У порога Бездны

Глава I. Субстанция Апейрона

Имя его было Венделин Кестрель, и он обладал тем особенным складом ума, который граничит с гениальностью ровно настолько, насколько и с безумием. В кругах, где вращались люди науки, его знали как химика-экспериментатора исключительной одарённости, но подлинная его страсть, ревностно оберегаемая от посторонних глаз, лежала далеко за пределами общепринятых дисциплин. Он принадлежал к тайному обществу «Запределье» — группе лиц, одержимых исследованием запредельного, трансцендентного, того, что скрывается за тонкой мембраной видимого мира.

Я, чьё имя не имеет значения для этой хроники, был в ту пору его ассистентом, имея некоторые представления о тех безднах, куда Кестрель погружал свой пытливый разум. Медик по образованию, я оказался свидетелем события, которое и поныне заставляет меня просыпаться в холодном поту, вглядываясь в темноту спальни с безотчётным, животным страхом.

В тот вечер я прибыл в лабораторию Кестреля по его настоятельной просьбе. Лаборатория располагалась в подвальном помещении старого особняка на окраине города — месте, где сама тишина казалась пропитанной многолетними испарениями химических реактивов и невысказанных мыслей.

Помещение освещалось единственной электрической лампой, подвешенной над массивным дубовым столом, заваленным ретортами, перегонными кубами и стеклянными сосудами причудливых форм. В углах комнаты сгущался непроницаемый мрак, который, как мне показалось, дышал — медленно, тягуче, словно живое существо, притаившееся в засаде.

Кестрель встретил меня с лихорадочным блеском в глазах. Его обычно бледное лицо горело нездоровым румянцем, а длинные нервные пальцы беспрестанно перебирали склянки, расставленные на столе с почти ритуальной аккуратностью.

— Вы пришли, — произнёс он вместо приветствия, и в его голосе мне почудилась странная, почти торжествующая интонация. — Хорошо. Вы должны засвидетельствовать то, что произойдёт. Я наконец завершил синтез.

Он указал на крошечную фарфоровую чашечку, в которой покоилось одно-единственное зерно — серовато-белое, матовое, размером не более булавочной головки. В нём не было ничего примечательного, и всё же мой взгляд, прикованный к этой песчинке, испытывал странное, почти гипнотическое отталкивание, словно сама материя, из которой состояло зерно, была чужда этому миру.

— Субстанция готова, — прошептал Кестрель с благоговением, граничащим с экстазом. — Это не просто химическое соединение, мой друг. Это ключ. Ключ к вибрациям, лежащим за пределами зримого спектра. Ключ к самому Апейрону...

Мне стало нехорошо и я был вынужден присесть. О да, я знал о теориях, которыми он бредил последние несколько лет. Кестрель утверждал, что свет есть не более чем вибрация Апейрона — той первозданной среды, что пронизывает всё сущее и служит мостом между мирами. Сильная эмоция, утверждал он, способна нарушать эту вибрацию, создавая вокруг живого существа зону преломлённого, искажённого света — тьму, рождающуюся из страдания. А значит, рассуждал он, если химическим путём возбудить в человеческом теле состояние, имитирующее предельную агонию, то вибрации этой агонии, многократно усиленные, смогут разорвать саму ткань реальности, позволив заглянуть за её пределы.

— Согласно моим расчётам, ровно через двадцать минут начнётся основная фаза, — произнёс он, продемонстрировав предплечье, на котором проступали вздувшиеся вены, пульсирующие в неестественном ритме. — Следите за хронометром. Записывайте всё. Всё, что увидите. Всё, что услышите. Всё, что... почувствуете.

Я извлёк блокнот и часы, находясь в полуобморочном состоянии. Стрелки показывали девять часов тридцать семь минут вечера. Я записал, каждой молекулой своей сущности ощущая, что вот-вот начнётся какой-то немыслимый кошмар...

Прошло пять минут. Дыхание Кестреля заметно участилось. Тридцать семь вдохов в минуту. Затем сорок три. Затем пятьдесят один. Пульс, который я измерил по его просьбе, зашкаливал за сто пятьдесят ударов — сердце билось с такой силой, что удары были видны сквозь ткань рубашки на его груди.

— Оно начинает действовать, — выдохнул он. — Вы чувствуете? Чувствуете, как воздух становится плотнее??

Я не чувствовал ничего, кроме нарастающего нечеловеческого ужаса. Однако, бросив взгляд на лампу, я заметил нечто странное: её свет сделался словно бы тусклым, словно между мной и источником освещения появилась невидимая пелена — не туман и не дым, а некое колебание самого пространства, искажающее прямолинейный ход световых волн.

— Пока ещё ничего, — ответил я, не в силах скрыть дрожь в голосе.

Кестрель усмехнулся — страшной, спазматической усмешкой, в которой не было и тени веселья.

— Подождите, — прохрипел он. — Это только начало...

Прошло ещё несколько минут. Цифры на моём блокноте продолжали расти. Пульс — сто девяносто два. Дыхание — шестьдесят одно в минуту. Кожа Кестреля приобрела мертвенный синевато-бледный оттенок, какой бывает у утопленников, пролежавших в воде несколько дней, а на лбу выступили крупные капли пота — холодного, липкого пота, свидетельствующего о том, что его тело борется с невыносимым напряжением.

Именно тогда я впервые заметил перемену в освещении.

Свет лампы задрожал. Не замерцал, как это бывает при перебоях с электричеством, но именно задрожал — волнообразно, прерывисто, словно пробиваясь сквозь толщу мутной воды. Комната начала погружаться в странный синеватый сумрак, который не имел ничего общего с обычным наступлением темноты. Это была тьма особого свойства — активная, насыщенная, почти осязаемая. Она не была простым отсутствием света; она казалась субстанцией, вытесняющей свет, словно масло, вытесняющее воду.

Кестрель внезапно завопил, будто от невыносимого ужаса, накатившего на него.

Я вздрогнул. 

— Что? — спросил я вне себя.

То, что произошло затем, я не знаю, как описать... Комната содрогнулась — не в физическом, а в каком-то ином, более фундаментальном смысле. Мне показалось, что стены заколебались, хотя я не видел их движения. Пол ушёл из-под ног, хотя я не сдвинулся с места. Сама реальность сделалась зыбкой, текучей, ненадёжной, как сон, граничащий с пробуждением.

А затем наступила абсолютная тьма. Не та тьма, что наступает, когда гаснет лампа. Нет. Это была тьма космическая, первозданная, безвидная. Тьма, существовавшая до создания света, до рождения звёзд, до появления самого понятия «зрение». Она навалилась на меня всей своей чудовищной массой, вытесняя не только свет, но и само представление о том, что свет когда-либо существовал.

Я слышал своё дыхание — оно сделалось хриплым, судорожным. Я слышал биение собственного сердца — оно колотилось где-то в горле, грозя проломить гортань. И сквозь эту какофонию ужаса я слышал дыхание Кестреля где-то впереди, во мраке, который, казалось, простирался теперь на бесконечные мили.

— Видите? — проговорил он, и голос его, искажённый пространством, звучал так, словно доносился с другого конца вселенной. — Вот оно… Порог…

Я хотел ответить, но не мог. Мой язык прилип к нёбу, а голосовые связки отказывались повиноваться. Ибо в этой абсолютной, сверхъестественной черноте я начал различать нечто, чему нет и не может быть названия.

Тьма перестала быть пустой. Она наполнилась формами. Это... не были тела в обычном понимании. Это не были даже тени или силуэты. Нет, это были скорее разрывы в самой тьме — области, где чернота становилась иной, более глубокой, более древней, более сознательной. Они двигались на периферии моего восприятия — медленно, текуче, с нечеловеческой грацией, свойственной существам, для которых время и пространство являются не более чем условностями. Я не видел их глаз, но чувствовал их взгляды — тяжёлые, голодные, выжидающие. Они знали о моём присутствии. Они знали обо мне всё — каждую мысль, каждый страх, каждый потаённый грех. И они ждали. Они ждали, когда порог истончится настолько, чтобы они могли переступить его. Они ждали, когда Кестрель своим безумным экспериментом распахнёт врата, которые человечеству следовало бы оставить закрытыми навеки.

И в самой сердцевине этой бездны, за пределами всех этих форм, за пределами самой идеи формы, я ощутил присутствие. Нечто колоссальное. Нечто неописуемое. Нечто, по сравнению с чем все прочие сущности казались лишь тенями, отбрасываемыми на стену пещеры. Оно не двигалось, потому что движение было чуждо его природе. Оно не мыслило, потому что мысль была слишком примитивным процессом для его бытия. Оно просто существовало — существовало всегда, от начала времён, в сердце каждой чёрной дыры, в каждой частице межзвёздной пустоты, в каждом атоме изначального хаоса. Оно было самим отсутствием, осознавшим себя, и его осознание было невыносимо для человеческого рассудка. Оно заметило нас — и в этом замечании не было ни гнева, ни любопытства, ни даже равнодушия. Было лишь бесконечное, безмерное, абсолютное отчуждение. Мы были для него не более чем случайной флуктуацией — вибрацией, нарушившей покой вечной ночи. И вибрацию эту следовало погасить.

Кестрель снова завопил, как будто узрел или понял что-то совершенно сокрушительное. 

Тьма сгустилась ещё сильнее, хотя, казалось бы, дальше было некуда. Формы приблизились. Присутствие расширилось. И в этот момент, на кратчайшую долю секунды, лампа вспыхнула вновь — не своим обычным светом, но мертвенным, синеватым, фосфоресцирующим сиянием, которое выхватило из мрака лицо Кестреля, искажённое невыразимой мукой, и нечто позади него — нечто огромное, бесформенное, колышущееся, что нависало над ним, обволакивая его со всех сторон, словно кокон из живой, дышащей черноты. Вспышка длилась одно мгновение. Затем лампа погасла окончательно — не перегорела, не выключилась, а именно погасла, как гаснет сама жизнь. И мы остались во тьме наедине с тем, что пришло...

Я потерял сознание. Не знаю, было ли это милосердием моего рассудка, попытавшегося защитить себя от невыносимого, или же вмешательством тех сил, что решили пока не забирать меня. Очнувшись, я обнаружил себя лежащим на холодном каменном полу лаборатории. За окнами занимался серый, безрадостный рассвет. Лампа не горела, и я не сделал ни единой попытки зажечь её вновь.

Кестрель лежал на полу в нескольких шагах от меня. Он был мёртв. Глаза его, широко раскрытые, остекленевшие, смотрели в потолок — но зрачки были не чёрными, как положено зрачкам трупа, а молочно-белыми, словно выжженными изнутри неким нестерпимым сиянием, а губы его скривились в гримасе, которую ни один физиолог не осмелился бы назвать улыбкой...

Глава II. Наследие Тьмы

В течение трёх последующих дней я находился в состоянии, которое затрудняюсь определить точным медицинским термином. Это не был шок, описанный в учебниках, и не паралич воли, знакомый неврастеникам. Нет, моё состояние следовало бы назвать онтологическим ступором — таким помрачением сознания, при котором сама реальность начинает восприниматься как нечто факультативное, непрочное, словно декорация, за которой скрывается подлинная, невыразимо чуждая сцена. Я двигался, говорил, отвечал на вопросы — внешне оставаясь тем же человеком, каким был до той роковой ночи, — но внутри, в сокровеннейшей сердцевине моего существа, поселилось знание, неподвластное ни рассудку, ни забвению. Я видел То, Что Обитает За Пределами. И, что несравненно хуже, Оно теперь видело меня...

Особняк, в котором располагалась лаборатория Кестреля, я покинул на рассвете, повинуясь скорее инстинкту самосохранения, нежели осознанному решению. Тело моего несчастного коллеги я оставил там, где оно упало — не по чёрствости душевной, но потому, что сама мысль о прикосновении к этой оболочке, ещё недавно вмещавшей живой, пускай и заблудший разум, вызывала во мне волну такого безотчётного, леденящего ужаса, что я предпочёл прослыть преступником перед лицом закона, нежели пережить вновь прикосновение той инфернальной субстанции, которая, как я уже тогда начал подозревать, пропитала всё вокруг.

Вернувшись в свою городскую квартиру, я запер двери, зашторил окна и попытался восстановить душевное равновесие с помощью старого, испытанного средства — крепкого чёрного кофе, сваренного в медной турке. Напиток обжигал горло, но холод внутри меня не отступал. Я сидел в кресле, глядя в одну точку, и перед моим внутренним взором снова и снова прокручивалась та апокалиптическая сцена: дрожащий свет лампы, белое как мел лицо Кестреля, его искривлённый криком рот, из которого вырывались вопли агонии, и — превыше всего — та колоссальная, безликая, осознающая себя пустота, что придвинулась вплотную к мембране бытия. Чувствовал ли я её приближение теперь? О да, чувствовал! Глухим, ноющим ощущением где-то под ложечкой, той самой первобытной тревогой, что заставляет стадо антилоп сбиваться в кучу при появлении льва, ещё невидимого, ещё неслышимого, но уже несомненного. Лев был здесь. Он обходил мою квартиру кругами, пробуя когтями прочность стен.

На второй день моего добровольного затворничества свет начал отступать из комнат. Это не было простым ухудшением погоды, хотя небо за окном и впрямь набрякло свинцовыми тучами — нет, сама субстанция освещения, наполнявшая пространство, сделалась какой-то анемичной, разбавленной, словно её вытесняла невидимая, но всё более плотная среда. Я зажигал одну за другой все имевшиеся в доме лампы — электрические, керосиновые, даже восковые свечи, извлечённые из кладовки, — но их свет распространялся не далее чем на несколько дюймов от источника, а затем гас в мутной пелене, напоминавшей подводные сумерки. И тогда я впервые услышал шёпот...

Он не имел направления. Он не имел источника. Он не состоял из слов в обычном понимании, но мой разум, цепляясь за соломинку привычных категорий, переводил эти вибрации в нечто, поддающееся интерпретации. «Почему ты бросил меня?..» — пульсировало в воздухе, в стенах, в моих собственных барабанных перепонках. Вопрос, который был ответом. Обвинение, фатальный упрёк. Я зажимал уши ладонями, но шёпот проникал сквозь плоть и кость, звуча уже где-то в глубине черепной коробки, где, как принято считать, обитает душа.

На исходе третьего дня я принял решение, которое, оглядываясь назад, могу назвать самым роковым в своей жизни, хотя и единственно возможным. Я должен был вернуться в лабораторию. Не из праздного любопытства и не в надежде найти противоядие — нет, мной двигало нечто иное, некая тёмная, гипнотическая уверенность, что только там, в подвале особняка, я смогу понять смысл происходящего и, быть может, обрести хотя бы подобие защиты. Или же, напротив, то была притягательная сила самой бездны, уловившей во мне слабую, но всё же ощутимую вибрацию — ту самую вибрацию агонии, которую Кестрель сумел вызвать химическим путём, но которая теперь, по-видимому, распространялась по незримым каналам Апейрона, захватывая всё, что имело несчастье оказаться поблизости.

Ночь, когда я вторично переступил порог особняка, выдалась беззвёздной и безлунной, но эта природная тьма была лишь жалкой тенью того абсолютного мрака, что царил внутри. Дверь, которую я оставил незапертой трое суток назад, так и стояла приотворённой — ни один бродяга, ни один случайный прохожий не рискнул сунуться в этот дом, ибо от него, должно быть, исходили те же эманации запредельного ужаса, что и от моей квартиры. Я зажёг принесённый с собой масляный фонарь и начал спускаться по ступеням в подвал.

Тело Кестреля исчезло.

На том месте, где оно лежало, теперь красовалось лишь тёмное, слегка влажное пятно на каменных плитах. Исчезновение трупа могло иметь десяток рациональных объяснений: от действий сообщников Кестреля до вмешательства властей, которые, обнаружив тело, перенесли его в морг. Но я знал — знал той глубинной, интуитивной уверенностью, что пробивается сквозь все слои рассудочных построений, — что тело не было унесено человеческими руками. Это тьма забрала его... Тьма, которая теперь считала эту лабораторию своей собственностью, своим форпостом на границе миров.

С превеликой осторожностью, держа фонарь перед собой, словно щит, я приблизился к рабочему столу Кестреля. Всё здесь оставалось в точности таким, как в тот вечер: реторты, перегонные кубы, фарфоровая чашечка, в которой ещё можно было различить микроскопические следы той самой серовато-белой субстанции, и — что привлекло моё внимание прежде всего — массивный кожаный портфель, прислонённый к ножке стола и, судя по внушительной медной застёжке, хранивший бумаги покойного. Я извлёк портфель, уселся прямо на пол, ибо ноги отказывались меня держать, и приступил к изучению его содержимого.

Рукописи Кестреля представляли собой хаотическое, но исчерпывающе подробное собрание его теорий, расчётов и лабораторных журналов. Почерк, нервный и размашистый, местами переходил в почти нечитаемые каракули, свидетельствовавшие о крайнем возбуждении, в котором автор записывал свои откровения. Я читал при тусклом свете фонаря, и постепенно передо мной разворачивалась картина, превосходившая самые мрачные мои предположения.

Кестрель не был первооткрывателем той субстанции, которую он назвал «Субстанцией Апейрона». Страница за страницей он ссылался на некие древние манускрипты, на алхимические трактаты, на записи безымянных визионеров, живших за столетия до него. Все они, по его словам, имели дело с одним и тем же фундаментальным свойством реальности: Апейрон, одушевлённый вибрациями боли, способен истончаться до полного разрыва, и тогда то, что пребывает вовне, получает доступ в наш мир. Субстанция же являлась лишь катализатором, искусственно вызывающим в человеческом организме состояние, эквивалентное предсмертной агонии, — состояние, при котором душа, по выражению самого Кестреля, «начинает выскальзывать из своей физической оболочки, но, удерживаемая химическими крючьями, бьётся в пограничной зоне, создавая в Апейроне те самые разрушительные для вечной тьмы вибрации».

Но самым страшным в этих записях было даже не объяснение уже случившегося, а то, что касалось последствий. Кестрель предвидел — предвидел с ледяной ясностью математика, просчитывающего траекторию снаряда, — что после первого разрыва Порог не закроется сам собой. Он будет расширяться, медленно, но неумолимо, питаясь той энергией, которую он сам же и высвободил, и втягивая в себя всё новые и новые души, чьи вибрации случайно или намеренно войдут в резонанс с изначальной нотой ужаса. Я, присутствовавший при эксперименте, оказался первой такой душой. Моё восприятие уже было настроено на частоту бездны, и с каждым часом связь становилась прочнее.

С величайшим трудом, превозмогая дрожь в пальцах, я перевернул последнюю страницу лабораторного журнала. Там, где обычно заканчиваются научные выкладки, Кестрель начертал несколько строк, адресованных, как мне показалось, лично мне — или тому, кто найдёт его записи. Строчки эти гласили: «Если ты читаешь это, значит, со мной уже покончено. Порог открылся, и Обитатели Бездны явили свой лик. Они не разрушители, нет — они всего лишь хранители Изначальной Тьмы, той, что была до сотворения звёзд и пребудет после их угасания. Они не желают нам зла в человеческом понимании этого слова, ибо человеческое им безразлично. Они забирают то, что, по их мнению, принадлежит им по праву первородства, — всякую вибрацию, возмутившую их покой. Мой крик возмутил их. Твой страх, о читающий, уже возмущает их сейчас. Но есть одно средство — не спасения, нет, спасения не существует, — но временного укрощения разверзшейся пасти. Оно в той же самой субстанции, в её инвертированной форме. Я синтезировал и её. Ищи в сосуде из чёрного стекла, крайний справа на дальней полке. Это Контр-агент. Но знай: он не закрывает Порог. Он делает тебя частью Порога. Твое сознание, проникнув за грань, сможет на краткий миг стать заплатой на ране мироздания — заплатой, сотканной из твоей собственной души. Но цена... цена известна. Прощай и прости»...

Я отложил листок. В лаборатории воцарилась такая глухая, плотная тишина, какой я не слышал ни до, ни после. Даже шёпот, преследовавший меня трое суток, затих, сменившись выжидательным, почти торжественным безмолвием. Фонарь горел ровно, но по краям его светового круга я замечал то же движение, что и в первую ночь: сгущения тьмы, которые не были тенями предметов, ибо предметов там не было, — самостоятельные, автономные области черноты, медленно, вязко колыхавшиеся, словно водоросли в глубине океана. Они становились гуще. Они становились ближе. Они ждали моего решения.

Я поднялся и направился к дальней полке, на которую указывал Кестрель. Там, среди множества пузырьков, мензурок и банок с неразличимыми в полутьме этикетками, я безошибочно узнал нужный сосуд — чёрное стекло, матовое, словно окаменевшая нефть, с притёртой пробкой, опечатанной сургучом. Внутри, в маслянистой жидкости неопределённого цвета, плавали крошечные кристаллы, похожие на осколки обсидиана. Когда мои пальцы сомкнулись на холодной поверхности сосуда, по всему моему телу пробежала судорога — не болезненная, но необычайно сильная, словно каждая клетка моего организма издала единый беззвучный крик.

Я вернулся к столу и выставил сосуд перед собой. Решение, предстоявшее мне, было чудовищным в своей простоте. Либо я покидаю лабораторию, возвращаюсь в мир, но продолжаю служить маяком для Обитателей Бездны, притягивая их всё ближе и ближе, пока они не поглотят не только меня, но и, возможно, всё живое в радиусе многих миль. Либо я принимаю Контр-агент, и тогда моё сознание, моё «я» будет вырвано из телесной оболочки и вбито, словно клин, в саму рану между мирами. Кестрель говорил о временной заплате — но хватит ли этой временности на то, чтобы Порог закрылся окончательно? Или же я лишь отсрочу неизбежное, пожертвовав собой без всякой пользы?

Мой взгляд упал на фарфоровую чашечку со следами первой субстанции. Затем — на тёмное пятно на полу, от которого всё ещё веяло холодом и чем-то, напоминающим запах серы. А затем я закрыл глаза и мысленно обратился к той безымянной, колоссальной Тьме, что стояла теперь у порога, и спросил её — без слов, одной лишь вибрацией своей измученной души: «Почему? Почему Ты злесь? Почему Ты вообще есть?..»

И впервые за все эти дни я получил ответ — не шёпотом, не словами, а прямым вливанием смысла в моё сознание, минуя все органы чувств. Ответ был прост: «Вас никогда не было. Есть только Я. Я — Тьма Предвечная, и все вы — лишь сны Мои, которым не следовало сниться. Но раз вы приснились, то должны быть развеяны, дабы покой Мой восстановился. Так было всегда. Так будет всегда. Ты не первый, ты не последний. Но ты можешь стать частью Меня добровольно — и тогда твой сон не будет кошмаром. Стань Мною, и Я стану тобой».

Это предложение, произнесённое без слов, разверзло передо мной всю чудовищную безнадёжность моего положения. Однако в самой глубине этого отчаяния, как это ни парадоксально, зародилась искра — не надежды, но яростного, почти животного протеста. Я не мог спастись. Я не мог победить. Но я мог, по крайней мере, уйти на собственных условиях.

Трясущимися руками я сорвал сургуч с сосуда из чёрного стекла и высыпал десяток маслянистых кристаллов на ладонь. Они были холодны, как лёд, и тяжелы, как свинец. Не давая себе ни секунды на размышление, я опрокинул их в рот и проглотил, запив остатками воды из графина, стоявшего на столе. Эффект наступил мгновенно — такой стремительный, что я едва успел осознать происходящее...

Моё тело перестало быть моим. Члены налились непомерной тяжестью и одновременно — невесомостью, словно сама гравитация превратилась в переменчивую, капризную стихию. Зрение угасло, но на смену ему пришло иное восприятие — не зрение, не слух, не осязание, а их невообразимый синтез, дающий картину реальности, лежащей сразу во всех измерениях. Я видел лабораторию изнутри, снаружи и со всех мыслимых ракурсов одновременно; я видел каждую молекулу воздуха, каждую трещину в камне, каждую вибрацию Апейрона, сплетающго миры в единый пульсирующий узел. И в центре этого узла, словно чёрное солнце, сияла Тьма — не отсутствие света, а его антипод, живой, разумный, всепоглощающий. Она распахивалась передо мной, как воронка, как пасть, как бесконечно расширяющаяся гортань, и я чувствовал, что меня — то, что я привык называть «я» — неотвратимо втягивает в эту гортань.

Последним, что я увидел своим земным зрением, была стена лаборатории, на которой одна за другой проступали строки — багровые, пульсирующие, они складывались в слова: «СЕЙЧАС ТЫ ПРИШЁЛ КО МНЕ». И в этот миг мой фонарь погас окончательно, погрузив меня в те объятия, которые я поклялся бы избегать до последнего вздоха, но которые теперь были единственной моей реальностью — и вечной моей могилой...

Глава III. Апофеоз Безмолвия

То, что последовало за угасанием моего земного зрения, не может быть описано языком, созданным для обитателей трёхмерного пространства и однонаправленного времени. Я вступил в состояние, где прошлое, настоящее и будущее сплелись в единый, нерасчленимый узел, и всякая попытка перевести это переживание в последовательность слов обречена на заведомое искажение. И всё же я предприму эту попытку — не в надежде быть понятым, ибо надежды более не существует, но из последнего, почти машинального побуждения засвидетельствовать истину, прежде чем моя личность растворится в бездне без остатка.

Первое, что я осознал, была абсолютная, невообразимая тишина. Не та тишина, что наступает в звукоизолированной комнате или в глухом лесу предрассветной порой — нет, та тишина, которую я прежде знал, всегда содержала в себе хотя бы звук собственного дыхания, биения сердца, шёпот крови в капиллярах. Здесь же не было ни малейшего следа внутренних шумов. Моё тело — если оно ещё существовало — не подавало признаков жизни, и сам внутренний монолог, это неумолчное бормотание разума, к которому мы привыкаем с детства, внезапно сменился оглушительным, космическим безмолвием. Я был сознанием, подвешенным в пустоте, которая не являлась пустотой материальной, но была пустотой онтологической — отсутствием самой идеи звука.

Затем, медленно и неотвратимо, безмолвие начало обретать структуру. Подобно тому, как глаз, привыкая к темноте, начинает различать смутные очертания предметов, моё обнажённое сознание, лишённое привычных сенсорных фильтров, стало воспринимать архитектуру Бездны. Это было зрелище, которое я не могу назвать иначе как чудовищным в своём величии, — ибо передо мной распахнулась вся инфраструктура мироздания, увиденная с изнанки. Апейрон, о котором так много писал Кестрель, представлял собой нервную систему вселенной, переплетение бесчисленных вибрационных нитей, соединяющих всё со всем. Каждая звезда была узлом в этой сети, каждая душа — слабой пульсирующей искрой, бегущей по нитям. И в самом центре этого колоссального сплетения, там, где в физическом пространстве располагалась лаборатория, зияла рана — разрыв, сквозь который в упорядоченный космос вливалось Нечто, не подлежащее упорядочиванию.

Я увидел Порог не как метафору, но как объективную реальность — колеблющуюся мембрану, подобную поверхности чёрного, маслянистого океана, только находящуюся во всех измерениях сразу. Она вибрировала на частоте, совпадавшей с частотой предсмертной агонии, и эта вибрация распространялась по нитям Апейрона, заставляя соседние узлы — другие души, другие сознания — резонировать в унисон. Я понял тогда, что крик Кестреля не угас со смертью его тела; он продолжал звучать, многократно усиленный, отражаясь от стен вселенной и возвращаясь обратно. Каждый вполь был ударом молота по мембране Порога, расширявшим разрыв.

И теперь я, приняв Контр-агент, был вбит в этот разрыв словно клин... Вернее, не я сам, а моё сознание, вырванное из физической оболочки и растянутое до такой степени, что оно покрывало всю площадь повреждения. Я чувствовал края разрыва — они были холоднее самого глубокого межзвёздного вакуума и одновременно обжигали болью, превосходящей любую агонию, какую только способна породить нервная система. Моя личность, мои воспоминания, мои привязанности — всё это было распластано тончайшим слоем по краям зияющей бездны, и с обеих сторон на меня давили силы, невообразимые в своём масштабе. С одной стороны давил упорядоченный космос, стремящийся закрыть рану, сдавливая меня, словно тисками. С другой — Обитатели Бездны, те самые существа, что были древнее света, напирали извне, и каждое их движение отдавалось во мне невыразимым страданием.

Именно тогда я впервые смог рассмотреть их по-настоящему — тех, кто скрывался за Порогом. Раньше, в лаборатории, я воспринимал их лишь как сгустки тьмы, области более глубокого отсутствия. Теперь же, находясь на границе их владений, я видел их так, как видит обитатель глубин океанское дно, на которое никогда не проникает солнечный свет... Они имели форму, но форма эта не была фиксированной; они обладали сознанием, но сознание это не было индивидуальным. Скорее, то были эманации единого Первоначала — той самой Тьмы Предвечной, которая ответила мне перед приёмом Контр-агента. Каждая из этих эманаций была подобна гигантскому, медленно шевелящемуся языку чёрного пламени, и все вместе они складывались в колоссальную, неописуемо чуждую гармонию, которая была одновременно и музыкой, и математическим уравнением, и богословским трактатом, написанным на языке, где буквами служили галактики.

Они говорили со мной — или, точнее, в меня вливались мысли, которые не были мыслями, но были скорее состояниями бытия, навязанными моему пассивному, лишённому воли сознанию. И содержание этих состояний было таково, что, обладай я физическим телом, я разорвал бы его на куски в попытке вырваться из плена этого знания. Они сообщили мне, что Порогов было множество — не только тот, что открыл Кестрель, но и десятки, сотни, тысячи других, разбросанных по всей истории мироздания. Каждый раз, когда душа, достигшая пика агонии, взывала с криком, в Апейроне возникала микроскопическая трещина. Большинство из них закрывались сами собой, но некоторые, особенно мощные, оставались зияющими. 

Я служил заплатой, но заплата была ничтожна. С каждой секундой — хотя слово «секунда» утратило здесь всякий смысл — я чувствовал, как ткань моего сознания истончается и рвётся, не выдерживая давления. Обитатели Бездны не помогали и не препятствовали этому процессу — они просто наблюдали, и в их наблюдении читалось бесконечное, безличное терпение. Для них я был не личностью, не жертвой, а чем-то вроде строительного материала, доставленного им по неосторожности. Мне предстояло быть поглощённым, переработанным, втянутым в их субстанцию — стать ещё одним крошечным языком чёрного пламени, навеки прикованным к границе миров.

Но прежде чем это произошло, я пережил нечто, что, вероятно, было даром — или насмешкой — моих будущих хозяев. Мне было позволено увидеть на мгновение мир, оставленный мной позади. Моё зрение, или то, что заменяло его в этом состоянии, обратилось к лаборатории, и я увидел собственное тело. Оно стояло у рабочего стола, но стояло неестественно прямо, с запрокинутой головой и широко раскрытыми глазами, в которых не было ни зрачков, ни радужки — только сплошная, молочно-белая муть. Губы моего бывшего «я» шевелились, но произносимые ими звуки не имели отношения к человеческой речи. То была непрерывная, монотонная последовательность слогов, напоминавшая древние енохианские ключи, которые, по преданию, способны отворять врата между мирами. Тело моё более не принадлежало мне; оно стало марионеткой, движимой теми самыми эманациями, что толпились у Порога.

Стены лаборатории были покрыты письменами сверху донизу — на разных языках, живых и мёртвых, а также на таких, которые никогда не существовали на Земле. Буквы сочились влагой, похожей на кровь, но светящейся тусклым, фосфоресцирующим светом. Свет этот был единственным источником освещения, но он не рассеивал тьму, а лишь подчёркивал её глубину, как подчёркивает бездну океана слабое свечение глубоководных рыб.

Присутствие этих письмён каким-то образом подействовало на моё сознание, прикованное к Порогу. Оно напомнило мне о том, что я ещё не до конца растворился, что во мне сохраняется некий остаток личности — и этот остаток содрогнулся от мысли, которую я немедленно воспринял как истину. Моя жертва была напрасна... Контр-агент, синтезированный Кестрелем, не был средством закрытия Порога; он был средством его стабилизации. Кестрель, сам того не зная или, возможно, зная слишком хорошо, создал не лекарство, а якорь, который закреплял разрыв в реальности, не давая ему схлопнуться под давлением естественных законов мироздания. Моя распластанная душа служила не заплатой, а клином, который, наоборот, расширял трещину всё дальше и дальше. И каждая секунда моего пребывания здесь увеличивала зону поражения, втягивая в Порог новые и новые сознания — сначала тех, кто обладал повышенной чувствительностью к вибрациям Апейрона, затем всех, кто находился в радиусе мили, затем десяти миль, затем всей планеты. В своём отчаянном стремлении спасти мир я лишь ускорил его гибель.

Осознав это, я попытался закричать. Но у меня не было голоса. Я попытался умереть — но смерть была бы освобождением, а я находился по ту сторону жизни и смерти, в области, где такие категории не действуют. Я попытался воззвать к Богу, но ответом мне была лишь всё та же колоссальная, безликая, всепоглощающая тишина...

Вечность прошла в этом состоянии — или, может быть, одно-единственное мгновение, ибо в области, где времени нет, различие между мгновением и вечностью стирается. Я наблюдал, как моё тело — уже не моё — вышло из лаборатории и поднялось по ступеням в особняк, а затем вышло на улицы города. Тьма следовала за ним, как шлейф. Люди, попадавшиеся ему навстречу, не видели его — они чувствовали лишь внезапный, леденящий холод и смутную тревогу, а затем шли дальше, не подозревая, что прошли в нескольких шагах от разверзшейся пасти мироздания. Но были и те, кто останавливался, прислушиваясь к чему-то, что звучало внутри них. Эти немногие, отмеченные печатью восприимчивости к вибрациям Апейрона, впадали в транс прямо на мостовой и, остолбенев, закатывали глаза под лоб. И каждый такой случай отдавался во мне новой вспышкой боли, ибо каждая новая душа прибавляла свою вибрацию к резонансу Порога, и мембрана истончалась всё сильнее, и Обитатели Бездны подходили всё ближе, и оглушительная, космическая тишина становилась всё более глубокой.

И тогда я ощутил их прикосновение — не к телу, которого у меня больше не было, а к самой сердцевине моего существа, к той точке, которую, наверное, можно назвать душой. Обитатели Бездны больше не могли или не хотели ждать. Они начали втягивать меня в себя — медленно, неумолимо, без малейшего признака злобы или удовольствия, с той же безличной эффективностью, с какой прилив втягивает песчинку в океан. То, что я привык называть собою, — мои мысли, мои страхи, мои воспоминания о солнечном свете, о тёплом ветре, о смехе, о слезах, — всё это расслаивалось и распадалось, как бумажный кораблик в водовороте. Я пытался цепляться за обрывки своей личности, но они ускользали один за другим, и каждый раз, когда я терял очередной фрагмент, окружающая тишина становилась ещё более полной, ибо я сам становился её частью.

Последним, что сохранило моё сознание перед окончательным растворением, было имя — не моё собственное, ибо оно было утрачено одним из первых, но имя того, кто начал эту цепь событий. Венделин Кестрель. Я вспомнил его лицо в ту последнюю ночь — белое, искажённое мукой, с глазами, горящими экстатическим ужасом. Я понял тогда, что Кестрель вовсе не умер в человеческом смысле этого слова. Он стал первым якорем, первым клином, но его сознание оказалось недостаточно сильным, чтобы удержать Порог в одиночку; оно растворилось почти мгновенно, оставив после себя лишь ту вибрацию, что привела в движение весь механизм. И теперь я присоединялся к нему — не в раю и не в аду, но в составе безымянных, безликих эманаций, что вечно будут кружить по краю Бездны, питаясь вибрациями агонии и расширяя свои владения на новые и новые миры.

В самый последний миг, когда от меня не осталось уже почти ничего, я отчётливо услышал крик — не снаружи, а изнутри, из самой глубины того, что когда-то было моим сердцем. Это был крик всего человечества, всего живого, всего, что когда-либо дышало и чувствовало. Крик был таким громким, что, казалось, он способен был расколоть саму Бездну. Но Бездна не раскололась... И тишина сомкнулась над нами — такая полная, такая абсолютная, такая окончательная, что ни одно ухо, ни одно сознание, ни один бог никогда больше не смог бы нарушить её.

Среди безмолвного океана

Океан никогда не терпел над собой владык, и всякая попытка человека навязать свою железную волю этой вечной, равнодушной стихии всегда отдавала жалкой, почти комичной самонадеянностью, граничащей с безумием. Наш исполинский пароход, громоздкая и уродливая химера из клепаной стали, коптящего угля, латуни и красного дерева, рассекал свинцовые, тяжелые волны Северной Атлантики с натужным, болезненным хрипом. В его необъятном чреве безостановочно, ритмично било гигантское механическое сердце, пожирающее тонны черного антрацита в час, чтобы поддерживать иллюзию движения, иллюзию неумолимого прогресса, в то время как мы, жалкие пассажиры этой плавучей, изолированной от всего мира тюрьмы, тешили себя нелепой мыслью о собственной грандиозной значимости. Мы вальяжно прогуливались по променадным палубам, кутались в дорогие сукна и меха, вели пустые, абсолютно бессмысленные светские разговоры, совершенно не осознавая, что от ледяной, бездонной и абсолютно черной могилы, кишащей слепыми глубоководными тварями, нас отделяет лишь тонкая, уязвимая прослойка медленно ржавеющего металла. Цивилизация — это не более чем хрупкий конструкт, тончайшая, почти невидимая пленка поверх кипящего, первобытного котла животных инстинктов, и достаточно лишь малейшей, случайной искры, чтобы эта искусственная пленка с треском лопнула, обнажив истинное, уродливое и слюнявое лицо человеческого естества.

Именно в такие долгие, тоскливые вечера, стоя у фальшборта и глядя на бескрайнюю, монотонную водную пустошь, которая на горизонте сливалась с таким же бесцветным, гнетущим и равнодушным небом, невольно задумываешься о том, насколько фальшива наша так называемая человечность. Мы придумали себе строгие законы, сложный этикет, правила приличия, мы воздвигли колоссальные каменные храмы, устремленные шпилями в пустоту, и написали многотомные талмуды философских трактатов лишь для того, чтобы скрыть от самих себя одну пугающую, неоспоримую истину: мы — всего лишь куски теплого мяса, наделенные гипертрофированным, болезненным самосознанием, лысые приматы, которые до парализующего ужаса боятся небытия. Этот хтонический страх надежно запрятан глубоко в подкорку, он искусно замаскирован нашими вежливыми улыбками, крепкими рукопожатиями и благотворительными вечерами, но он всегда находится там, пульсирует в венах, ждет своего неизбежного часа, словно голодный, неистовый зверь в тесной клетке. И когда этот зверь, наконец, вырывается на свободу, ослепленный жаждой выживания, никакие молитвы, никакие возвышенные гуманистические идеалы не способны удержать его окровавленные челюсти...

Пожар начался не с оглушительного, сотрясающего основы взрыва и не с кинематографического, ослепительного столба ревущего пламени, пробивающего деревянную палубу насквозь, — нет, гибель пришла незаметно, трусливо, как коварная, неизлечимая болезнь, медленно и методично пожирающая организм изнутри. Сначала появился лишь едва уловимый, едкий и кисловатый запах тлеющей изоляции проводов и жженой резины, который лениво пополз по узким, душным коридорам третьего класса, смешиваясь со стойким зловонием немытых человеческих тел, дешевого табака и машинного масла. Затем из чугунных вентиляционных решеток начал густо сочиться маслянистый, тяжелый дым, черный и непроглядный, как сама первозданная, добиблейская тьма. Он полз по линолеуму, извиваясь словно живое, мыслящее существо, чьи асфиксические щупальца беззвучно искали горла спящих людей, чтобы задушить их в сладком, невежественном неведении, прежде чем они успеют осознать свой конец. К тому моменту, когда раздался первый, пронзительный до звона в ушах, нечеловеческий вопль, нижние палубы уже превратились в запертый, раскаленный крематорий. Люди варились заживо в наглухо запертых каютах, их плоть с шипением прикипала к раскаленным переборкам, кожа мгновенно чернела, покрывалась волдырями и лопалась, обнажая дымящееся мясо, а их предсмертные крики сливались в единый, неразборчивый, вибрирующий гул, похожий на стон шестеренок самой преисподней.

Паника — это не просто сильный испуг, это полное, необратимое растворение индивидуальной личности в слепом коллективном безумии, это возвращение в стадию стада. Когда густой, удушливый дым прорвался на верхние, сияющие хрусталем и позолотой роскошные палубы, сметая на своем пути любую иллюзию безопасности и комфорта, общество, собравшееся там, мгновенно регрессировало на миллионы лет эволюции назад. Респектабельные джентльмены в смокингах, еще вчера за бокалом бренди рассуждавшие об этике Канта, пессимизме Шопенгауэра и судьбах мира, теперь с перекошенными от животного, слюнявого ужаса лицами давили друг друга насмерть, оставляя кровавые, скользкие следы подошв на дорогих персидских коврах. Изысканные дамы в тяжелых шелковых платьях издавали, как летучие мыши-вампиры, какой-то ультразвук, срывая в кровь идеальные ногти о запертые двери спасательных отсеков, превращаясь в визжащих, неразумных самок макак, движимых лишь одним примитивным рефлексом спинного мозга — выжить! выжить! выжить любой, даже самой гнусной ценою!.. Воздух стремительно наполнился невыносимым, обжигающим легкие жаром, треском сгорающего дорогого дерева, лопающегося стекла и тошнотворным, сладковатым запахом жареной человеческой плоти, смешанным с непроизвольными испражнениями тех, чей рассудок и желудок не выдержали этого апокалиптического зрелища.

В этот переломный момент миф о мужском благородстве, чести и гуманности был разрушен окончательно, безжалостно раздавлен коваными каблуками тех, кто оказался банально крупнее и физически сильнее. Знаменитое, воспетое в балладах неписаное правило «женщины и дети первыми» оказалось лишь красивой, сентиментальной сказкой для бульварных романов в мягкой обложке, жалкой, утешительной ложью, которую мы рассказываем сами себе, чтобы чувствовать себя хоть немного выше ползающих в грязи зверей. На деле же, когда ревущее пламя начало вплотную подбираться к шлюпочным палубам, плавя краску на шлюпбалках, ни о каком благородном спасении слабых и беззащитных не могло быть и речи. Мужчины, обезумевшие от подступающего со всех сторон, дышащего в затылок огненного ада, превратились в стаю бешеных, брызжущих пеной гиен. Они с яростными рычаниями отшвыривали бьющихся в истерике женщин, вырывали спасательные жилеты из любых рук, стремясь во что бы то ни стало пробиться, прорваться, прогрызть себе путь к спасительным деревянным лодкам. В их расширенных, налитых кровью глазах не было ни капли вины, ни тени сожаления — только голый, пульсирующий, диктующий свои условия животный инстинкт выживания, превративший их в бездушные биологические механизмы по выживанию...

Старый капитан, седовласый, покрытый морщинами морской волк, всю свою жизнь олицетворявший собой непоколебимый порядок, закон и офицерский долг, вместе с жалкой горсткой своих оставшихся верными помощников отчаянно попытался остановить это кровавое, сюрреалистичное безумие. Он выхватил тяжелый служебный револьвер, несколько раз выстрелив в густой от копоти воздух, его срывающийся, кашляющий голос тщетно взывал к остаткам совести и человечности в этой бурлящей толпе двуногих зверей. Это была его последняя, роковая ошибка — нелепая, абсолютно тщетная попытка апеллировать к холодному разуму и дисциплине там, где теперь безраздельно царил лишь слепой инстинкт хищника. Обезумевшая толпа даже не дрогнула, не отступила ни на шаг; она нахлынула на офицеров с неотвратимой яростью плотной стены цунами. Я видел собственными глазами, как капитана грубо повалили на раскаленную палубу, как десятки тяжелых башмаков с остервенением опускались на его лицо, грудь и шею, превращая его голову в бесформенное, булькающее кровавое месиво, смешанное с фуражкой. Один из пассажиров первого класса, весьма респектабельный на вид биржевой маклер, вырвал из неподвижных рук забитого до смерти младшего офицера тяжелый пожарный топор и с неистовым, каким-то дьявольским — другого слова я не могу найти — упоением начал рубить плечи и шеи тех немногих матросов, которые еще пытались своими телами загородить проход для женщин. Густая, темная кровь фонтанами брызгала во все стороны, шипя на горячих трубах, смешиваясь с густо падающим сверху горячим пеплом, оседая на искаженных лицах обезумевших убийц темной, липкой, ритуальной маской племени каннибалов.

Переступая через трупы и агонизирующих раненых, они штурмом захватили лодки. Спешно, суетливо, путаясь трясущимися руками в сложных блоках, талях и тросах, они спускали их на воду, совершенно не обращая внимания на то, что из-за их неумелой спешки некоторые шлюпки перекашивались и переворачивались прямо в воздухе, вываливая свой драгоценный, вопящий груз навстречу ледяным объятиям океана и вращающимся лопастям винтов. Наша лодка, до отказа набитая тяжело дышащими, потными мужчинами, со страшным ударом коснулась воды, и именно в этот момент мы с леденящей ясностью осознали, что настоящий, беспримесный кошмар только начинается... Вокруг медленно тонущего, кренящегося на бок парохода, зловеще освещаемого багровыми, пульсирующими всполохами умирающего стального гиганта, черная, ледяная вода буквально кишела сотнями барахтающихся тел. Это были те, кому не повезло оказаться в числе сильных мира сего — женщины в намокших платьях, тянущих их на дно, захлебывающиеся дети, покалеченные, истекающие кровью мужчины, барахтающиеся в ледяной воде среди обломков, тянущие к нам свои дрожащие, посиневшие от холода руки. Их истошные крики о помощи, их захлебывающийся плач сливались в одну гигантскую, непрерывную мольбу, от степени отчаяния которой могла бы содрогнуться сама вселенная и расплакаться камни, если бы эта вселенная не была абсолютно мертва, пуста и математически равнодушна к страданиям белковых тел на одной из своих бесконечных песчинок.

Но в наших лодках сидели уже не люди. В них сидели существа, которые уже добровольно перешагнули невидимую черту, отделяющую человека от монстра, существа, которые уже хладнокровно убили в себе все моральные законы ради лишнего глотка воздуха и лишнего дня жизни. Когда замерзающие пловцы отчаянно пытались ухватиться закоченелыми пальцами за деревянные борта наших шлюпок, грозя своим весом и паникой перевернуть наше хрупкое убежище, мы брали в руки тяжелые ясеневые весла и длинные железные багры с острыми, ржавыми крюками на концах. И мы били. Били с методичной, механической, абсолютно холодной жестокостью палачей, выполняющих рутинную работу. Над водой раздавался тошнотворный, влажный хруст ломающихся фаланг пальцев, глухие, чавкающие удары тяжелого дерева о проломленные теменные кости. Я навсегда запомнил лицо молодой женщины с растрепанными волосами, вынырнувшей из черной воды прямо у моего борта; ее широкие глаза были полны немыслимого, хтонического ужаса и мольбы, она тянула ко мне тонкую, окровавленную руку, моля спасти хотя бы ее, но человек, сидевший рядом со мной на банке, не говоря ни единого слова, с размаху вонзил острый конец багра прямо ей в лицо, с хрустом пробив глазницу и височную кость, и с силой, упершись ногами, оттолкнул ее обмякшее, дергающееся в конвульсиях тело обратно в черную, ненасытную пучину. Вода вокруг наших лодок быстро окрасилась в густой, темный, почти черный при свете пожара цвет, а мы изо всех сил налегали на весла, продолжая судорожно грести прочь от этого пылающего плавучего склепа, оставляя за своей кормой сотни обреченных на медленную, мучительную смерть душ, чьи голоса вскоре потонули в шуме волн...

Мы плыли в пугающую, глухую неизвестность, оставляя далеко позади гигантские столбы черного, маслянистого дыма, которые к утру окончательно растворились в сером небе, словно стирая ластиком любое физическое доказательство нашего чудовищного преступления перед человечеством. На рассвете, когда солнце ледяным диском выкатилось из-за горизонта, океан предстал перед нами во всем своем пугающем, циничном величии — бесконечная, идеально ровная гладь, похожая на застывший расплавленный свинец, без единого островка суши, без единого спасительного дымка корабля на горизонте. Несколько других переполненных лодок, которым также удалось сбежать с тонущего судна, какое-то время виднелись вдалеке, напоминая маленькие, жалкие черные точки мусора на фоне безжалостной водной стихии, но вскоре сильное течение, внезапные шквалы и изменившийся ветер безвозвратно раскидали нас по этой гигантской, безмолвной водной пустыне. Мы навсегда потеряли их из вида, оставшись совершенно одни в самом геометрическом центре бесконечного ничто. Нас было ровно двадцать два человека, плотно загнанных в тесное, пропахшее рвотой и потом деревянное корыто, двадцать два хладнокровных убийцы, объединенных лишь общим, неискупимым грехом и всепоглощающим, парализующим страхом перед той самой смертью, которую мы так отчаянно, так подло пытались обмануть минувшей ночью.

Именно здесь, в этой ползучей, изматывающей нервы ватной тишине, нарушаемой лишь плеском волн о борта, ко мне пришло ясное осознание истинной, издевательской природы нашего проклятия. Выживание в таких условиях — это вовсе не награда за силу духа, это самая изощренная, растянутая во времени пытка, придуманная неким изувером для своих любимых игрушек. Каждый новый день солнце, быстро превратившееся из дарующего жизнь ласкового светила во враждебного, раскаленного добела демона аравийских пустынь, безжалостно выжигало наши жалкие души и разлагающиеся заживо тела. Оно методично высушивало наши рты до состояния потрескавшейся, кровоточащей глины, оно сдирало мертвую кожу с наших опухших лиц длинными, сочащимися сукровицей лоскутами. Мы исподлобья смотрели друг на друга впалыми, воспаленными, лишенными ресниц глазами, и каждый из нас уже видел в своем соседе не брата по несчастью, а лишь кусок вяленого мяса, потенциальный источник драгоценной влаги и спасительного белка. Никто давно не разговаривал; любые слова навсегда потеряли смысл в этом царстве абсолютной, подавляющей разум энтропии. Мы просто сидели, тупо раскачиваясь в такт бесконечным волнам, погружаясь в смрадные пучины собственных, непрекращающихся галлюцинаторных кошмаров, где бледные, распухшие в воде лица забитых нами баграми женщин и детей беспрестанно всплывали из черных глубин, тянули к нам свои гниющие руки и беззвучно смеялись над нашими бесконечными, заслуженными страданиями...

Я не знаю, и никто из нас не знал, сколько именно дней, недель или месяцев продолжалась эта одуряющая агония. Время навсегда потеряло свои четкие очертания, превратившись в вязкую, нескончаемую петлю страданий, где день плавился в ночь, а ночь приносила лишь пронизывающий холод и леденящую стужу. Когда на горизонте, словно мираж, из утреннего тумана наконец появилась темная, изломанная полоска суши, никто из нас даже не попытался издать ни звука радости или облегчения; наши голосовые связки давно высохли и атрофировались, губы потрескались до мяса, а в очерствевших сердцах не осталось абсолютно ничего, кроме густой, липкой и тяжелой апатии. Остров, к которому слепое течение в итоге прибило нашу гниющую лодку, оказался отнюдь не тропическим раем с пальмами из детских приключенческих сказок, а куском мертвой, пористой вулканической породы, злобно выплюнутым из раскаленных недр земли миллионы лет назад. Это была абсолютно голая, черная, как смола, скала, испещренная глубокими, опасными трещинами, напрочь лишенная малейшего, даже самого микроскопического намека на флору или фауну. Ни одного пресного ручья, ни одного чахлого деревца, ни одной зеленой травинки или съедобного лишайника — лишь острые, как бритва, обсидиановые камни, глубоко разрезающие в кровь наши опухшие, босые ноги при каждом шаге, и бесконечный, пронизывающий до костей соленый ветер, жутко завывающий в пустых пещерах подобно многоголосому хору проклятых душ, мучающихся в Тартаре.

Мы бесцельно, шатаясь от слабости, бродили по этому гигантскому каменному склепу, словно прозрачные призраки, забывшие о том, что они уже давно мертвы и гниют в земле. Каждое утро мы жадно лизали скудную, соленую росу с ледяных, шершавых камней, стирая свои распухшие языки в кровь ради капли влаги, мы в отчаянии пытались жевать собственные кожаные ремни, кошельки и остатки обуви, каждый раз мучительно выблевывая черную, разъедающую горло желчь, выворачивающую наши пустые, ссохшиеся желудки наизнанку. Надежда, эта самая подлая, самая лживая из всех известных человеческих иллюзий, заставляющая нас цепляться за страдания, покинула нас окончательно, оставив в душах место лишь для голого, беспримесного, звенящего отчаяния. Без крошки еды, без глотка пресной воды, намертво запертые на этом куске мертвого, раскаленного днем камня посреди огромного, равнодушного океана, мы начали стремительно, необратимо сходить с ума. Слабый человеческий разум, не в силах вынести ясного осознания неизбежности надвигающегося конца и бессмысленности своего бытия, начал фрагментироваться на части, порождая чудовищные, невероятно реалистичные галлюцинации. Некоторые из нас часами сидели на самом краю обрыва, оживленно разговаривая с невидимыми собеседниками из прошлой жизни, другие же с первобытным остервенением бились о базальтовые скалы, чтобы перестать слышать в своих больных головах непрекращающийся шепот мертвого океана.

Смерть, эта единственная справедливая константа мироздания, приходила к каждому из нас по-разному, но всегда исключительно медленно, издевательски растягивая процесс и причиняя максимум мучений. Обезвоженный организм, исчерпав все свои скудные внутренние ресурсы, начинал безжалостно пожирать сам себя изнутри. Мышцы стремительно атрофировались, превращаясь в дряблые нити, суставы распухали, острые кости уродливо проступали сквозь истончившуюся, серую, покрытую язвами кожу, а внутренние органы отказывали один за другим, вызывая жуткие приступы невыносимой, слепящей боли, от которой мы, словно раздавленные черви, катались по острым камням, страшно хрипя и захлебываясь розовой, кровавой пеной. Оставшиеся в живых даже не пытались хоронить мертвых; у нас давно не было на это ни малейших физических сил, ни душевного желания соблюдать ритуалы. Их иссохшие, скрюченные трупы просто оставались лежать там, где их внезапно застала последняя конвульсия, с широко открытыми, черными от мух ртами и остекленевшими, высохшими глазами, устремленными в безжалостное, выцветшее небо, постепенно превращаясь в гротескные мумии под прямыми, палящими лучами экваториального солнца. Мы тупо сидели среди этих разлагающихся, кишащих личинками человеческих останков, безучастно вдыхая тяжелый, сладковато-тошнотворный запах гниения, который парадоксальным образом стал для нас единственным неопровержимым доказательством того, что мы все еще существуем в материальном, осязаемом мире...

Так я остался абсолютно один — последний живой кусок плоти на этом проклятом клочке суши. Мои недавние товарищи по страшному преступлению и невообразимому несчастью давно обратились в зловонный прах, их иссушенные соленым ветром и безжалостным солнцем, исклеванные редкими птицами тела разбросаны по этим черным камням, словно сломанные, уродливые марионетки, брезгливо выброшенные наигравшимся капризным демиургом. У меня есть лишь небольшой, потрепанный кожаный блокнот, каким-то невероятным чудом уцелевший в потайном кармане моего истлевшего, превратившегося в лохмотья пальто, и крошечный, тупой огрызок графитового карандаша, которым я из последних, угасающих сил пытаюсь запечатлеть финал этой бессмысленной агонии. Зачем я это вообще делаю, превозмогая боль в сведенных судорогой пальцах? Кому в действительности предназначены эти кривые, прыгающие строки? В этой холодной вселенной нет и никогда не было никого, кто мог бы их однажды прочесть, нет никакого участия, способного по достоинству оценить всю глубину нашего морального и физического падения. Возможно, это жалкое бумагомарательство — лишь последний, инстинктивный рефлекс моего цепляющегося за реальность, умирающего сознания — смехотворная попытка оставить хоть какой-то материальный след в мире, который стирает в пыль целые галактики и звездные системы с пугающим безразличием слепого и безразличного, вечно создающего что-то из ничто, чтобы обратить это что-то обратно ничто. И нет в этом никакого, ни малейшего смысла...

Мои костлявые руки неконтролируемо дрожат мелкой дрожью, каждый написанный символ дается мне с невыносимым, титаническим трудом, словно я тупым ножом вырезаю эти слова на собственной обнаженной плоти. Я мутным, слезящимся взглядом смотрю на бескрайний океан, методично бьющийся о черные скалы с монотонной, гипнотической, сводящей с ума ритмичностью, и в этот момент абсолютного прозрения понимаю одну предельно простую, раздавливающую психику истину. Абсолютно все наши человеческие амбиции, наша великая литература, наша возвышенная любовь, наши нелепые попытки построить цивилизацию — это лишь мимолетная, статистически незначительная аномалия на фоне вечного, мертвого, безразличного космоса. Мы — просто плесень на поверхности остывающего, мокрого камня, случайно зародившаяся в результате цепочки слепых химических реакций углерода и обреченная на полное, бесследное исчезновение. То, что мы без колебаний совершили на той залитой кровью палубе тонущего парохода, чтобы просуществовать еще несколько жалких недель в этом каменном, земном аду, — это вовсе не было каким-то чудовищным отклонением или сбоем в матрице придуманной нами морали. Это была в своем чистом виде безжалостная, абсолютно слепая, пожирающая саму себя и все на своем пути энтропия. И что перед ней вся наша мораль, вся наша жалкая, дрожашая от ужаса культура, суть которой самообман?..

Мое высохшее тело превратилось в одну сплошную, пульсирующую в такт слабому сердцебиению боль. Желудок давно ссохся в твердый, спазмирующий комок, почки окончательно отказали еще вчера, и я почти физически чувствую, как моча безвозвратно отравляет мою густую, черную кровь, затуманивая угасающее сознание ядовитыми токсинами. Иногда в горячечном бреду мне кажется, что нагретые камни вокруг меня тяжело дышат, что синюшные, покрытые водорослями тени плотным кольцом стоят за моей спиной, терпеливо ожидая, когда я наконец испущу последний вздох и присоединюсь к ним в черной жуткой пустоте. Я не чувствую ни малейшего раскаяния. Мораль — это непозволительная роскошь сытых, самодовольных лицемеров, иллюзия тех, кто никогда по-настоящему не смотрел в пустые, равнодушные глаза истинному голоду и абсолютной, всепоглощающей пустоте. В тот роковой момент мы были тем, чем являемся на самом деле — биологическими машинами, бездумно повинующимися базовому императиву Вселенной: выживай во что бы то ни стало. И мы успешно выжили, — для того лишь, чтобы встретить свой закономерный конец, который оказался в тысячу раз более ужасным и мучительным, чем быстрая смерть в ледяной воде среди обломков корабля. Это ли не дьявольская насмешка?..

Мое зрение окончательно подводит меня, пелена застилает глаза. Желтоватые страницы блокнота давно сливаются в одно грязное, размытое серое пятно, в котором уже невозможно разобрать букв. Беспощадное солнце, это проклятое, немигающее око абсолютно равнодушного, мертвого божества, снова медленно поднимается над идеально ровным горизонтом, гарантируя мне еще один долгий день невыносимого, выжигающего внутренности зноя. Я почти осязаемо чувствую, как жизнь покидает мое неподвижное тело по капле, как сознание медленно, но верно погружается в густую, удушающе теплую тьму, откуда нет и никогда не будет возврата. В этой надвигающейся тьме нет ни рая для праведников, ни ада для грешников, там нет вообще ничего. Там только великое, безграничное, всеобъемлющее ничто, холодный абсолютный ноль пространства и времени, где навсегда растворяются все наши смехотворные страхи и все наши наивные надежды. Океан внизу мерно шепчет мое имя, призывая свою частицу вернуться обратно в ту первобытную, булькающую слизь, из которой мы когда-то имели колоссальную, непростительную неосторожность выползти на свет. Мои пальцы разжимаются, и я откладываю огрызок карандаша на пыльный камень. Сил больше нет. Пусть эта грядущая, вечная тишина станет моим единственным и окончательным, исчерпывающим ответом на бессмысленный вопрос о цели и оправдании человеческого существования.

Город и пустота

Глава первая

Город на исходе осени подобен старому, давно не открываемому сундуку, в котором сырость и время спрессовали в единую массу некогда яркие одежды, и теперь из этой полуистлевшей глубины тянет лишь затхлостью и неясной, гнетущей тоской. В такие дни, когда небо, низкое и безнадежное, давит на шпили и черепичные крыши, а желтый туман, словно живая субстанция, обволакивает фонари, превращая их свет в болезненные, гноящиеся пятна, Титус Фарбен чувствовал себя не просто одиноким, но вычеркнутым из книги бытия, чья страница была вырвана и брошена тлеть в этой промозглой мгле.

Комната его, расположенная в мансарде старого дома у самого рва, была под стать этому настроению. Низкий, сводчатый потолок нависал над головой, как тяжелая веко, готовая сомкнуться и навеки погрузить все сущее в дрему. Единственное окно, выходящее на запад, впускало в сумерки тот самый больной, желтушный свет, который, падая на заваленный бумагами стол и высокий конторский стул с продавленным сиденьем, делал их похожими на декорации к давно забытой, но от того не менее трагической мистерии.

Титус занимался переплетением книг, но это ремесло давно уже стало лишь бледной тенью иного, истинного его дела, дела, о котором он не смел говорить вслух и которое сам для себя определял словом «распутывание». В случайных строках полуистлевших фолиантов, в причудливом переплетении нитей корешка, в рисунке старой кожи на обложке ему чудились знаки, шифры, которыми мир пытался сообщить ему нечто важное. Он искал нить, которая выведет его из лабиринта видимостей, ту единственную реальность, что прячется за маской повседневности.

В тот вечер, когда ветер с особой яростью швырял в стекло пригоршни дождя, похожего на мелкий, колючий гравий, в дверь его комнаты постучали. Стук был не обычным, робким или требовательным стуком посетителя, а каким-то иным — глухим, ритмичным, словно кто-то выстукивал азбуку, понятную лишь стенам. Титус вздрогнул. Он никого не ждал, да и кто мог забрести в эту глушь в такую непогоду?..

На пороге стоял человек. Свет керосиновой лампы, стоявшей на столе, выхватывал из мрака лишь часть его фигуры, оставляя лицо в глубокой тени. Он был высок и облачен в длинный, старомодный плащ, с которого стекала вода, но лужица у его ног, как показалось Титусу, была чернее, чем могла бы быть обычная дождевая вода. От незнакомца исходил запах сырой земли и чего-то еще, неуловимого, напоминающего запах старых, рассохшихся гробов, что хранятся в склепах.

— Вы ждали меня, господин Фарбен? — голос у него был глухой, ровный, без интонаций, словно ветер гудит в печной трубе.

Титус молчал, вглядываясь в темноту, где угадывались черты лица. Он не ждал никого конкретно, но он ждал всю свою жизнь. Ждал знака, ждал ответа, ждал, что однажды дверь распахнется не в коридор его убогой мансарды, а в иную, подлинную реальность. И вот, кажется, это случилось.

— Кто вы? — спросил он, и голос его предательски дрогнул.

— Мое имя не имеет значения, — ответил гость, делая шаг вперед и позволяя свету упасть на свое лицо. Оно было бледно, как у мраморной статуи, но не застывшей, а словно бы находящейся в непрерывном, едва уловимом движении. Глаза его, глубоко посаженные, казались двумя черными омутами, в которых не отражался свет лампы. — Вы ищете то, что скрыто. Я помогу вам найти это. Я приведу вас к тому, кто знает. К Зеведею.

Имя это упало в тишину комнаты, как камень в стоячую воду, разбегаясь кругами неясного, древнего значения. Зеведей... Титус слышал это имя однажды, шепотом, от букиниста на набережной, который, перебирая кипы ветхих книг, обмолвился о неком мастере, живущем «по ту сторону», умеющем читать в душах людских письмена, начертанные не рукой человека.

— Где он? — выдохнул Титус, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. Это был не страх перед гостем, а благоговейный трепет перед близостью тайны.

Гость медленно поднял руку, облаченную в перчатку из тонкой, лоснящейся кожи, и указал пальцем в окно, туда, где за пеленой дождя и тумана угадывались очертания Старого города, его переплетенных улочек и горбатых мостов.

— Там. Но путь туда открывается не ногами. Вы должны прийти к нему во сне. Смотрите.

Он вынул из-под плаща небольшой предмет, завернутый в черный бархат. Развернув ткань, он протянул Титусу зеркало, но не простое, а из полированного обсидиана, черного, как сама бездна. Поверхность его не отражала комнату. Вместо этого в глубине камня клубился серый, живой туман, в котором, как показалось Титусу, мелькали искаженные, быстро меняющиеся образы: башни, шпили, арки, уходящие в никуда.

— Возьми его, — приказал гость. — Вглядись в него перед сном. И не бойся. Страх — единственная преграда, которую тебе нужно преодолеть.

Титус протянул дрожащую руку. Его пальцы коснулись холодной, гладкой поверхности обсидиана. В тот же миг незнакомец отступил назад, в тень прихожей, и бесшумно исчез, словно растворился в сыром воздухе. Лишь на полу осталась темная лужица воды, но и она, присмотревшись, показалась Титусу не водой, а чем-то иным — быть может, слезой самой ночи.

Долго сидел он, не выпуская из рук тяжелого камня. В комнате стало совсем темно, лампа догорела и погасла, но Титус не замечал этого. Он смотрел в черную глубину обсидиана, и туман в нем клубился все быстрее, обретая очертания. Ему чудились безлюдные площади, замкнутые со всех сторон глухими стенами домов без окон, и узкие проходы, ныряющие под своды, где эхо шагов звучало как удары далекого колокола. Он видел мост, но не каменный, а сотканный из лунного света, перекинутый через пропасть, на дне которой не было ничего, кроме непроглядного мрака. И над всем этим возвышалась колокольня, но колокола ее безмолвствовали, ибо язык каждого был привязан толстой веревкой к невидимому колышку, вбитому в сам воздух.

Где-то на границе сна и яви он почувствовал, что падает. Падает в этот самый туман, в это зеркало, которое держал в руках. Падение не было стремительным, скорее плавным и необратимым, как погружение в глубокий омут. Мир его мансарды, запах книжной пыли и воска, вой ветра за окном — все это отдалилось, сжалось до размеров едва различимой точки и, наконец, исчезло совсем...

Он стоял на пустынной улице. Это был не его город, хотя камни мостовой, темные, влажные арки ворот, готические окна с частым переплетом — все было знакомо до боли, но словно бы вывернуто наизнанку. Здесь не было людей, не было фонарей, не было звуков, кроме одного — ровного, тяжелого, глухого ритма. Этот звук исходил не извне, а из-под земли, от самой мостовой, и Титус вдруг понял: это бьется сердце самого города. Сердце, скрытое глубоко в каменных недрах, живущее своей, чудовищной жизнью.

Он пошел на этот звук. Ноги сами несли его по лабиринту переулков, мимо соборов с заколоченными дверями, мимо статуй святых, чьи каменные глаза были закрыты руками, словно в бессильном ужасе перед тем, что они узрели. Воздух был тяжел и неподвижен, он не пах ничем — ни сыростью, ни тлением, ни цветами, — он был пуст, как вакуум, предшествующий творению.

Улица вывела его к подножию высокой стены, сложенной из огромных, грубо отесанных глыб. В стене не было ни ворот, ни двери. Звук сердца звучал теперь оглушительно громко, и Титус понял, что оно там, за этой стеной. Он поднял руку и коснулся холодного камня. И в тот же миг стена стала прозрачной, как вода, и он увидел то, что скрывалось за ней.

Там, в огромном, лишенном всякой растительности пространстве, ограниченном белыми стенами, стоял он. Зеведей. Это был не старец, не маг, не отшельник в рубище. Это был человек, одетый в обычный, строгий черный сюртук. Он стоял спиной к Титусу и чертил на песке, покрывающем землю, какие-то фигуры длинной тростью. Вокруг него не было ни души, но вся равнина была испещрена такими же фигурами, уходящими к самому горизонту, где небо, белесое и плоское, смыкалось с землей.

Титус хотел окликнуть его, но голоса не было. Он хотел шагнуть сквозь ставшую прозрачной стену, но ноги приросли к мостовой. Он был зрителем в театре, где играется пьеса, написанная до его рождения, и от исхода которой зависела его собственная, подлинная жизнь.

Зеведей медленно обернулся... Лица его Титус не мог разглядеть — оно было словно закрыто плотной вуалью света или, напротив, тени. Но он чувствовал на себе взгляд — пронзительный, холодный, проникающий в самые тайные изгибы души, туда, куда он сам боялся заглядывать. Этот взгляд не оценивал и не судил. Он просто видел. Видел все, что было, есть и будет в Титусе.

И тогда фигуры на песке пришли в движение. Они закрутились, сплетаясь в причудливые, невообразимо сложные узоры, стягиваясь к тому месту, где стоял Зеведей. Они обретали объем, превращаясь в стены, в башни, в арки, возводя вокруг него город — тот самый, в котором только что блуждал Титус, но в момент его сотворения. Титус понял: этот город, его город, город снов и яви, был не просто построен из камня. Он был вычерчен, вымурован из линий судеб, из мыслей, из желаний и страхов всех, кто когда-либо ступал по его мостовым. И Зеведей был тем, кто видел этот чертеж.

Вуаль на его лице дрогнула. Титус инстинктивно зажмурился, понимая, что не готов, не смеет увидеть то, что скрыто за ней. Это было сильнее его. В следующее мгновение он почувствовал, что прозрачная стена вновь стала камнем, звук сердца затих, превратившись в отдаленный, едва слышный шепот, а сам он, сорвавшись в пропасть, стремительно полетел назад — сквозь туман, сквозь черный обсидиан, сквозь слои сна.

Он очнулся в своей мансарде. За окном брезжил серый, скудный рассвет. Дождь прекратился. В руке он по-прежнему сжимал холодное обсидиановое зеркало. Но теперь оно было не черным, а мутно-серым, как затянутое облаками небо. Туман в его глубине исчез. Титус знал, что теперь путь к Зеведею открыт, но он также знал и другое: обратной дороги не будет. Он ступил на мост, перекинутый через пропасть, и мост этот был соткан из лунного света, готового в любой момент рассыпаться в прах...

Глава вторая

Пробуждение после той ночи было подобно возвращению в собственное тело после долгой и мучительной болезни. Титус чувствовал каждую клетку своего существа с непривычной остротой, словно прежде он носил кожу, а теперь ее содрали, оставив нагим перед лицом мира. Свет за окном, серый и беспощадный, впивался в глаза тысячами невидимых игл. Звук собственного дыхания казался оглушительным, как шум прибоя в пустой раковине. Мир видимостей более не был для него просто фоном; он стал враждебной, агрессивной субстанцией, стремящейся заполнить собой ту пустоту, что образовалась в душе после соприкосновения с реальностью сна.

Обсидиановое зеркало лежало на столе. Титус подошел к нему, но не решился прикоснуться. Камень был мертв, темен, непроницаем. Туман, клубившийся в его глубине накануне, исчез бесследно, словно его и не было вовсе. Но Титус знал: это молчание — обманчиво. Зеркало было подобно двери, что заперта лишь для того, кто не знает пароля. А паролем было не слово, но состояние.

Дни потянулись один за другим, серые, бессобытийные, полные лишь внешней, показной суеты. Титус пытался вернуться к своей прежней жизни, к книгам, к переплетению нитей, но руки не слушались, а буквы на страницах расползались, теряя смысл, превращаясь в бессмысленные черные значки, панцири жуков, усыпавшие мертвую плоть страницы. Все, что прежде казалось ему важным — поиск знаков в случайных сочетаниях линий, разгадка шифров бытия — теперь выглядело жалкой, детской игрой на фоне того, что он узрел за прозрачной стеной сна...

Он думал о Зеведее. Это имя звучало в нем постоянно, как камертон, на который настраивалось все его существо. Кто он? Демиург, творящий миры из линий судеб? Или же простой смертный, получивший страшный дар — видеть то, что скрыто от других? Титус вспоминал фигуры на песке, их танец, их превращение в стены и башни его города. Мысль эта была чудовищна и прекрасна одновременно: город, в котором он жил, дышал, страдал, был не просто скоплением камня, а материализовавшейся мыслью, застывшей волей, окаменевшим сном бессчетного множества людей. И Зеведей стоял у истоков этого процесса, видел самую суть, самую первую черту на чистом листе.

Вечерами Титус бродил по улицам. Но теперь он смотрел на них иначе. Он видел не дома и мостовые, а те самые линии, что явились ему во сне. Он видел, как фасады домов, сложенные из серого камня, были продолжением воли их обитателей, их страхов, их надежд, их тайных пороков, застывших на века в форме окон и дверей. Он видел, как горбатые мосты через каналы были не просто перекинуты через воду, а переброшены через пропасти в душах горожан, соединяя то, что некогда было разорвано. Воздух стал для него плотным, насыщенным невысказанными словами, несовершенными деяниями, нерастраченной страстью. Он дышал этим воздухом и задыхался, ибо это было дыхание самого города, его коллективная душа, изблеванная миллионами легких за столетия его существования.

Однажды, бродя по самому старому кварталу, где дома, накренившись, почти касались друг друга карнизами, образуя над головой подобие каменного тоннеля, он наткнулся на дверь. Дверь эта не отличалась от сотен других — массивная, обитая почерневшим от времени железом, с тяжелым молотком вместо ручки. Но на ней не было ни номера, ни таблички, ни глазка. Она была просто дверью, ведущей в никуда, в глухую стену. Титус остановился. Сердце его забилось в том же ритме, что и то, подземное, из сна. Он поднял руку, но прежде чем его пальцы коснулись холодного металла, дверь бесшумно отворилась внутрь...

За ней не было ни прихожей, ни лестницы, ни коридора. Там был лишь сумрак, плотный, как кисель, и тишина, абсолютная, вакуумная, давящая на барабанные перепонки физической тяжестью. Титус сделал шаг. И в тот же миг дверь за его спиной захлопнулась с глухим, необратимым стуком, похожим на удар могильной плиты.

Он стоял в пустоте. Нет, не совсем в пустоте. Пространство вокруг него не было ни светлым, ни темным, ни ограниченным стенами, ни бесконечным. Оно было просто иным. Он чувствовал под ногами твердую поверхность, но не видел ее. Он слышал собственное дыхание, но звук тотчас же глох, не находя отражения. Он попытался сделать шаг, другой, третий, но чувство направления исчезло. Здесь не было верха и низа, севера и юга, прошлого и будущего. Было только бесконечное, длящееся сейчас.

И тогда из этого серого, аморфного ничто начали проступать очертания. Сначала они были подобны теням на стене пещеры, неясным, дрожащим. Потом обрели плоть. Титус узнавал их — это были образы его собственной жизни, но увиденные как бы со стороны, извне. Вот он, маленький мальчик, стоит у окна и смотрит на падающий снег, и в этом взгляде — первое предчувствие той бесконечной тоски, что будет преследовать его всегда. Вот он, юноша, впервые берет в руки книгу, и буквы ее складываются не в слова, а в магические знаки, сулящие тайное знание. Вот он, зрелый муж, в своей мансарде, склонившийся над столом, и лицо его искажено мукой непонимания, мукой поиска того, что не имеет имени.

Все эти сцены проплывали перед ним, как вереница покойников на погребальной церемонии, и каждая из них несла на себе печать чего-то несовершенного, незаконченного, словно бы жизнь его была черновиком, который так и не переписали набело.

И вдруг среди этих призраков он увидел его... Зеведей стоял прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки. Теперь на нем не было черного сюртука; он был облачен в длинную, ниспадающую до земли мантию, цвет которой невозможно было определить — она переливалась, менялась, вбирая в себя оттенки окружающего сумрака. Лицо его по-прежнему оставалось скрытым, но Титус понял, что на сей раз вуаль тоньше, что еще мгновение — и она спадет.

— Ты пришел, — голос Зеведея не прозвучал, а возник прямо в сознании Титуса, минуя уши. — Ты прошел сквозь дверь, что ведет в никуда. Это хорошо. Это значит, что ты готов отринуть видимости.

— Где я? — мысль Титуса была подобна крику, сорванному, отчаянному.

— Ты в межмирье. В том месте, где нет еще ни камня, ни времени, ни судьбы. Здесь только чистые формы, только то, что предшествует явлению. Здесь я черчу свои линии.

Зеведей медленно повел рукой, и из серого марева начали возникать очертания города — того самого, что снился Титусу. Но теперь он видел сам процесс творения. Он видел, как из ничего, из пустоты, рождалась сначала идея стены, потом сама стена, как она обретала цвет, фактуру, запах. Он видел, как линии, начертанные рукой Зеведея, прорастали в будущее, становясь мостовыми, по которым когда-то пройдут миллионы ног, и арками, под которыми когда-то прозвучат миллионы слов, обреченных быть забытыми.

— Это ты создал мой город? — спросил Титус.

Зеведей, казалось, улыбнулся, хотя лицо его было неразличимо.

— Никто не создает город. Город создает себя сам. Я лишь тот, кто видит чертеж. Я тот, кто держит нити, но не я их сплетаю. Сплетают их сами люди. Каждая мысль, каждое желание, каждый страх, каждая молитва, что никогда не была произнесена вслух, — все это ложится на незримый план, наслаивается, кристаллизуется. И однажды это становится камнем. Ты ищешь истину, Титус. Ты думаешь, что она скрыта за видимостью. Но истина в том, что видимость и есть истина. Камень — это застывшая мысль. Улица — это проросшая в будущее воля. Город — это коллективная душа его обитателей, обретшая плоть.

Титус смотрел на возникающий перед ним город, и в душу его закрадывался леденящий ужас. Если это так, если каждый дом, каждая башня, каждая брусчатка — это материализованный грех или добродетель, то что же он сам? Не есть ли его собственное тело — такая же материализованная мысль, такая же застывшая воля, такая же тюрьма, из которой нет выхода?

— Тогда кто же я? — прошептал он. — Если я — лишь мысль, то чья?

Вопрос повис в сером мареве. Зеведей медленно поднял руку и указал куда-то вглубь рождающегося города. Титус проследил за его жестом и увидел вдалеке, на самой границе видимости, маленькую, одинокую фигуру. Фигура стояла на вершине холма и смотрела вниз, на расстилающийся у ее ног город. Титус не мог разглядеть лица, но по очертаниям, по самой сути этой фигуры он вдруг понял нечто страшное: это был он сам... Тот Титус, который сейчас стоял в межмирье, смотрел на самого себя, стоящего на холме. Но и тот Титус, на холме, тоже кого-то видел. Он смотрел вниз и видел там, у подножия, маленькую точку — другого себя. И так далее, до бесконечности, в обе стороны, вглубь времен и пространств, тянулась бесконечная вереница отражений, матрешка бытия, в которой невозможно было найти ни начала, ни конца, ни подлинника, ни копии...

— Ты — тот, кто ищет себя, — голос Зеведея прозвучал как приговор. — И пока ты ищешь, ты будешь находить лишь отражения. Истина не там, Титус. Истина не за видимостью. Истина — в тебе самом. Но чтобы увидеть ее, тебе придется перестать быть собой.

Марево вокруг начало сгущаться, превращаясь в непроглядную тьму. Фигура Зеведея таяла, растворяясь в ней, как облако дыма. Титус рванулся вперед, пытаясь удержать его, удержать этот миг прозрения, но руки его хватали лишь пустоту.

— Не уходи! — закричал он. — Как мне найти истину? Как мне перестать быть собой?

Из последнего сгустка тьмы донесся едва слышный, затухающий шепот:

— Ищи в камне то, что не есть камень. Ищи в себе то, что не есть ты. Приди ко мне снова, когда поймешь, что зеркало и отражение — одно.

В этот миг тьма поглотила все. Титус летел в ней, падал, теряя ощущение собственного тела, собственного "я", растворяясь в бесконечности. И когда казалось, что вот-вот наступит окончательное, бесповоротное небытие, он снова почувствовал под собой твердую поверхность, услышал стук собственного сердца и, открыв глаза, увидел над собой низкий, сводчатый потолок своей мансарды.

Был вечер. За окном снова моросил дождь. Обсидиановое зеркало лежало на столе, и в его черной глубине, как показалось Титусу, вновь начал клубиться едва заметный, призрачный туман. Путь был открыт. Но цена этого пути начинала проясняться. Ценой была сама его личность, его "я", которое, как оказалось, было лишь очередной видимостью, очередным отражением в бесконечном ряду зеркал...

Глава третья

Дни после второго посещения межмирья утратили всякую связь с привычным течением времени. Титус существовал в каком-то вязком, тягучем настоящем, где утро неотличимо от вечера, а вечер — от глубокой ночи. Город за окном его мансарды перестал быть просто фоном; он стал активным участником той драмы, что разворачивалась в душе. Каждый камень, каждая трещина в стене, каждый изгиб водосточной трубы говорили с ним на языке, который он прежде не слышал, но теперь понимал с пугающей ясностью.

Он почти не выходил наружу. Пища перестала иметь вкус, сон приходил урывками, но даже в эти краткие мгновения забвения он не находил покоя. Сны его были продолжением яви — те же серые улицы, те же безмолвные башни, те же бесконечные вереницы отражений самого себя, уходящие в никуда. Грань между сном и бодрствованием истончилась до прозрачности лезвия, и Титус более не знал, где кончается одно и начинается другое.

Обсидиановое зеркало лежало на столе постоянно. Он не прикасался к нему, но и не мог отвести взгляда. Черная глубина его то казалась абсолютно мертвой, непроницаемой, как стена склепа, то вдруг начинала дышать, пульсировать, и тогда в ней проступали те самые туманные образы — башни, арки, мосты, уходящие в бесконечность. Титус вглядывался в них, пытаясь разглядеть фигуру Зеведея, но тот не являлся. Вместо этого зеркало показывало ему город, но не тот, что был снаружи, а какой-то иной, вывернутый наизнанку, где тени были плотнее камня, а свет казался лишь бледным подобием тьмы.

Он начал замечать странные вещи. Время от времени, когда он смотрел в зеркало, ему чудилось, что он видит не просто отражение города, а его душу, его нутро. Он видел, как под мостовыми, глубоко в земле, пульсируют огромные, чудовищные жилы, по которым течет не вода и не кровь, а нечто иное — быть может, сама воля города, его неизбывное желание расти, поглощать, длиться. Он видел, как фундаменты домов уходят вглубь не просто до твердой породы, а до самых первозданных слоев бытия, где еще не родилось ни света, ни тьмы, а только лишь предчувствие того и другого.

И чем дольше он смотрел, тем яснее понимал: город, в котором он прожил всю жизнь, был не просто скоплением зданий. Это был живой организм. Он дышал. Он мыслил. Он желал. Каждое окно было его глазом, каждая дверь — его ртом, каждая улица — его кровеносным сосудом. И все люди, населявшие его, все эти тысячеликие, безымянные существа, были не более чем клетками этого гигантского тела, выполняющими свою неведомую им самим функцию, служащими единой, непостижимой цели.

Мысль эта была столь чудовищна, что Титус пытался гнать ее прочь, но она возвращалась вновь и вновь, вгрызаясь в сознание, как червь в гнилое яблоко. Если город — живое существо, то кто же он сам, Титус? Всего лишь одна из его клеток, обреченная на неизбежную смерть ради продолжения жизни целого? Но тогда зачем ему дано это знание? Зачем ему позволено заглянуть за кулисы этого чудовищного театра, если он бессилен что-либо изменить? И ответ приходил сам собой, шепотом из той самой черной глубины обсидиана: знание дается не для того, чтобы менять. Знание дается для того, чтобы нести его бремя...

В одну из ночей, когда ветер с особой яростью бился в окно, а дождь, казалось, стучал не по стеклу, а прямо по обнаженным нервам, Титус решился. Он подошел к столу и взял зеркало в руки. Холод его был не физическим, а каким-то иным — он проникал сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, добираясь до самого центра существа, где, как ему всегда казалось, обитает душа. Но теперь он не был уверен, что душа у него вообще есть. Быть может, и она — лишь очередное отражение, лишь тень, отброшенная великой душой города.

Он поднес зеркало к лицу и вгляделся в черную гладь. На сей раз туман в ней был гуще обычного. Он клубился, бурлил, закручивался в воронки, из которых, как показалось Титусу, доносились звуки — далекие голоса, обрывки мелодий, чей-то смех и чей-то плач, слитые в единый, неразличимый гул. Это говорил город. Это говорили все, кто когда-либо жил в нем, устами самого камня.

Зеркало выпало из рук. Оно упало на пол и покатилось, описав круг, остановившись у самых ног Титуса черной, немигающей дырой... 

Утро застало его сидящим на полу, с зеркалом в руках. Свет, серый и беспощадный, заливал комнату, не оставляя места теням. Но Титусу казалось, что тени остались — они поселились внутри него, в том самом центре, где прежде, как он думал, обитает душа. Теперь там была лишь чернота, густая, как обсидиан, и в этой черноте, как в зеркале, отражалась Смерть.

Он накинул плащ и вышел. Лестница старого дома скрипела под ногами, как жалобный голос умирающего. Каждый шаг отдавался в висках глухим, болезненным стуком. Дверь подъезда распахнулась, впуская его в объятия города, и город принял его — принял с радостью хищника, в чьи когти сама собой падает обезумевшая от страха жертва.

Улицы были пустынны. Люди, если они и встречались, проходили мимо, не замечая его, словно он был бесплотным духом. Титус шел, не разбирая дороги, но ноги сами несли его в нужном направлении. Он знал этот путь, хотя никогда прежде не ходил им с такой целью. Это был путь к площади у старого моста.

Он миновал собор с заколоченными дверями, прошел под аркой, где вечно гулял сквозняк, перешел через каменный мост, перила которого были изъедены временем, словно проказой. И вот она, площадь. Треугольная, маленькая, зажатая между стенами старых домов, глядящих друг на друга подслеповатыми окнами. Фонарь, о котором говорило видение, стоял на месте, но сейчас, при свете дня, он был всего лишь ржавым столбом с разбитым стеклом. Статуя святого, покрытая лишайниками, печально взирала на пустоту каменными глазами.

Но здесь никого не было. Площадь была пуста. Только ветер гонял по брусчатке сухие листья, шуршащие, как шепот мертвецов. Титус стоял посередине и смотрел на то место, где прошлой ночью, в черной глубине зеркала, стояла Смерть. Там не было никого. Лишь серая, выщербленная плита, на которую падала тень от фонаря.

Он прождал до вечера. Когда зажглись первые огни в окнах, когда фонарь на площади зажегся сам собой, бросив на статую святого свое желтое, больное сияние, он все еще стоял там.

Отчаяние, холодное и липкое, как щупальца спрута, начало выползать из темноты и обвивать его сердце. Неужели видение солгало?..

Он вернулся в мансарду глубокой ночью. Зеркало лежало на столе, там, где он его оставил. Черная гладь его была непроницаема, как всегда. Неужели нужно разбить его? Разрушить эту преграду между мирами, даже если вместе с ней разрушится и он сам?

Рука его потянулась к зеркалу, но в последний момент остановилась. Что-то внутри него, какой-то последний, уцелевший островок рассудка, кричал: не смей! Это ловушка! Это город заманивает тебя в свою утробу, чтобы переварить, растворить, сделать частью себя!

Титус стоял на краю пропасти. Позади была его жизнь, полная тоски и поиска. Впереди — черная гладь обсидиана, в которой, как ему чудилось, он уже видел очертания Смерти.

Глава четвертая

Титус не разбил зеркало в ту ночь. Рука его замерла в дюйме от черной глади, и что-то — не мысль, не чувство, а древний, животный инстинкт самосохранения — отдернуло ее назад. Он отступил от стола, дрожа всем телом, и рухнул в кресло, стоявшее у окна. За стеклом бесновалась непогода, ветер швырял в мансарду пригоршни дождя, и каждый удар капли о стекло отдавался в висках пульсирующей болью.

Он просидел так до утра, не смыкая глаз, вглядываясь в темноту за окном. Мысли путались, натыкались друг на друга, рождая чудовищные гибриды, в которых истина перемешивалась с бредом, а откровение — с безумием. Он пытался вспомнить свое прошлое, ту жизнь, что была до зеркала, до Зеведея, до появления тени Смерти, но память ускользала, дробилась на осколки, не желая складываться в целостную картину. Казалось, та, прежняя жизнь принадлежала не ему, а какому-то другому человеку, давно умершему и погребенному под руинами старого города.

Наступило утро, серое, безнадежное, как и все предыдущие. Титус поднялся, подошел к зеркалу и взял его в руки. Камень был теплым — впервые за все время. Теплота эта была не живой, не человеческой, а какой-то иной — ровной, глубокой, словно исходящей из недр земли, из самого сердца города. Он поднес зеркало к лицу и вгляделся. Туман в его глубине рассеялся. Вместо него он увидел четкое, ясное, абсолютно реальное изображение. Это была его комната. Он сам, стоящий с зеркалом в руках. И за его спиной, в дверном проеме, ведущем в прихожую, стоял ОН. Зеведей...

Титус резко обернулся. Дверь была пуста. Только темный проем, за которым клубилась тьма. Но когда он вновь посмотрел в зеркало, Зеведей стоял там по-прежнему, недвижимый, как статуя. На сей раз лицо его Титус видел совершенно отчетливо. И то, что он увидел, заставило его похолодеть. У Зеведея было его собственное лицо. Но не таким, каким он привык видеть его в обычном зеркале, а каким-то иным — застывшим, мертвенным, высеченным из камня, подобно тем статуям, что стояли на площадях и в нишах соборов...

— Ты видишь, — голос Зеведея прозвучал из зеркала, но губы его при этом не шевелились. — Ты начинаешь видеть.

Титус хотел закричать, хотел отбросить зеркало прочь, но тело не слушалось. Он стоял, вцепившись в обсидиан, и смотрел на свое собственное лицо, говорящее с ним из черной глубины.

— Кто ты? — выдавил он из себя, и голос его прозвучал как хриплый шепот умирающего.

— Я — это ты, — ответил Зеведей. — Тот, кем ты мог бы стать. Тот, кем ты станешь, если пройдешь путь до конца. Все, что ты ищешь, — здесь. Внутри тебя. 

Зеркало в руках Титуса вдруг стало тяжелым, невыносимо тяжелым, словно в него влилась вся масса города, все его камни, все его башни, все его мосты. Руки задрожали, но он не мог разжать пальцы. Обсидиан тянул его вниз, к полу, к земле, к тем самым глубинам, где пульсировали каменные жилы и билось подземное сердце.

— Отпусти, — голос Зеведея звучал теперь отовсюду — из стен, из потолка, из оконного стекла. — Отпусти себя. Перестань быть тем, кем ты себя считаешь. Стань тем, кто ты есть на самом деле.

Титус рухнул на колени. Зеркало выскользнуло из ослабевших пальцев и упало на пол. Но на сей раз оно не покатилось, а словно бы вплавилось в деревянные доски, став частью пола, частью комнаты, частью дома. Черная гладь его расплылась, увеличилась в размерах, превратившись в идеально круглый колодец, уходящий в бесконечность. Из этого колодца не исходило ни света, ни тьмы — лишь зов. Зов Смерти, понял он...

Титус медленно, словно во сне, наклонился над колодцем. В глубине его он увидел не воду, не камни, не туман — он увидел звезды. Мириады звезд, рассыпанных по черному бархату космоса, образующих причудливые созвездия, которых нет на земном небе. И среди этих созвездий одно привлекло его внимание. Оно пульсировало, мерцало, меняло очертания, складываясь в знакомые образы — башни, арки, мосты, улицы. Это был город. Тот самый город, в котором он жил. Но увиденный оттуда, из глубины, из бездны, он казался не скоплением камня, а живым, дышащим организмом, частью космоса, таким же естественным, как звезды и планеты.

И тогда Титус понял. Город не был порождением людей. Люди были порождением города. Они вышли из его стен, как муравьи выходят из муравейника, чтобы служить ему, кормить его, питать своей жизнью, своей смертью, своими страстями. Город был вечен. Он был всегда. Он будет всегда. А люди — лишь временные его обитатели, клетки его гигантского тела, сменяющие друг друга в бесконечном круговороте рождений и смертей.

Мысль эта, столь чудовищная, не вызвала в нем ужаса. Напротив, она принесла странное успокоение. 

Он поднял голову. Комната изменилась. Стены ее стали прозрачными, и сквозь них он видел город, раскинувшийся внизу, — все его улицы, все его площади, все его соборы, все его мосты. Город лежал перед ним, как огромный, сложнейший механизм, каждая деталь которого находилась в непрерывном движении, взаимодействии, вечном танце. И в центре этого механизма, в самом его сердце, в той точке, откуда расходились все линии, все улицы, все направления, стоял Он. Зеведей. Стоял и смотрел на Титуса. Теперь они видели друг друга без посредников, без зеркал, без снов. Видели напрямую, сквозь пространство и время, сквозь ткань самой реальности.

— Ты готов? — спросил Зеведей. Вопрос этот не был произнесен вслух, но Титус услышал его так же ясно, как слышал биение собственного сердца.

— Готов к чему? — ответил он мысленно.

— Отказаться от иллюзии, чтобы обрести подлинную реальность.

Титус медлил с ответом. Он смотрел на город, на этот гигантский организм, частью которого был, и думал о том, что ему предлагают. Стать ничем. Стать всем. Стать камнем, улицей, мостом, башней. Стать частью города, раствориться в нем без остатка...

Титус закрыл глаза. Слеза — первая за многие годы — скатилась по его щеке и упала на пол, туда, где черный колодец зеркала уходил в бесконечность... И в тот же миг колодец исчез. Пол стал обычным полом, дощатым, скрипучим, старым. Зеркало лежало на нем, обычное, черное, непроницаемое. Комната вновь обрела свои стены, свой потолок, свое окно. За окном светало.

Титус поднялся с колен. Он чувствовал странную легкость во всем теле, словно сбросил с плеч тяжелейшую ношу, которую тащил всю жизнь, сам того не замечая. Он подошел к окну и распахнул его. Холодный, сырой воздух ворвался в комнату, наполняя ее запахом дождя, мокрых камней и еще чего-то неуловимого, что могло быть только запахом свободы.

Город лежал перед ним, серый, бескрайний, древний. Но теперь Титус смотрел на него иначе. Он не был больше чужим, враждебным организмом. Он был его домом. Его единственным, настоящим домом. И все, что происходило в нем, все, что происходило с ним самим, было частью единого, великого, непостижимого узора, который Зеведей чертил на песке вечности.

Он обернулся. Зеркало лежало на полу, черное и безмолвное. Титус подошел к нему, наклонился и поднял. В его глубине он увидел свое собственное отражение. Но теперь это был не тот изможденный, затравленный человек, что смотрел на него все эти дни. Это было спокойное, умиротворенное лицо. Лицо человека, который нашел то, что искал, хотя и не там, где предполагал найти.

Он поставил зеркало на стол, повернулся к окну и долго стоял так, вдыхая сырой воздух и глядя на просыпающийся город. Где-то там, в его глубине, на маленькой треугольной площади у старого моста, все еще стоял фонарь и статуя святого. Но его Смерти там не было. 

Глава пятая

Тишина, воцарившаяся в душе Титуса после той ночи, была подобна тишине горных вершин — абсолютная, прозрачная, лишенная даже намека на ветер или звук. Он жил в ней, как в новом, доселе неведомом измерении, где время текло иначе, а пространство утратило свою власть над восприятием. Дни больше не сменяли друг друга в утомительной череде рассветов и закатов; они существовали одновременно, вечным сейчас, в котором прошлое, будущее и настоящее сплавились в единый, нерасторжимый кристалл.

Обсидиановое зеркало стояло на столе, но Титус более не смотрел в него. Не потому, что боялся или избегал, а потому, что нужда в нем отпала. Зеркало было мостом, соединявшим его с иной реальностью, но теперь он сам стал этим мостом. Он носил в себе ту черную глубину, что прежде таилась в камне, и мог в любой момент погрузиться в нее, не нуждаясь в посредниках.

Город за окном более не казался ему ни враждебным, ни чужим. Он был продолжением его самого, такой же неотъемлемой частью существа, как руки или ноги. Титус чувствовал, как под мостовыми пульсирует то самое сердце, чей стон он слышал в первом сне, но теперь этот ритм не пугал, а успокаивал, настраивая его собственное сердце на единый, вселенский лад. Он слышал, как стены домов дышат в такт его дыханию, как черепичные крыши вздымаются и опускаются подобно груди спящего великана, как башни соборов тянутся в небо, повторяя жест его собственных рук, воздетых в молитве, которой не нужно слов.

Однажды, в сумерках, когда город особенно явственно обнажил свою душу, явив ее в игре теней и отблесков фонарей на мокрой брусчатке, Титус понял, что должен идти. Идти не для того, чтобы искать, и не для того, чтобы находить, а для того, чтобы завершить круг, замкнуть ту спираль, по которой он восходил все это время. Он знал куда. К центру. К тому месту, откуда расходятся все линии и куда они все сходятся. К Зеведею.

Он спустился по лестнице своего дома и вышел на улицу. Город встретил его безмолвием, но безмолвие это было живым, наполненным смыслом. Каждый камень под ногами, каждая дверь, мимо которой он проходил, каждый фонарь, отбрасывающий на стену причудливую тень, — все это были знаки, буквы алфавита, на котором был написан путь. Титус читал их без труда, ибо сам был частью этого письма.

Улицы вели его не через лабиринт, а по прямой, хотя геометрия города не знала прямых линий. Он проходил сквозь арки, которые прежде вели в тупики, и оказывался на площадях, которых никогда не существовало на карте его памяти. Люди попадались ему навстречу, но они были подобны теням — бесшумные, полупрозрачные, погруженные в свои собственные сны, не замечающие того, кто идет сквозь них, как сквозь утренний туман. Титус знал, что они видят его не больше, чем спящий видит того, кто ходит по его спальне. Он принадлежал уже иному миру, хотя все еще стоял ногами на той же земле.

Чем дальше он углублялся в город, тем сильнее менялась его архитектура. Дома, поначалу высокие и мрачные, словно сжимались, становились ниже, приземистее, будто врастали в землю, стремясь вернуться в то состояние, из которого некогда были извлечены. Окна их затянуло какой-то мутной пленкой, сквозь которую не проникало ни света, ни взгляда. Двери исчезли вовсе, уступив место глухим стенам, сложенным из таких огромных глыб, что казалось, их клали не человеческие руки, а сами титаны, прах которых стал этой землей.

Титус шел, и ритм его шагов все более сливался с ритмом подземного сердца. Звук этот был теперь не просто слышен — он стал его собственным пульсом, его дыханием, его мыслью. Он чувствовал, как с каждым ударом в нем отмирает что-то еще от того прежнего Титуса, который цеплялся за свое имя, за свою историю, за свою боль. И на месте отмершего возникала пустота, но пустота эта не была пустотой — она была вместилищем, готовым принять в себя все.

Улица, по которой он шел, внезапно оборвалась. Дальше не было ничего, кроме стены. Но это была не та стена, что преграждает путь, а та, что завершает его. Стена была сложена из того же камня, что и все вокруг, но в ней не было ни единого шва, ни единой трещины, ни единого выступа. Она была идеально гладкой, идеально ровной, идеально непроницаемой. И в то же время Титус знал, что именно здесь — конец пути...

Титус подошел вплотную и положил ладонь на холодную поверхность. Камень был жив. Он чувствовал, как под его пальцами бьется та же пульсация, что и глубоко под землей, то же сердце, та же воля. Стена была не преградой, а кожей, тонкой мембраной, отделяющей одно состояние бытия от другого.

— Я здесь, — сказал Титус вслух, и голос его прозвучал как вибрация, ушедшая в камень, растворенная в нем, ставшая его частью.

Стена ответила. Она стала прозрачной, как в том первом, давнем сне, когда он стоял у подножия и смотрел на Зеведея, чертящего линии на песке. Но теперь он видел иное. Там, за стеной, не было ни равнины, ни песка, ни горизонта. Там была только бесконечная, пульсирующая чернота, и в центре этой черноты, как сердцевина всего сущего, стоял Он.

Зеведей ждал. Лицо его было открыто, и Титус видел в нем не просто свое отражение, а саму суть себя, доведенную до предела, до абсолюта. Это было лицо, на котором застыло выражение бесконечного знания, купленного ценой бесконечной утраты. Это было лицо того, кто прошел путь до конца и теперь стоял по ту сторону всего, глядя на мир изнутри самой вечности.

Титус шагнул вперед. Стена не расступилась, не исчезла — она просто перестала существовать как понятие. Он оказался по ту сторону, в той самой черноте, и чернота эта была не тьмой, а светом иной природы, светом, который не видит глаз, но которым видит душа. Здесь не было верха и низа, не было дали и близи, не было времени и пространства. Было только ОН и Зеведей, стоящие друг против друга в бесконечности.

— Ты пришел, — сказал Зеведей. Слова его не звучали, но были, существовали как неотъемлемая часть этой реальности.

— Я пришел, потому что должен, — ответил Титус. — Мне больше не о чем спрашивать.

Зеведей кивнул. В кивке этом не было ни одобрения, ни порицания — лишь констатация факта, лишь признание того, что путь пройден.

— Ты знаешь, зачем пришел?

— Чтобы стать, — ответил Титус. — Чтобы перестать быть собой и стать тем, кем я должен быть. Ты говорил, что я — это ты. Что ты — мое будущее. Теперь я здесь. Я готов.

Зеведей простер руку. Титус увидел, что в руке его — нить. Тонкая, почти невидимая, сотканная из света и тьмы одновременно, тянущаяся в бесконечность, теряющаяся в той самой черноте, что окружала их. Он понял: это нить его собственной судьбы, его жизни, его поиска. Та самая, которую он искал в переплетении книжных корешков, в рисунке старой кожи, в случайных строках полуистлевших фолиантов. Она была здесь. Всегда была здесь. В руке Зеведея. В руке его собственного будущего.

— Возьми, — сказал Зеведей. — Это твое.

Титус протянул руку и коснулся нити. В тот же миг он почувствовал, как все его существо начинает расплетаться, как паутина, как ветхая ткань, как сон, который рассыпается при пробуждении. Он чувствовал, как уходят имена, даты, события, чувства, мысли — все, что составляло его личность, его "я", его Титуса. Это не было больно. Это было подобно тому, как река впадает в море, теряя свое имя, свою отдельность, но обретая взамен бесконечность.

Последним ушла Смерть. То, что мучило его столько ночей, то, ради чего он готов был отказаться от всего. Смерть всплыла перед внутренним взором в последний раз и растаяла, растворилась в черноте, став частью того света, которым светилась эта чернота изнутри.

Когда последняя нить его прежнего существа расплелась и ушла в бесконечность, Титус открыл глаза. Он все еще стоял перед Зеведеем, но теперь между ними не было расстояния. Они были одним. Две фигуры, слившиеся в единое целое, в котором невозможно различить, где кончается один и начинается другой.

— Теперь ты знаешь, — произнес Зеведей, но голос его звучал изнутри самого Титуса. — Знаешь, что нет ни прошлого, ни будущего. Ни меня, ни тебя. Ни города, ни камня. Ни поиска, ни истины. Есть только то, что есть. И это — ты.

Титус — или то, что осталось от Титуса — огляделся. Чернота вокруг перестала быть чернотой. Она стала городом. Тем самым городом, в котором он жил. Но теперь он видел его не снаружи, а изнутри, из самой его сердцевины. Он видел каждую улицу, каждый дом, каждый камень, и каждый из них был частью его самого. Он видел людей, спящих в своих постелях, идущих по ночным улицам, сидящих в своих комнатах, и каждый из них был им, а он — каждым из них. Он видел прошлое города, его рождение из воли и мысли, и будущее его, его смерть и новое рождение в иных формах, в иных мирах. И все это было здесь, сейчас, в одной точке, в одном мгновении, в одном существе...

Он поднял руки и посмотрел на них. Они были прозрачны. Сквозь них он видел стену, сквозь стену — улицу, сквозь улицу — другой конец города, сквозь город — бесконечность. Он был везде и нигде. Он был всем и ничем.

Зеведей стоял рядом, но теперь это был не другой, а он сам, смотрящий на себя со стороны. Они улыбнулись друг другу — одной улыбкой, одной мыслью, одной сутью.

— Что теперь? — спросил Титус.

— Теперь ты будешь ждать, — ответил Зеведей. — Как я ждал тебя. Ты будешь стоять в центре и держать нити. Ты будешь тем, кто видит чертеж. Ты будешь городом. И однажды придет другой, такой же, каким был ты, и ты покажешь ему путь.

— А потом?

— А потом ты станешь стеной. И будешь ждать, когда придет тот, кто сможет пройти сквозь тебя.

Титус кивнул. Он понял все. Круг замкнулся. Спираль достигла своей вершины, чтобы стать новой спиралью, уходящей в иную бесконечность. Он посмотрел вниз, туда, где далеко-далеко, на самой границе видимости, лежал город, его город, и в нем, в маленькой мансарде у самого рва, сидел за столом человек и вглядывался в черную гладь обсидианового зеркала, ожидая знака, ожидая ответа, ожидая того, кто придет к нему во сне и покажет путь.

Титус поднял руку и прочертил в воздухе первую линию. Линия легла на незримый песок, и из нее, как из семени, начал прорастать новый город — тот, в котором этому человеку предстояло начать свой путь.

А вокруг была вечность. Тихая, бесконечная, полная теней и света, полная вопросов и ответов, полная всего, что было, есть и будет.