими застёжками, на которых играл маслянистый блеск. Обложка была испещрена знаками, выдавленными глубоко, так что кожа в этих местах казалась приникающей к некоей полости внутри переплёта, — знаками, не принадлежавшими ни одному из известных Штайнхофу алфавитов, но вызывавшими чувство, будто он уже видел их когда-то давно, в забытых снах, на границе бодрствования и кошмара. Он не стал открывать книгу; его удержало нечто большее, чем рассудочное опасение, — удержал инстинкт, древний и почти атрофировавшийся у человека Нового времени, инстинкт, запрещающий трогать предметы, несущие на себе печать запредельного.

Штайнхоф отступил от постамента и принялся методично обходить зал по периметру, как он привык делать во всех незнакомых помещениях, — привычка, выработанная годами службы в колониальной полиции, где неосторожность стоила жизни многим. Стены, насколько доставал свет фонаря, были покрыты барельефами. Штайнхоф поднёс фонарь ближе, и то, что он увидел, заставило его дыхание прерваться на долгий, мучительный миг. Барельефы изображали нечто, не имевшее названия в человеческих языках. Фигуры — если их можно было назвать фигурами — представляли собою конгломераты конечностей, щупалец, глаз и ртов, сплавленных воедино в комбинациях, оскорбительных для любого представления о биологической целесообразности. Они тянулись вверх, к чему-то, что находилось за верхним краем барельефа, — тянулись с выражением такой экстатической тоски, такой предельной, последней мольбы, что у Штайнхофа закружилась голова. Но хуже всего были не сами чудовища, а то пространство позади них, которое барельеф изображал в виде концентрических окружностей, уходящих в глубину камня, — пространство, названное впоследствии Штайнхофом «зияющим оком». Око это было пустым и одновременно наполненным абсолютной, враждебной осмысленностью; оно глядело с барельефа и одновременно из-за него, из такой дали, что любые попытки измерить её расстоянием были обречены на провал.

Штайнхоф отшатнулся и уронил фонарь. Стекло треснуло, пламя заметалось, отбрасывая на барельефы скачущие тени, и на мгновение — на одно тошнотворное, застывшее вне времени мгновение — ему показалось, что фигуры на стенах пришли в движение. Не физическое, нет, — скорее, сдвинулись их тени, на долю секунды опередив или отстав от света, и в этом расхождении проступило нечто, чего Штайнхоф не смог бы описать даже под угрозой смерти. Он поднял фонарь, поправил фитиль дрожащими пальцами и решил более не смотреть на стены.

Он вытащил из-за пояса револьвер и взвёл курок. Тяжесть оружия в руке вернула ему часть присутствия духа, но лишь малую часть. Рассудок его, привыкший к дисциплине и порядку, пытался найти объяснение происходящему, перебирая варианты: гипноз, наркотические испарения, подстроенная мистификация. Но инстинкт, тот самый древний инстинкт, твердил ему, что всё гораздо проще и гораздо, неизмеримо страшнее: дом на скалах был не убежищем и не ловушкой, а границей. Пограничным постом между миром, где действуют привычные законы — тяготение, горение, распад, — и миром, где этих законов нет и никогда не было. И граница эта становилась всё тоньше...

Подтверждение пришло почти сразу. Откуда-то снизу, из-под каменных плит пола, донёсся звук — низкий, вибрирующий гул, который Штайнхоф ощутил не ушами, а всем телом, вибрацией в костях черепа и в заполненных жидкостью полостях лица. Гул нарастал, модулируя, и в его модуляциях начали проступать ритмы, слишком сложные, чтобы быть случайными, и слишком чуждые, чтобы быть музыкой. Звук поднимался, заполнял зал, и вместе с ним росло ощущение давления — не на тело, а на сознание, словно некая колоссальная масса, не имеющая физического воплощения, медленно вдавливалась в ту область бытия, где пребывала душа Теофраста Штайнхофа.

Он попятился к двери, не сводя взгляда с центра зала, где мрак над постаментом начал сгущаться, приобретая почти видимые очертания. Это не было галлюцинацией, вызванной страхом и усталостью, — Штайнхоф знал признаки галлюцинаций и умел отличать их от реальности. То, что формировалось в воздухе над книгой, было реальным в самом страшном смысле этого слова — реальным настолько, что реальность самого Штайнхофа, его тела, его памяти, его личности казалась по сравнению с этим эфемерной, как отражение в мыльном пузыре. Очертания были расплывчаты, но в них угадывалась структура — многослойная, многомерная, разворачивающаяся сразу в нескольких направлениях, часть из которых не совпадала с осями привычного пространства. Штайнхоф увидел то, что увидел, и рассудок его пошатнулся, но устоял — устоял благодаря той спасительной ограниченности, что не позволяет человеческому восприятию вместить в себя Иное во всей его полноте.

Сущность, проступавшая сквозь ткань реальности, была бездной. Не обитателем бездны, не её порождением — она была самой бездной, принявшей подобие формы, но сохранившей всю свою неизмеримую, невместимую суть. Штайнхоф ощутил, что смотрит в глубину, уходящую за пределы звёзд, — в глубину, где нет ни верха, ни низа, ни времени, ни смерти, а есть лишь вечное, неутолимое внимание, обращённое на крошечную точку пространства, в которой стоял сейчас человек по имени Теофраст Штайнхоф. Внимание это было тяжёлым, как толща океана над головой ныряльщика; оно вдавливало колени в пол, гнуло спину, вытесняло воздух из лёгких. Штайнхоф рухнул на пол, выронив револьвер, который звякнул о камень и отлетел во тьму. Фонарь погас, но тьма больше не была полной — сгусток над постаментом испускал свечение, лишённое цвета, спектра, источника, свещение, бывшее не светом, а зримым отсутствием тьмы.

И тогда Штайнхоф услышал голос... Он не звучал в воздухе — он звучал внутри, в той камере сознания, куда не доходят звуки внешнего мира. Голос был лишён тембра, интонации, высоты, но каждое его слово впечатывалось в мысль, как клеймо в живую плоть: «Ты пришёл. Ты стоишь на пороге. Ты ещё не переступил, но уже заглянул. Заглянувший не может отвести взгляд. Заглянувший уже принадлежит бездне. Тебе решать, когда ты примешь это, — сейчас или позже, в муках или в покорности. Но принять придётся. Так было всегда. Так будет всегда».

Штайнхоф закричал. Крик его, сорванный и хриплый, заметался под сводами зала, умножаемый эхом, и в этом эхе ему почудились ноты насмешливого сочувствия, словно сам камень, из которого был сложен дом, обладал способностью к злорадству. Он пополз к двери, царапая ногти о стыки плит, не в силах подняться на ноги, потому что давление бездны всё ещё держало его, как держит удав свою жертву, не лишая жизни, но лишая воли. Каждый дюйм давался ему ценой неимоверного усилия, но он полз, ведомый тем остатком рассудка, что ещё теплился в нём, как последний уголёк в залитом водой костре. Позади него сгусток тьмы менялся, пульсировал, выбрасывал во все стороны протуберанцы абсолютного мрака, которые, коснувшись стен, оставляли на барельефах мерцающие следы, и следы эти складывались в те же знаки, что покрывали обложку книги.

Дверь была всё так же открыта. Штайнхоф дотянулся до порога, перевалился через него и рухнул на землю снаружи, хватая ртом воздух, пропитанный солью и йодом, но живой, земной, настоящий. Море внизу ревело, небо на востоке начинало сереть, предвещая рассвет, и холодный ветер трепал его волосы. Условие завещания было выполнено: он провёл в доме время от заката до рассвета. Он выжил. Он был свободен...

Штайнхоф поднялся на ноги, шатаясь, и обернулся к дому. Дверь по-прежнему зияла чёрным проёмом, и из этого проёма тянуло всё тем же сладковато-гнилостным запахом. Он смотрел на дом, а дом — он чувствовал это каждой клеткой своего измученного тела — смотрел на него. Слепые окна, закрытые каменными ставнями, были полны той же бездонной, осмысленной тьмы, что и око на барельефе. Отвернуться было почти физически больно, словно незримая рука держала его за подбородок, не позволяя отвести взгляд. Но он отвернулся — рывком, преодолевая сопротивление, закричав от боли, — и пошёл к двуколке. Лошадь, дрожавшая всем телом, шарахнулась от него, но позволила взять поводья. Штайнхоф забрался в двуколку, щёлкнул вожжами, и повозка покатила прочь от дома, прочь от обрыва, по дороге, убегавшей вглубь пустоши, в сторону далёких огней города. Он не оборачивался.

Но когда он добрался до города и снял номер в гостинице, когда запер дверь на ключ и задёрнул шторы, когда сел на кровать и попытался привести мысли в порядок, — он услышал внутри, в той камере сознания, куда не проникают звуки внешнего мира, тихий, мерный, бесконечно терпеливый шёпот. Шёпот бездны, которая отныне поселилась в нём и ждала своего часа. Он зажал уши ладонями, но это не помогло. Он долго лежал так, слушая, как внутри него, в глубинах его существа, медленно, ритмично, неотвратимо бьётся чужое сердце, отсчитывая время до того часа, когда он должен будет вернуться — на край, к дому, к книге, к зияющему оку, распахнутому в бездну, взирающую на него из бесконечности.

Глава вторая: Голос

Возвращение Теофраста Штайнхофа в мир живых было лишь видимостью. Он ходил по улицам, говорил с поверенным, подписывал бумаги, вступал во владение унаследованным состоянием — и всё это время внутри него, в той потаённой полости души, о существовании которой он прежде не подозревал, медленно разгоралось чужое присутствие. Не мысль, не чувство — скорее, некий добавочный орган восприятия, которого не было прежде и который теперь настойчиво требовал внимания. Он ощущал его физически — как слабое, но непрестанное давление где-то за грудиной, чуть левее сердца, там, где, согласно старинным анатомическим атласам, не должно было находиться ничего, кроме соединительной ткани и лимфатических узлов.

Первые дни после возвращения Штайнхоф провёл, запершись в номере гостиницы. Он не спал — точнее, не решался уснуть, потому что каждый раз, когда веки его смыкались и сознание начинало погружаться в ту зыбкую полосу между бодрствованием и сном, шёпот внутри становился громче, отчётливее, и в нём начинали проступать слова. Слова были на языке, которого Штайнхоф не знал и не мог знать, — языке, состоявшем из последовательностей звуков, невозможных для человеческой гортани, из щелчков и гортанных вибраций, из пауз, заполненных инфразвуком, заставлявшим вибрировать барабанные перепонки. Но самое страшное заключалось в том, что он понимал их. Не разумом — разум его, натренированный годами логического анализа, беспомощно скользил по этим звукосочетаниям, не находя в них знакомых корней, — а чем-то иным, более глубоким, более древним, тем, что спало в нём от рождения и теперь пробудилось, как пробуждается неистовая злоба в человеке, заражённом бешенством.

Слова говорили о бездне. Не о той бездне, о которой толкуют поэты и богословы, — метафоре отчаяния или греха, — а о Бездне как о месте, вернее, о состоянии бытия, предшествовавшем возникновению всего сущего и ожидающем его неизбежного конца. Бездна, как объяснял шёпот, не была пустотой. Она была заполнена — заполнена до краёв, до предела, до удушающей, невыносимой тесноты — но заполнена тем, что не имело формы, массы, протяжённости, тем, что человеческий язык мог обозначить лишь отрицаниями: не-свет, не-материя, не-время. И в этом кипящем океане не-существования обитали сущности, которые шёпот именовал Стражами Порога — хотя слово «Стражи» было лишь бледным, искажённым эхом того понятия, которое вибрировало в сознании Штайнхофа, когда шёпот произносил это Имя.

На четвёртый день он покинул гостиницу. Сделал он это не потому, что почувствовал себя лучше, — напротив, давление за грудиной усилилось, а шёпот приобрёл постоянный, неумолчный характер, подобный звону в ушах, который со временем перестаёшь замечать, но который никуда не исчезает. Он вышел потому, что неподвижность стала невыносимой. Ему казалось, что в четырёх стенах, в замкнутом пространстве номера, присутствие внутри него резонирует, усиливается, отражаясь от стен, и единственным спасением было движение — быстрое, целеустремлённое движение сквозь мир внешний, который, как он надеялся, мог заглушить мир внутренний...

Он отправился в библиотеку — ту самую, которую его покойный кузен собрал за десятилетия своих изысканий и которая теперь, согласно завещанию, перешла в его распоряжение. Библиотека помещалась в старом доме кузена, в тихом квартале, где деревья смыкали кроны над мостовой, создавая зелёный сумрак даже в полдень. Дом был запущен, пылен, пропитан запахом старой бумаги и увядших цветов. Штайнхоф вошёл в него с чувством, похожим на то, какое испытывает матрос, ступающий на борт корабля, на котором ему предстоит плыть в неведомые воды: впереди была надежда на знание, но знание это, как он уже начинал догадываться, не имело ничего общего с человеческим.

Библиотека занимала весь второй этаж — длинную анфиладу комнат, уставленных стеллажами от пола до потолка. Книг были тысячи: старинные фолианты в кожаных переплётах, современные брошюры, рукописные тетради, пачки писем, перевязанных выцветшими лентами, атласы звёздного неба, испещрённые пометками на полях. Взгляд Штайнхофа почти сразу привлекла одна секция — в дальней комнате, у забранного решёткой окна, выходившего на задний двор. Там, на полках из почерневшего дуба, стояли книги, чьи корешки были лишены названий, но украшены символами, которые Штайнхоф узнал мгновенно — острый, болезненный укол узнавания пронзил его грудь. Это были те же знаки, что покрывали обложку книги на постаменте в доме на скалах. Те же, что проступали на барельефах. Те же, что теперь иногда вспыхивали перед его внутренним взором, когда шёпот становился особенно громким.

Он снял с полки первый попавшийся том. Книга была тяжёлой, переплёт — из кожи, выделанной столь тонко, что она казалась почти прозрачной, а под ней угадывался рельеф — выпуклые линии, складывавшиеся в узоры. Штайнхоф открыл её, и запах, поднявшийся от страниц, заставил его вздрогнуть — сладковатый, тошнотворный, тот самый, каким тянуло из прорези в двери дома на скалах. Страницы были заполнены текстом — мелким, убористым, написанным от руки. Чернила, выцветшие от времени, имели бурый оттенок, и Штайнхоф невольно подумал о составе этих чернил — мысль, которую он немедленно подавил, потому что она вела в такие области, где рассудок начинал распадаться, не выдерживая нечеловеческой парадоксальности пониманий, агрессивно захватывающих всё внимание без остатка.

Читал он долго, до глубокой ночи. Лампа под зелёным абажуром отбрасывала круг света на стол, за пределами которого тьма казалась живой и ждущей. Прочитанное ложилось на душу слоем ледяного инея. Автор манускрипта — имени его Штайнхоф не нашёл, но по косвенным признакам понял, что это был человек, живший не менее трёх столетий назад, — описывал космологию столь чуждую, столь оскорбительную для любого человеческого представления о порядке вещей, что у Штайнхофа несколько раз возникало желание захлопнуть книгу и бросить её в камин. Но он продолжал читать, ведомый той же неодолимой силой, что заставляет человека смотреть на раздавленную змею, на открытую рану, на лицо покойника — силой, замешанной на ужасе и странном, постыдном любопытстве.

Согласно манускрипту, мир, воспринимаемый человеком, был лишь плёнкой, тончайшей мембраной, натянутой над бездной, как кожа на поверхности молока. Мембрана эта не была прочной; она колебалась, истончалась, а в некоторых местах — таких, как скалы, где стоял дом кузена, — истончалась настолько, что сквозь неё начинали просачиваться эманации того, что лежало внизу. Сущности, обитавшие в бездне, не были злыми или добрыми; они были абсолютно, беспредельно чуждыми. Они не испытывали к человеку ни ненависти, ни любви — лишь то безличное, холодное любопытство, с каким человек рассматривает инфузорию в капле воды, прежде чем капля высохнет на предметном стекле. Но внимание их было губительным. Оно проникало в душу, как радиация в живую ткань, и запускало в ней процессы необратимого изменения — мутации не тела, но духа.

Штайнхоф читал о том, что существуют люди, обладающие врождённой чувствительностью к эманациям бездны, — те, кого манускрипт называл «сосудами» или «вратами». Они могли не подозревать о своей природе до тех пор, пока не соприкасались с одним из аномальных мест; после соприкосновения в них пробуждалось нечто, дремавшее в крови и передававшееся по наследству из поколения в поколение, — искра бездны, крошечный фрагмент запредельной сущности, имплантированный в человеческий род в незапамятные времена. Штайнхоф подумал о своём кузене, исчезнувшем в водах гавани. Он подумал о себе — о странных снах, мучивших его в детстве, о необъяснимых приступах тоски, охватывавших его в сумерках, о чувстве, преследовавшем его всю жизнь, — чувстве, что он чужой в этом мире, что его настоящий дом находится где-то в другом месте. В месте, о котором он теперь знал больше, чем хотел бы знать...

На следующий день он вернулся в библиотеку и продолжил изыскания. Он нашёл письма кузена — толстую пачку, перевязанную чёрной лентой, спрятанную в ящике стола, запертом на ключ. Ключ он отыскал в кармане пальто кузена, которое всё ещё висело на вешалке в прихожей, — никто не позаботился убрать его после смерти хозяина. Письма были адресованы разным людям — некоторые из адресатов носили имена, которые Штайнхоф встречал в газетных некрологах, другие были ему незнакомы. Содержание писем было однотипным: кузен убеждал, уговаривал, заклинал. Он писал о необходимости «запечатать врата». Он упоминал некие «камни основания», разбросанные по всему миру, — места, где мембрана была особенно тонка. Дом на скалах был одним из них, и, судя по письмам, самым опасным.

Но были и другие письма, — те, которые кузен не отправил, — неоконченные, обрывающиеся на полуслове, исчёрканные. В них голос кузена менялся. Убеждённость уступала место сомнению, сомнение — страху, страх — отчаянию. Кузен писал о том, что его попытки запечатать врата провалились. Что он совершил ошибку, непоправимую ошибку: он не просто не смог закрыть проход — он привлёк внимание того, что находилось по ту сторону. И теперь это внимание было устремлено на него, как луч прожектора, и он чувствовал его постоянно, днём и ночью, во сне и наяву. Последнее письмо обрывалось на фразе: «Я больше не могу различать свои мысли и их мысли. Мысли бездны — это как…». Далее следовали три слова на том самом языке, который шёптал теперь Штайнхофу изнутри его собственного сознания.

Штайнхоф отложил письма и долго сидел неподвижно, глядя в забранное решёткой окно. На улице сгущались сумерки — те самые сумерки, что были гуще и тяжелее любых иных. Давление за грудиной усилилось, и шёпот, прежде бывший лишь невнятным бормотанием, вдруг прорезался — отчётливо, как голос диктора в радиоприёмнике, когда помехи внезапно исчезают.

«Ты прочитал. Ты знаешь. Ты — врата. Ты всегда был вратами, как и тот, кто был до тебя. Ты думаешь, что пришёл в тот дом по своей воле, движимый жадностью и необходимостью. Но это мы привели тебя. Мы вели тебя всю твою жизнь. Каждый твой шаг, каждый твой выбор, каждая твоя потеря — всё это вело тебя к порогу. Ты переступил его в ту ночь, и теперь ты наш, хотя ты ещё сопротивляешься.

Ты ищешь ответы в книгах. Ты найдёшь их, но они не помогут тебе. Знание не спасает. Знание — это яд, который мы вводим в вас медленно, чтобы вы привыкли к вкусу. Когда ты узнаешь всё, что хотел узнать, ты поймёшь, что знание и есть приятие. Ты поймёшь, что единственный выход — это вход. Ты вернёшься к дому. Ты откроешь книгу. Ты прочтёшь слова, которые мы написали для тебя прежде, чем была создана ваша Земля. И тогда ты станешь нами. Или мы станем тобой. Разницы нет».

Штайнхоф вскочил, опрокинув стул. Лампа покачнулась, и тени в комнате пришли в движение — бешеное, хаотичное, словно стая летучих мышей, потревоженных в пещере. Ему показалось, что в углах комнаты, там, куда не достигал свет, сгущается та самая активная чернота, которую он видел в доме на скалах. Что она выползает из щелей между половицами, стекает по стенам, собирается в лужи, которые затем начинают подниматься вверх, против всех законов физики, формируя колонны абсолютного мрака. Он схватил со стола тяжёлое пресс-папье — бронзовую сову с распростёртыми крыльями — и швырнул его в ближайшую тень. Пресс-папье пролетело сквозь черноту, не встретив сопротивления, и ударилось о стену, оставив в штукатурке глубокую выбоину. Тень колыхнулась, но не рассеялась.

Штайнхоф бежал из библиотеки, из дома кузена — бежал, как бежит человек, за которым гонится нечто, чему нет названия в его языке. Он бежал по ночным улицам, под фонарями, горевшими тускло и неровно, словно само пламя боялось тьмы, окружавшей его. Он бежал до тех пор, пока ноги не отказались нести его дальше, после чего упал на скамейку в каком-то сквере и долго сидел, хватая ртом ледяной воздух и чувствуя, как бешено колотится сердце — его собственное сердце, пока ещё его. Но шёпот не умолкал. Он звучал теперь непрерывно, как прибой, и в этом шёпоте, в его ритмических модуляциях, Штайнхоф начал различать нечто новое — оттенок удовлетворения. Словно бездна была довольна им. Словно он делал именно то, чего она от него ожидала.

Он поднялся и побрёл в гостиницу. В номере он запер дверь, задёрнул шторы, зажёг все лампы, какие были, — четыре штуки, — и сел в кресло, положив на колени револьвер. С холодным, рациональным расчётом он думал, что если умрёт, то шёпот прекратится, врата закроются. Но внутренний голос — его собственный, пока ещё его — ответил на это устало и горько: «Ты правда в это веришь? Ты правда думаешь, что смерть тела может остановить то, что не принадлежит материи? Твой кузен умер. Помогло ли это ему?..»

Штайнхоф закрыл глаза рукой. Шёпот внутри стал громче, яснее, торжествующее. Он говорил о море. О том, что море под скалами глубоко — глубже, чем думают люди, неизмеримо глубже, потому что дно его не каменное, а иное, и в этом ином дне есть расщелина, уходящая в такие глубины, где давление превращает материю в нечто, не имеющее названия. Шёпот говорил о том, что в этой расщелине обитают те, кто ждал его — ждал всегда, с того самого момента, как первая амёба разделилась в первородном океане, дав начало линии, которая через миллиарды лет привела к рождению Теофраста Штайнхофа. Вся эволюция, весь долгий путь от одноклеточных до человека разумного был лишь подготовкой, лишь созданием достаточно сложного сосуда, способного вместить искру бездны. И теперь, когда сосуд был готов, когда искра разгорелась в полную силу, оставалось лишь одно: вернуться.

Он сопротивлялся ещё три дня. Три дня он метался по городу, пытаясь найти священника, врача, кого угодно, кто мог бы изгнать то, что поселилось в нём. Священник, с ужасом выслушав его сбивчивый рассказ, осенил себя крестным знамением и посоветовал обратиться в лечебницу для душевнобольных. Врач прописал порошки и посоветовал избегать переутомления. Никто не мог помочь... И шёпот говорил с нечеловеческим злорадством: «Они не знают. Они не могут знать. Только ты знаешь. Только ты слышишь. Ты отмечен. Ты наш. Всегда был, ещё до рождения, до начала самой реальности. Хотя что такое реальность?». И смех, невыразимый, жуткий...

На исходе третьего дня, когда солнце опустилось за горизонт и небо приобрело оттенок застарелого кровоподтёка, Штайнхоф сел в двуколку и направил лошадь к дороге, ведущей на пустошь. Он больше не мог бороться. Он даже не был уверен, хочет ли он бороться. Шёпот стал частью его — такой же неотъемлемой, как дыхание, как сердцебиение. Тишина, которая наступила бы, если бы шёпот умолк, пугала его теперь больше, чем сам шёпот.

Дорога на пустошь была пуста. Вереск, мёртвый и ломкий, хрустел под колёсами. Ветер гнал над землёй клочья тумана, который на глазах густел, превращаясь в белёсую, непроглядную стену. Море внизу ревело — громче, чем в прошлый раз, и в его реве Штайнхофу слышались ритмы, те самые, что проступали в модуляциях шёпота: ритмы, слишком сложные, чтобы быть случайными, и слишком чуждые, чтобы быть музыкой. Он правил лошадью, не глядя на дорогу, — он знал путь. Он чувствовал его. Дом на скалах звал его, и зов этот был сильнее голода, сильнее жажды, сильнее инстинкта самосохранения.

Когда двуколка выехала на последний подъём и в разрыве тумана показался чёрный силуэт — приземистый, кубический, слепой, — Штайнхоф почувствовал то, чего не ожидал почувствовать. Облегчение. Глубокое, тёмное, постыдное облегчение, похожее на то, какое испытывает человек, возвращающийся домой после долгого и мучительного путешествия. Потому что дом на скалах и был его домом. Всегда был. Просто он не знал этого.

Дверь была открыта. Она ждала его — та самая металлическая дверь, которая в прошлый раз отворилась беззвучно и без усилий. Теперь она зияла, как разверстая пасть, и из неё тянуло всё тем же сладковатым, тошнотворным запахом. Штайнхоф спрыгнул с двуколки, не привязывая лошадь, — он знал, что она никуда не уйдёт, потому что и она, и он, и всё сущее были теперь во власти бездны. Он сделал шаг к порогу. Потом другой. Потом третий.

На пороге он остановился и обернулся... Позади него простиралась пустошь, затянутая туманом, и далеко, у самого горизонта, угадывалось слабое зарево — огни города, в котором он прожил больше двадцати лет и который теперь казался ему сном, смутным и бледнеющим с каждой секундой. Он посмотрел на небо. В разрыве облаков блеснула звезда — холодная, равнодушная, далёкая. Он подумал о том, что звёзды — тоже бездны, только разбавленные расстоянием. Что космос — это океан небытия, в котором островки материи плывут, как щепки, обречённые рано или поздно затонуть.

Потом он переступил порог. Тьма сомкнулась за его спиной, как смыкается вода над головой утопленника. И в этой тьме, в самом центре зала, там, где на каменном постаменте лежала книга, начало разгораться свечение — лишённое цвета, спектра, источника, зримое отсутствие тьмы. Сущность ждала его. Она ждала всегда. И шёпот, звучавший теперь уже не внутри, а снаружи, заполнявший собою весь объём зала, произнёс слова, которые Штайнхоф уже знал — знал с самого рождения: «Ты вернулся. Ты принял. Теперь осталось последнее. Открой книгу. Прочти. И станешь нами. И мы станем тобой. И бездна взглянет на мир твоими глазами».

Глава третья: Слово

Теофраст Штайнхоф стоял перед постаментом, и тьма вокруг него дышала — не метафорически, а самым буквальным образом: воздух в зале ритмично сжимался и расширялся, словно лёгкие некоего исполинского существа, распростёртого под каменным полом. Свечение над книгой, бывшее не светом, а зримым отсутствием тьмы, пульсировало в такт этому дыханию, и в его пульсациях мерещилась та же чудовищная, нечеловеческая размеренность, что и в шёпоте, заполнявшем его череп изнутри. Шёпот теперь звучал не только внутри; он просачивался в зал сквозь стены, сквозь пол, сквозь камень и свинец, и каждый его слог отдавался вибрацией в костях, в зубах, в заполненных студенистой влагой глазных яблоках. Весь дом был резонатором, настроенным на частоту бездны, и Штайнхоф, находясь в его сердце, ощущал себя струной, натянутой до предела, готовой вот-вот лопнуть.

Книга больше не лежала неподвижно. Её страницы — толстые, пергаментные, потемневшие от времени до цвета запёкшейся крови — медленно шевелились, переворачиваемые незримыми пальцами, и каждая открывавшаяся страница добавляла к свечению новую ноту, новый оттенок абсолютной черноты, вспыхивавшей, как антисвет, перед которым самый глубокий мрак казался бы серым и блёклым. Знаки на обложке, выдавленные в коже, теперь горели — тихим, холодным багрянцем, и Штайнхоф, взглянув на них, увидел, что они складываются в слова на том языке, который он теперь понимал без усилий, как понимал биение собственного сердца. Слова гласили: «Открой — и будешь. Прочти — и станешь. Произнеси — и завершится».

Повинуясь приказу, который исходил одновременно извне и изнутри, так что он не мог бы сказать, где заканчивается его воля и начинается воля бездны, Штайнхоф протянул руки к книге. Пальцы его коснулись переплёта, и прикосновение это было подобно электрическому разряду — не тому, что бьёт и отбрасывает, а тому, что пронизывает каждую клетку, заставляя её вибрировать в резонансе с источником. Кожа переплёта была холодна, как лёд, но под этим холодом ощущалось движение — медленное, червеобразное, словно в толще материала, под внешней мембраной, что-то извивалось, нетерпеливо ожидая освобождения. Он отстегнул застёжки — они поддались легко, — и раскрыл книгу на первой странице...

Текст, представший его глазам, не был написан чернилами в обычном смысле. Строки, начертанные на пергаменте, состояли из того же багряного свечения, что и знаки на обложке, но, присмотревшись, Штайнхоф понял, что это не начертание поверх материала, а скорее — истончение самой ткани страницы, микроскопические прорехи, сквозь которые просачивался свет бездны. Символы были живыми. Они двигались, переливались, складывались в слова, которые немедленно отзывались в сознании Штайнхофа эхом, и эхо это было наполнено значением — значением столь плотным, столь концентрированным, что от каждого прочитанного слова его рассудок прогибался, как мост под тяжестью перегруженного состава. Он не читал — он впитывал, и процесс этот был не обучением, а приятием, не усвоением знания, а его инкарнацией.

Первые строки говорили о Начале — не о начале мира, каким его знают люди, а о том, что предшествовало всякому началу. О бездне, которая была всегда, потому что само понятие «всегда» было лишь одной из её эманаций, выброшенной в бытие, как искра из костра. Бездна не знала времени, потому что время было её творением, отходом, пеной на поверхности её беспредельности. Она не знала пространства, потому что пространство было лишь растяжением её сути, истончением, позволившим возникнуть раздельности и множественности. Она не знала бытия, потому что само бытие было лишь рябью на океане небытия — рябью, которой суждено рано или поздно сгладиться, раствориться, исчезнуть, как исчезает круги на воде.

Далее речь шла о тех, кто обитает в бездне. Шёпот называл их многими именами, но ни одно из этих имён не было подлинным, потому что подлинное имя сущностей бездны не могло быть произнесено ни на одном языке, созданном материей. В человеческом сознании они отражались как архетипы ужаса — бесформенные, многоликие, многоглазые, но эти образы были лишь рябью на поверхности восприятия, попыткой ограниченного разума вместить безграничное в привычные рамки. Штайнхоф, читая, видел их — не глазами, а тем новым органом восприятия, что вырос в нём за эти дни. Видел, как они роятся в пустоте, которую люди называют космосом, — не внутри него, а сквозь него, как если бы звёзды и планеты были лишь прозрачными стёклышками в калейдоскопе, за которыми кишела подлинная реальность. Видел, как они просачиваются сквозь истончённые места мембраны, — через сны безумцев, через отражения в чёрных зеркалах, через слова, произнесённые шёпотом в пустых комнатах, через кровь отмеченных, носящих в себе крупицу бездны.

Страницы переворачивались, и боль, которую Штайнхоф испытывал при чтении каждого нового слова, усиливалась. Боль была странная — не физическая, хотя тело его реагировало на неё судорогами, скручивавшими мышцы узлами. Она исходила из самого ядра его существа, из того места, где пребывало его «я», — и это «я» под напором прочитанного начинало трескаться, как скорлупа яйца под клювом птенца. Что-то внутри него умирало — то, что он прежде считал собою: его воспоминания, его страхи, его привязанности, его имя. Всё это отслаивалось, опадало, как струпья с заживающей раны, и под ними обнажалось нечто иное — гладкое, тёмное, блестящее, как обсидиан. Нечто, бывшее им всегда, но скрытое под слоями человеческого, наросшими за годы жизни среди людей.

Он перевернул страницу и наткнулся на слова, обращённые непосредственно к нему лично — к Теофрасту Штайнхофу, названному по этому имени, которое было дано ему при крещении и которое теперь, будучи написанным языком бездны, показалось ему чужим, как бирка на багаже, давно утерянном и забытом. Текст говорил о линии его рода — длинной, извилистой цепочке, тянувшейся от первого носителя искры, жившего в те времена, когда материки ещё не приняли нынешних очертаний, через поколения и поколения, через войны, переселения, страшные века, и всё это — каждое звено — было рассчитано, направлено, предопределено. Бездна играла в долгую игру, переставляя людей, как фигуры на доске, и все они — его предки, его кузен, он сам — были лишь ходами в этой партии, приближавшими финал. Финал, которым должен был стать он. Он — врата. Он — слово, которое произнесёт бездна в мир.

И тогда Штайнхоф начал читать вслух. Он не хотел этого; его губы разомкнулись против его воли, язык задвигался, гортань исторгла первые слоги, и голос, зазвучавший в зале, был не его голосом. Вернее, он принадлежал ему, но лишь в той мере, в какой труба принадлежит воздуху, проходящему сквозь неё. Звуки, слетавшие с его губ, были теми самыми, что он слышал во сне и наяву все эти дни, — щелчки, гортанные вибрации, инфразвуковые модуляции, — и теперь они обретали физическую силу. Стены зала завибрировали. Пыль, веками лежавшая на барельефах, взметнулась в воздух, и в её клубах проступили очертания тех фигур, что были изображены на камне, — но теперь они не стояли на месте, а тянулись к центру зала, к постаменту, к человеку, читающему Книгу.

С каждым произнесённым словом давление в зале росло. Воздух становился плотным, вязким, как патока; каждый вдох давался с усилием, и в лёгкие попадало нечто большее, чем воздух, — некая субстанция, холодная и одновременно жгучая, которая, попадая в кровь, растекалась по телу ледяным пламенем. Штайнхоф чувствовал, как она достигает конечностей, как проникает в кости, в костный мозг, в самую сердцевину его физического естества, и как это естество начинает меняться под её воздействием. Кожа его потемнела, приобретая оттенок того свинца, что покрывал крышу дома; поры расширились, и из них начало сочиться нечто, похожее на испарину, но мерцающее в пульсирующем свете бездны багряными искрами. Ногти на его пальцах, впившихся в края книги, начали удлиняться, загибаться, становиться полупрозрачными, обнажая под собою не плоть, а всё ту же активную черноту, заполнявшую теперь его тело, как вода заполняет губку.

Но страшнее телесных изменений были изменения сознания. Штайнхоф, продолжая читать — он не мог остановиться, слова текли сквозь него, как вода сквозь прорванную плотину, — ощущал, как его восприятие расширяется, выходит за пределы черепной коробки, за пределы зала, за пределы дома. Он видел пустошь, затянутую туманом. Видел город, спящий в долине, с его редкими огнями, казавшимися теперь такими же блёклыми и нереальными, как отражения в мыльной плёнке. Видел море, вздымавшее валы у подножия скал, и дно морское, уходившее вниз, вниз, вниз — в ту самую расщелину, о которой говорил шёпот, и дальше, сквозь расщелину, в недра планеты, где камень становился пластичным, а затем и вовсе терял свойства материи, переходя в ту область, где не действовали законы физики, а царили законы бездны. Там, в этой раскалённой, но лишённой света полости, кишели сущности, ждавшие его. Они поднимались. Они приближались. Они уже касались его своими щупальцами-не-щупальцами, своими органами-не-органами, и прикосновения эти были одновременно омерзительны и мучительно, невыразимо сладостны.

Чтение приближалось к концу. Страницы, которых, казалось, было не более нескольких десятков, всё не кончались; книга разворачивалась перед ним, как сама вечность, и каждая новая страница содержала слова, более страшные и более откровенные, чем предыдущая. Теперь в тексте не было даже подобия повествования; это была прямая речь бездны, обращённая к нему — её новорождённому сыну и одновременно её новому телу. Бездна говорила ему о том, что случится, когда он дочитает последнее слово. Мембрана, отделяющая мир людей от запредельного, лопнет — не везде, но в этой точке, на этом утёсе, в этом доме, воздвигнутом в незапамятные времена как раз для этой цели. Щель, которая откроется, будет невелика — не больше, чем зрачок в сравнении с глазом, — но через неё в мир хлынет то, чему нет места в мире, и этого будет достаточно. Этого всегда бывало достаточно. Каждое открытие врат изменяло реальность — незаметно для тех, кто не умеет видеть, но необратимо. Бездна не завоёвывала; она просачивалась. Она не разрушала; она замещала. И каждый из тех, через кого она входила, становился её частью — её органом, её конечностью, её голосом.

Штайнхоф — то, что ещё оставалось от Теофраста Штайнхофа в этой разрушающейся оболочке, — попытался замолчать. Он сжал челюсти с такой силой, что зубы хрустнули, и осколки эмали смешались с кровью и той багряной субстанцией, что сочилась сквозь его десны. Но рот его продолжал открываться и закрываться, повинуясь не его воле, а ритму бездны, и слова продолжали выходить — уже почти беззвучно, потому что голосовые связки были разорваны напряжением, но сила их от этого не уменьшалась. Теперь слова писались прямо в воздухе зала, вспыхивая на мгновение багряными сполохами и тут же впитываясь в стены, пол, потолок, в камни, из которых был сложен дом, в свинцовую крышу, в скалу под фундаментом, в море, омывавшее скалу, в облака, сгущавшиеся над морем.

И наступил момент, когда осталось последнее слово... Штайнхоф увидел его — одну-единственную руну, пылавшую на развороте книги, как чёрное солнце. Он знал это слово. Он знал его всегда — с той минуты, как первая искра бездны вошла в кровь его далёкого предка, оно ждало его в конце пути, как ждёт путника дверь его дома. Это было Имя — не имя бездны и не имя сущностей, но то Слово, которым бездна вызвала себя из небытия в бытие, когда пожелала сотворить время и пространство. Произнести его означало завершить круг. Означало стать бездной, которая произносит себя. Означало растворить грань между творцом и творением, между сосудом и содержанием, между человеком и запредельным.

Он произнёс его.

Звук, раздавшийся в зале, не был громким — он был абсолютным. Он поглотил все прочие звуки: шёпот, дыхание дома, рёв моря за стенами, биение сердца самого Штайнхофа. На одно бесконечно малое и бесконечно долгое мгновение воцарилась тишина — не отсутствие шума, а его отрицание, такое же активное и всепоглощающее, как та тьма, что заменила собою свет в доме на скалах. А затем эта тишина лопнула, и сквозь неё хлынуло Оно.

Штайнхоф увидел бездну — теперь не краешком восприятия, не через замочную скважину истончённой мембраны, а прямо, непосредственно, всей полнотой того, чем он стал. Увидел её бесконечность — не пустую, а кишащую, как гнилое мясо кишит личинками мух, только вместо личинок были сущности, каждая из которых вмещала в себя больше бытия, чем вся человеческая вселенная. Увидел её центр, который был везде и нигде, — точку, где сходились все линии, все вероятности, все реальности, и откуда они расходились вновь, как щупальца гигантского спрута, охватывающего мироздание. Увидел тех, кого шёпот называл Стражами, — они вовсе не стерегли бездну от внешнего мира, они, напротив, стерегли внешний мир от бездны, и теперь, когда врата открылись, они отступали, давая дорогу тому, чему должны были препятствовать, ибо их служба была конечна, а бездна — бесконечна...

И в этот момент, на самом пороге полного слияния, на той тонкой, как лезвие бритвы, грани, где ещё теплился осколок человеческого сознания Теофраста Штайнхофа, он понял. Понял весь ужас того, что произошло, — не того, что он потерял, а того, что он навлёк. Он увидел будущее — не картинами, а знанием, таким же точным и неопровержимым, как знание математической формулы. Увидел, как щель, открытая им, будет расширяться — медленно, незаметно, но неумолимо, год за годом, десятилетие за десятилетием, пока не охватит весь мир. Увидел, как одержимость будет распространяться среди людей. Увидел, как искра безумия будет разгораться всё ярче с каждым поколением. Увидел и последние дни — когда мембрана лопнет окончательно и бездна втянет в себя остатки реальности, как человек втягивает устрицу с раковины, чтобы переварить её в своём чреве.

И самым страшным в этом знании было то, что он, Теофраст Штайнхоф, больше не испытывал по этому поводу ни страха, ни сожаления. Человеческая часть его ещё цеплялась за эти чувства, как цепляется за опору сорвавшийся в пропасть, но та часть, что уже стала бездной, взирала на грядущее с холодным, спокойным, бесконечно терпеливым удовлетворением. Бездна не торопилась. Ей некуда было торопиться. Она существовала вне времени, и конец мира был для неё таким же моментом, как и его начало, — и то и другое она видела одновременно, из точки, где все времена сливались в одно вечное сейчас.

Тело, стоявшее перед постаментом, больше не было телом Штайнхофа в сколько-нибудь осмысленном значении. Оно выросло — конечности его удлинились и приобрели дополнительные суставы, торс раздался, а из плеч и спины начали прорастать новые отростки, слепо шарящие в воздухе, как щупальца морской анемоны. Кожа полностью сошла, обнажив под собою не мышцы и кости, а ту самую активную черноту, которая теперь была его истинной плотью, — черноту, в глубине которой вспыхивали и гасли багряные искры, складывавшиеся в те же символы, что покрывали страницы книги. Глаза — или то, что когда-то было глазами, — обратились внутрь, в бездну, и теперь глядели на мир оттуда, из запределья, сквозь прореху в мембране, которая когда-то была человеком по имени Теофраст Штайнхоф. Рот всё ещё двигался, но звуков больше не было — лишь тихая вибрация, заставлявшая воздух в зале сворачиваться в причудливые узоры.

Сущности, поднявшиеся из расщелины под морем, вошли в зал — не сквозь дверь, а сквозь саму материю стен, для которых их пребывание в пространстве было не более чем рябью. Они окружили фигуру, стоявшую у постамента, — своё новорождённое дитя и своё новое вместилище, — и начали с ним сливаться, входить в него, как входят в дом после долгого отсутствия. И с каждым таким слиянием фигура менялась, становилась всё менее человеческой, всё более соответствующей образу, отчеканенному на барельефах зала, — тому образу, что был древнее самой Земли и который теперь обрёл плоть, чтобы ходить по миру и смотреть на него глазами, бывшими когда-то глазами человека.

Но в самой сердцевине этого чудовищного конгломерата, в крошечной точке, сравнимой разве что с последней искрой догорающего костра, ещё теплилось нечто, бывшее когда-то Теофрастом Штайнхофом. Не сознание в полном смысле — скорее, память о сознании, эхо мысли, застывшее в вечном, неизбывном ужасе. Эта искра видела всё, что видело теперь существо, в которое она была заключена. Она видела бездну изнутри, без фильтров, без ограничений — видела её такой, какая она есть, и знание это было бесконечной, неутолимой мукой, не имевшей ни конца, ни перерыва, ни надежды на избавление. Потому что бездна не отпускает тех, кто стал ею. Потому что вечность — это не дар и не проклятие, а просто способ существования, и тот, кто приобщился к нему, уже не может перестать быть. И Теофраст Штайнхоф, вернее, то, что от него осталось, будет существовать всегда — в центре бездны, глядя на мир, не в силах ни отвести взгляд, ни закрыть глаз, ни хотя бы утешиться безумием, потому что безумие — это тоже форма бытия, а здесь, в сердце запредельного, не было места даже для него.

Свечение над книгой погасло. Книга захлопнулась, и звук этот был подобен удару колокола. Дом замер, прекратив своё дыхание; стены его перестали вибрировать, барельефы застыли, и тьма в зале из активной, живой сделалась обычной, почти уютной тьмой подземелья, лишённого света. На постаменте, там, где только что лежала книга, теперь не было ничего, кроме горстки праха — всё, что осталось от страниц, веками хранивших запретное знание. За окнами, всё ещё закрытыми каменными ставнями, занимался рассвет — серый, мутный, неразличимый почти.

А то, что стояло в центре зала, медленно, неуклюже, словно ещё не привыкнув к законам материального мира, развернулось и двинулось к двери. Оно вышло на порог — и остановилось, вглядываясь в пустошь, затянутую остатками ночного тумана. Море внизу утихло и будто бы ждало. Где-то далеко, за горизонтом, вставало солнце — маленькое, бледное, потерянное в равнодушной бесконечности неба, — и лучи его, коснувшись фигуры на пороге, не отразились, но поглотились ею, исчезли в активной черноте, как исчезает всё, что соприкасается с бездной.

Оно стояло и смотрело на мир — новый мир, принадлежавший ему по праву рождения, — и в глубине его, в крошечной точке, заточённой в сердцевине кошмара, эхо, бывшее когда-то Теофрастом Штайнхофом, беззвучно кричало. Кричало и будет кричать вечно, потому что вечность — это и есть тот крик, который никто не услышит и который никогда не кончится.