Глава 1. Петля обреченных: Отступление в глиняный гроб
Месопотамия, колыбель цивилизации, к концу 1915 года превратилась в её сточную канаву, в разверзнутую пасть, пожирающую амбиции Британской империи вместе с плотью её солдат. История осады Эль-Кута начинается не с того злосчастного момента, когда 6-я Пунская дивизия под командованием генерал-майора Чарльза Тауншенда, измотанная, окровавленная и морально надломленная, повернула спину к Багдаду и начала свой скорбный марш назад, вниз по течению Тигра. Это было не просто тактическое отступление после пирровой ничьей при Ктесифоне; это было сползание в ад, замедленное падение в яму, которую они сами себе вырыли своим высокомерием. Пустыня, казавшаяся бескрайним столом для игры в солдатики, внезапно сжалась, обнажив свою враждебную, убийственную сущность. Ветер нес не прохладу, а пыль, смешанную с запахом разлагающихся трупов верблюдов и людей, оставленных на пути к призрачной славе.
Кут-эль-Амара не был крепостью в привычном европейском понимании. Это было грязное, убогое скопление глинобитных хижин, зажатое в излучине реки Тигр, напоминающей петлю висельника. Сама география этого места вопиила о ловушке. Река, огибающая город с трех сторон, казалась защитой лишь на картах штабных оптимистов. В реальности же она стала тюремной стеной, водной преградой, отрезающей пути к отходу и прижимающей защитников к пыльной, безжизненной земле. Когда 3 декабря 1915 года авангард измученной дивизии вступил в этот глиняный мешок, солдаты еще не знали, что входят в свой склеп. Они искали передышки, надеялись на отдых, на подкрепления, на чудо. Но чудеса в этой войне случались редко, а в Месопотамии — никогда.
Состояние 6-й дивизии к моменту прибытия в Кут можно охарактеризовать как катастрофическое балансирование на грани физического и психологического распада. Люди прошли сотни миль под палящим солнцем и ледяным ночным ветром, страдая от дизентерии, малярии и истощения. Индийские сипаи и британские «томми» превратились в тени самих себя. Их униформа, когда-то безупречная, превратилась в лохмотья цвета пустыни, пропитанные потом, кровью и испражнениями. Обувь разваливалась, обнажая стертые в кровь ноги. Но страшнее физических ран была моральная пустота. Они видели стены Ктесифона, они почти коснулись Багдада, но были отброшены. Осознание того, что все жертвы были напрасны, разъедало душу сильнее, чем щелочная вода местных колодцев разъедала желудки. В их глазах застыло выражение затравленных зверей, которые знают, что охотник идет по следу, но бежать больше некуда.
Тауншенд, человек с амбициями Наполеона и прозорливостью игрока в рулетку, принял роковое решение закрепиться в Куте. Он назвал это «стратегической остановкой», убеждая себя и свое командование в Басре, что сможет сковать здесь крупные силы турок и тем самым облегчить положение на фронте. Это была ложь во спасение собственной репутации. В глубине души он, возможно, понимал, что дальнейшее отступление превратится в беспорядочное бегство и резню. Но выбрав Кут, он выбрал пассивную смерть вместо активной. Он загнал тринадцать тысяч человек в мышеловку размером в пару квадратных миль и захлопнул за собой дверцу. Его знаменитая фраза о том, что он «проспит в тени мечети, пока не прибудет подмога», стала эпитафией для тысяч его подчиненных...
Первые дни в Куте прошли в лихорадочной, почти панической деятельности. Нужно было зарываться в землю. И здесь природа Месопотамии нанесла свой первый удар. Почва вокруг Кута представляла собой затвердевшую, как бетон, глину, которая под ударами кирок лишь крошилась в мелкую, едкую пыль. Инструментов не хватало. Люди рыли землю саперными лопатками, штыками, мисками для еды, собственными ногтями. Они рыли могилы, надеясь, что те станут окопами. Каждый вырытый фут давался ценой неимоверных усилий. Руки покрывались кровавыми мозолями, которые тут же инфицировались в грязи. Пыль забивала легкие, вызывая мучительный кашель, разносившийся над лагерем как прелюдия к симфонии смерти.
К 7 декабря кольцо окружения замкнулось. Османская армия под командованием Нуреддин-паши, а позже — старого немецкого фельдмаршала фон дер Гольца, подошла к Куту методично и неотвратимо. Турки не спешили. Они знали, что англичане никуда не денутся. Они заняли господствующие высоты, установили артиллерию и начали методичный обстрел. Первый снаряд, упавший в черте города, возвестил о начале конца. Он разорвал тишину и иллюзию безопасности. Земля вздрогнула, и в небо взметнулся столб черного дыма и глиняной крошки. За ним последовал второй, третий... Город, состоящий из хрупких мазанок, начал рассыпаться. Осколки не просто убивали; они калечили, разрывая плоть, смешивая ее с грязью и обломками кирпичей.
Психология осажденного гарнизона начала трансформироваться с пугающей скоростью. В первые дни еще теплилась надежда. Офицеры подбадривали солдат, говорили о скором подходе спасательного корпуса генерала Эйлмера. Но по мере того как дни складывались в недели, а горизонт оставался пустым, надежда сменялась мрачным фатализмом. Быт солдат в Куте отличался от Западного фронта. Здесь не было глубоких блиндажей, обшитых деревом, не было регулярной почты. Здесь были мелкие, осыпающиеся траншеи, в которых нельзя было встать в полный рост, не рискуя получить пулю снайпера. Днем солнце жарило так, что металл винтовок обжигал руки, а ночью температура падала до нуля. Дожди превращали окопы в зловонные канавы, заполненные жидкой грязью, в которой плавали экскременты и мусор. Люди жили в этой грязи, спали в ней, ели в ней. Они сами становились частью этой грязи.
Стычки на периферии обороны носили ожесточенный, звериный характер. Турки прощупывали оборону, совершая ночные вылазки. В темноте, разрываемой лишь вспышками ракет, сходились в рукопашной люди, говорящие на разных языках, но объединенные одной ненавистью и одним страхом. Штык, приклад, нож — вот оружие этих ночных кошмаров. В тесноте траншей стрелять было опасно и часто бесполезно. Убивали молча, с хрипом и стонами. Британский солдат, вчерашний клерк из Лондона, вгрызался зубами в горло анатолийскому крестьянину, и в этом акте первобытного насилия стиралась всякая цивилизованность. Оставался только голый инстинкт выживания: убей или умри. Раненых в таких стычках редко выносили сразу; они оставались лежать на нейтральной полосе, крича от боли и жажды, пока смерть или шальная пуля не прекращали их мучения. Их крики, доносящиеся из темноты, действовали на психику защитников разрушительнее, чем любой артобстрел.
Особый трагизм ситуации придавало присутствие гражданского населения. В Куте оставалось около шести тысяч арабов — простых людей, оказавшихся заложниками чужой войны. Тауншенд, в своем аристократическом цинизме, сначала пытался изгнать их из города, чтобы не кормить «лишние рты», но турки открывали огонь по беженцам, загоняя их обратно. Эти люди стали тенями среди теней. Они жались к развалинам своих домов, голодные, перепуганные, лишенные всяких прав. Солдаты, сами страдающие от недоедания, смотрели на этих скелетообразных детей с смесью жалости и раздражения. Каждый кусок хлеба, отданный ребенку, означал, что солдат сам останется голодным. И выбор часто делался не в пользу милосердия. Война убивает эмпатию, оставляя вместо нее лишь холодный расчет выживания.
К концу декабря стало ясно: быстрой развязки не будет. Осада перешла в фазу позиционного измора. Артиллерийские дуэли стали рутиной. Снаряды перепахивали крошечное пространство города вдоль и поперек. Не было ни одного безопасного квадратного метра. Госпиталь, расположенный в здании базара, был переполнен. Раненые лежали на грязных циновках, вповалку, стоная в душном, пропитанном запахом карболки и гноя воздухе. Медикаментов катастрофически не хватало. Бинты стирали и использовали повторно, пока они не превращались в серые тряпки. Ампутации проводились конвейерным методом, часто без анестезии. Крики из операционной стали постоянным фоновым шумом Кута, к которому, как это ни ужасно, начали привыкать.
Тауншенд рассылал патетические коммюнике, в которых сравнивал себя с героями древности, но в его штабе царила атмосфера обреченности. Было ясно до безумья, что капкан захлопнулся намертво. Река Тигр, на которую возлагали столько надежд, стала врагом. Она приносила не корабли с помощью, а плывущие по течению трупы и обломки лодок неудачных попыток прорыва. Вода в реке была мутной, грязной, но ее приходилось пить. Системы фильтрации выходили из строя, топлива для кипячения не было. Вслед за голодом в город пришли болезни. Дизентерия косила ряды защитников. Человек, еще вчера стоявший в строю, сегодня превращался в дрожащий, истекающий нечистотами комок плоти, неспособный удержать винтовку.
Рождество 1915 года в Куте стало, пожалуй, самым мрачным праздником в истории британской армии. Вместо индейки и пудинга — урезанные пайки из конины и затхлых галет. Вместо гимнов — свист снарядов. Солдаты сидели в своих норах, вспоминая дом, тепло, свет. Эти воспоминания были мучительны. Контраст между уютным прошлым и чудовищным настоящим разрывал сердце. Многие в тот день сломались. Были случаи, когда солдаты не выдерживали.
Так прошёл месяц в этой адской ловушке. Месяц, когда надежда еще боролась с реальностью, но с каждым днем проигрывала. Петля на шее 6-й дивизии затянулась до предела. Впереди была долгая, мучительная зима, полная голода, болезней и отчаяния. Кут-эль-Амара перестал быть географической точкой. Он стал состоянием души — состоянием абсолютной, безысходной изоляции перед лицом неминуемой гибели...
Глава 2. Мираж спасения
Январь 1916 года обрушился на Месопотамию не как календарная смена дат, а как климатическое проклятие. Если защитники Кута надеялись, что новый год принесет избавление, то их надежды были раздавлены сапогами тысяч солдат Тигрского корпуса, брошенных в бенадёжное наступление через грязь и холод. Генерал-лейтенант Фентон Эйлмер, командующий силами деблокады, находился под чудовищным давлением. Из осажденного города летели панические телеграммы Тауншенда, в которых тот лгал о запасах продовольствия, утверждая, что гарнизон на грани голодной смерти. Эта ложь, продиктованная эгоизмом и желанием ускорить собственное спасение, стала смертным приговором для тысяч солдат, идущих на помощь. Эйлмер был вынужден гнать свои неподготовленные, неукомплектованные дивизии вперед, не давая им времени на разведку, отдых или организацию тылов. Это была гонка со смертью, где призом была жизнь тринадцати тысяч человек в Куте, а ставкой — жизнь двадцати тысяч человек снаружи.
Местность между Басрой и Кутом представляла собой тактический кошмар, словно специально созданный безумным демиургом для истребления пехоты. Абсолютно плоская, как бильярдный стол, равнина, лишенная деревьев, холмов или оврагов. Никакого естественного укрытия. Любое движение было видно за мили. Днем воздух дрожал от марева, создавая оптические иллюзии. Миражи искажали расстояния и формы. Кусты превращались в кавалерийские эскадроны, лужи — в озера, а вражеские окопы растворялись в мерцающем горизонте. Солдаты стреляли в фантомы, а умирали от настоящих пуль. В этом сюрреалистическом тире британские и индийские батальоны должны были наступать на укрепленные позиции турок, вооруженных немецкими пулеметами и артиллерией, пристрелянной по каждому дюйму этой проклятой пустоши.
Первый акт трагедии разыгрался у Шейх-Саада с 6 по 8 января. Битва, которая должна была стать триумфальным прорывом, превратилась в неорганизованную бойню. Британцы наступали по обоим берегам Тигра, в лоб, без должной артиллерийской поддержки. То, что происходило на поле боя, сложно назвать тактическим маневром. Солдаты шли цепями по жидкой грязи, вязкой, как клей, под ливнем свинца. Пулеметный огонь косил ряды, как коса траву. Люди падали в грязь, и их тела тут же становились брустверами для тех, кто шел следом. Раненые тонули в лужах собственной крови и глиняной жиже. Кричать о помощи было бесполезно — санитаров не хватало, а вытащить человека под перекрестным огнем на ровной местности означало лечь рядом с ним.
Особенно ужасающей была участь Хайлендских полков и индийских сипаев. Шотландцы в килтах, чьи ноги были изрезаны колючей травой и обожжены холодом, шли в атаку под звуки волынок, которые в этом аду звучали как похоронный марш всему Британскому экспедиционному корпусу. Рукопашные схватки, вспыхивавшие, когда атакующим удавалось добраться до турецких траншей, носили характер исступленного зверства. Здесь, лицом к лицу, в тесноте земляных щелей, цивилизованный человек исчезал. Оставался зверь, вооруженный штыком и саперной лопаткой. Удары наносились с такой яростью, что штыки застревали в костях, и их приходилось вырывать, упираясь ногой в труп врага. Черепа крошились под ударами прикладов. Люди душили друг друга в грязи, выдавливали глаза, грызли зубами. Это была не война маневров, а война тел, спрессованных в концентрированную ненависть.
Но настоящий ад наступил после боя... Медицинское обеспечение Тигрского корпуса было не просто плохим; оно было преступным. На весь корпус приходилось ничтожное количество носилок и врачей. Тысячи раненых остались лежать на поле боя под проливным дождем и ледяным ветром, который пришел с наступлением ночи. Температура упала ниже нуля. Люди с развороченными животами, оторванными конечностями, пробитыми легкими медленно замерзали в грязи. Их стоны сливались в единый гул, который слышали и турки, и британцы, но никто не мог помочь. Волки и шакалы, привлеченные запахом крови, подбирались к умирающим, и солдаты тратили последние силы, чтобы отогнать хищников. К утру многие раненые превратились в окоченевшие статуи, покрытые инеем.
Эвакуация тех, кому «повезло» быть подобранными, стала отдельной главой в летописи страданий. Раненых грузили на плоскодонные баржи и пароходы, такие как «Джульнар», без соломы, без матрасов, прямо на железные палубы, залитые навозом от перевозимых ранее животных. Медикаментов не было. Бинтов не было. Обезболивающих не было. Санитары рвали на бинты рубашки самих раненых. Баржи шли вниз по течению к Басре несколько дней. В трюмах стоял смрад гангрены и разложения. Люди умирали от сепсиса, от шока, от обезвоживания. Трупы выбрасывали за борт прямо по ходу движения, и воды Тигра несли их мимо лагерей, как немое напоминание о цене амбиций Тауншенда. Очевидцы описывали эти баржи как «плавучие скотобойни», где человеческое достоинство было растоптано окончательно...
В это время в самом Куте гарнизон слушал канонаду. Звуки боя у Шейх-Саада были слышны отчетливо. Каждый взрыв, каждый залп рождал в сердцах осажденных надежду. Они вылезали на крыши мазанок, вглядываясь в горизонт, пытаясь увидеть вспышки гелиографов или дымы британских пароходов. Но горизонт оставался пустым. Надежда сменялась отчаянием. Тауншенд, вместо того чтобы попытаться организовать вылазку навстречу Эйлмеру (что могло бы изменить исход операции), продолжал сидеть в обороне, экономя силы. Он боялся потерять своих солдат в открытом бою, предпочитая, чтобы за его спасение умирали другие. Его пассивность в эти критические дни стала одним из главных факторов катастрофы. Солдаты в окопах начали шептаться, что их предали, что «кавалерия не придет», что они оставлены на заклание...
После неудачи у Шейх-Саада, где британцы понесли чудовищные потери (более 4000 человек), но все же заставили турок отойти на следующую линию обороны, последовала битва у Вади 13 января. Вади — это пересохшее русло реки, крутой овраг, ставший идеальной природной крепостью для османской армии. Погода окончательно испортилась. Небо разверзлось библейским потопом. Глинистая почва превратилась в непроходимое болото. Люди не шли, они плыли в грязи, теряя сапоги, увязая по колено. Орудия тонули, мулы падали и ломали ноги. Наступление захлебнулось не столько от огня противника, сколько от «Генерала Грязи».
Атака на Вади была актом чистого безумия. Солдаты, измотанные предыдущими боями, не спавшие, голодные, мокрые до нитки, должны были штурмовать крутые берега оврага под кинжальным огнем. Турки стреляли сверху вниз, как в тире. Река Вади наполнилась не водой, а телами. Те, кто пытался перебраться через русло, были убиты в воде, и их кровь окрасила мутные потоки в ржавый цвет. Рукопашные схватки в самом овраге были хаотичными и жестокими. В тесноте, в темноте (бой затянулся до ночи), люди убивали друг друга на ощупь. Крики «Аллах акбар!» смешивались с проклятиями на английском, хинди и гуркхском. Гуркхи, эти мастера ближнего боя, работали своими кукри, вспарывая животы врагам, но даже их свирепость разбивалась о стену огня и стали.
Провал у Вади стал психологическим переломом для Тигрского корпуса. Моральный дух упал до нуля. Солдаты поняли, что они бьются головой о каменную стену. Каждый ярд продвижения к Куту оплачивался сотнями жизней. Вид бесконечных колонн раненых, бредущих в тыл, деморализовывал пополнение. Слухи о кошмарных условиях на госпитальных баржах распространялись мгновенно, и страх получить ранение стал сильнее страха смерти. Лучше умереть сразу, чем гнить заживо на железной палубе без воды и в навозе...
В самом Куте ситуация с каждым днем становилась все более сюрреалистичной. Пока Эйлмер топил свои дивизии в крови, Тауншенд издавал приказы о поддержании внешнего вида и проведении парадов (насколько это было возможно в условиях обстрелов). Этот гротескный диссонанс между реальностью и поведением командующего вызывал глухую ненависть у рядового состава. Солдаты видели, как офицеры штаба питаются лучше, чем они, как Тауншенд живет в относительном комфорте в лучшем доме города, в то время как они гниют в затопленных траншеях. Социальная пропасть между командованием и солдатами, характерная для британской армии в полной мере в Первой Мировой, здесь, в замкнутом пространстве осады, превратилась в незаживающую язву.
Погода продолжала добивать обе армии. Дожди сменились штормовыми ветрами. Уровень воды в Тигре начал подниматься, грозя затопить траншеи. Вода стала врагом номер один. Она просачивалась везде. Солдаты спали стоя или сидя на ящиках из-под патронов, потому что лечь было невозможно. Траншейная стопа — некроз тканей из-за постоянной влажности и холода — стала массовым явлением. Ноги распухали, чернели, кожа слезала чулком. Люди не могли надеть сапоги, обматывали ноги мешковиной. Боль была такой, что солдаты ползали на четвереньках. В таких условиях любая атака или оборона превращалась в мучение.
К концу января стало очевидно, что первый этап деблокады провалился полностью... Тигрский корпус был обескровлен, потеряв почти половину своего состава. Кут оставался в кольце. Мираж спасения рассеялся, обнажив уродливую реальность: никто не придет, или, если придет, то слишком поздно. Поле между позициями турок и британцев было усеяно тысячами разлагающихся тел, которые некому было убрать. Запах смерти стал доминирующим запахом Месопотамии, перекрывая даже зловоние болот и пороховую гарь. Птицы-падальщики, жирные и ленивые, сидели на трупах, даже не улетая при приближении живых. Это был пир смерти, и люди на нем были лишь блюдом...
Глава 3. Голодный зверь: Каннибализм духа и плоти
Февраль и март 1916 года в Кут-эль-Амаре стали временем, когда война отступила на второй план, уступив место более древнему и страшному врагу — голоду. Если в январе смерть приходила с воем снарядов и свистом пуль, то теперь она подкрадывалась тихо, изнутри, высасывая жизнь по капле. Запасы продовольствия, которые Тауншенд так халатно недооценил в начале осады, таяли с катастрофической быстротой. Сначала исчезли консервы, затем мука, затем рис. Оставалось лишь зерно, предназначенное для лошадей, и сами лошади. Но и это богатство распределялось неравномерно, порождая социальное расслоение и скрытую ненависть внутри обреченного гарнизона. Голод стал тем скульптором, который начал лепить из людей чудовищ, обнажая их скелеты и их самые темные инстинкты.
Решение начать забой лошадей и мулов стало психологическим рубежом. Для британских кавалеристов и артиллеристов их животные были больше, чем просто транспорт. Это были боевые товарищи, с которыми они делили тяготы похода от Басры до Ктесифона. Убить своего коня — это как убить друга. Очевидцы вспоминали сцены невыразимого горя, когда суровые мужчины, прошедшие через ад рукопашных схваток, плакали, приставляя пистолет к уху своего скакуна. Выстрел — и животное падало, чтобы тут же быть разделанным на куски. Мясо было жестким, жилистым, но для изголодавшихся людей оно казалось амброзией. Однако здесь возникла непреодолимая проблема: индийские солдаты-индуисты отказывались есть конину по религиозным соображениям. Для них это было табу страшнее смерти. Мусульмане также колебались. Тауншенд пытался получить разрешение от религиозных лидеров в Индии, телеграфировал в Дели, умоляя о фетве и благословении. Но пока бюрократическая машина работала, люди умирали.
Индийские солдаты, составлявшие большую часть гарнизона, начали угасать первыми. Они отказывались от мяса, пытаясь выжить на горсти зерна в день. Это была медленная, мучительная форма гибели во имя веры. Они превращались в ходячие тени, с кожей, обтягивающей череп, с глазами, провалившимися в орбиты. Их ноги распухали от голодных отеков, зубы выпадали от цинги. Они сидели в траншеях, глядя в никуда, бормоча молитвы, и умирали тихо, без жалоб, просто переставая дышать. Британские офицеры ходили между ними, пытаясь заставить их есть, угрожая, умоляя, даже пытаясь кормить насильно, но часто натыкались на стену пассивного сопротивления. Это был культурный тупик, трагедия столкновения мировоззрений, неколебимой духовности и жестокой реальности выживания.
Быт в осажденном городе окончательно деградировал. Топлива не было. Чтобы сварить скудную похлебку из конины или вскипятить грязную воду из Тигра, солдаты разбирали на дрова все, что могло гореть: двери, оконные рамы, мебель из брошенных арабских домов, даже приклады сломанных винтовок. Когда дерево закончилось, начали выкапывать корни солодки, растущей вокруг города. Эти поиски корней под снайперским огнем турок стали смертельно опасной лотереей. Люди ползли по-пластунски, разрывая землю руками, ради пучка жестких, горьких корней. Часто они не возвращались, оставаясь лежать на нейтральной полосе с пулей в голове, сжимая в мертвой руке свою жалкую добычу.
Болезни, подстегиваемые голодом, расцвели пышным цветом. Цинга стала бичом гарнизона. Десны кровоточили, старые раны открывались, кожа покрывалась язвами, которые не заживали. Малейшая царапина превращалась в гноящуюся рану. Вши и блохи размножились в неимоверных количествах, покрывая тела солдат живым, шевелящимся ковром. Люди расчесывали кожу до мяса, занося инфекцию. В отсутствие мыла и горячей воды гигиена стала понятием абстрактным. Запах в траншеях и блиндажах был невыносим — смесь пота, гноя, испражнений и разлагающейся плоти. Этот запах пропитывал одежду, волосы, еду. Он стал запахом самой жизни в Куте, запахом, от которого невозможно было скрыться.
Авиация начала играть странную, двойственную роль в этой драме. Британские самолеты пытались сбрасывать продовольствие с воздуха. Это были первые в истории попытки воздушного снабжения осажденного гарнизона. Но технология была примитивной. Мешки с мукой, сброшенные с высоты без парашютов, разбивались о землю, превращаясь в белые облака пыли, смешанной с грязью. Солдаты ползали на коленях, собирая эту грязную муку по крупицам, просеивая ее сквозь пальцы. Часто мешки падали в Тигр или на нейтральную полосу, вызывая ожесточенные стычки за обладание ими. Люди убивали друг друга за мешок мокрого сахара или банку топленого масла. Турки, понимая ценность этих посылок, установили зенитные пулеметы, и небо над Кутом стало смертельной зоной для пилотов. Вид падающего самолета, оставляющего за собой шлейф черного дыма, вызывал стон отчаяния у тысяч людей, следящих за ним с земли...
Психологическое состояние гарнизона характеризовалось термином «колючая проволока в головах». Люди становились раздражительными, агрессивными или, наоборот, впадали в полную апатию. Дисциплина держалась на страхе и остатках чести, но трещины уже были видны. Участились случаи самострелов, чтобы попасть в госпиталь, где, как они верили, кормят лучше. Но в госпитале было еще хуже. Раненые лежали в собственных нечистотах, без лекарств, ожидая смерти как избавления. Хирурги, сами истощенные до предела, падали в обмороки прямо во время операций. Отсутствие анестезии превращало любую хирургическую процедуру в пытку инквизиции.
В марте предпринята была еще одна попытка прорыва — битва за редут Дюджейла. Это был последний шанс, последняя карта Эйлмера. План был дерзким: ночной марш через пустыню и внезапная атака на правый фланг турецкой обороны. И сначала казалось, что удача улыбнулась британцам. Они подошли к турецким позициям незамеченными на рассвете 8 марта. Окопы врага были пусты — турки не ожидали атаки с этой стороны. Но тут вмешался роковой фактор — нерешительность командиров на местах. Вместо того чтобы сразу занять пустые траншеи, британские офицеры стали ждать артиллерийской подготовки, как того требовал устав. Эти несколько часов промедления стали фатальными. Турки успели перебросить подкрепления. Когда британцы наконец пошли в атаку, их встретил шквал огня.
Бой за Дюджейлу стал квинтэссенцией бессмысленного героизма. Солдаты штурмовали укрепленный редут по открытой местности, падая сотнями. Те, кто добирался до бруствера, вступали в яростные рукопашные схватки. В ход шли гранаты, ножи, камни. Очевидцы описывали сцены, когда раненые британцы, лежа на земле, продолжали стрелять, пока их не добивали штыками. Турецкая артиллерия перемалывала атакующие волны. К вечеру стало ясно, что прорыв не удался. Отступление было ужасным... Тысячи раненых снова остались на поле боя. Из Кута гарнизон видел вспышки выстрелов, слышал грохот, но не мог помочь. Тауншенд снова не предпринял вылазки, которая могла бы отвлечь турок. Он просто наблюдал, как гаснет последняя надежда.
После Дюджейлы в Куте наступила тишина отчаяния. Люди поняли: их бросили. Разговоры в траншеях стали крамольными. Солдаты проклинали Тауншенда, проклинали штаб, проклинали короля и империю. Арабское население города начало открыто враждовать с гарнизоном. Были случаи нападения местных жителей на одиноких солдат с целью ограбления. Арабы тоже голодали, их дома были разрушены, их детей убивали шальные пули. Они видели в британцах причину всех своих бед. Тауншенд ответил репрессиями, приказав расстреливать мародеров на месте, что только усилило ненависть. Внутри города назревал бунт.
Каннибализм... Это слово никогда не произносилось вслух, но его тень витала над городом. Официально зафиксированных случаев поедания человеческой плоти не было, но слухи ходили самые мрачные. Солдаты шептались о том, что в госпитале исчезают умершие, что некоторые супы имеют странный сладковатый привкус. Это были, скорее всего, порождения больной психики, но сам факт таких разговоров свидетельствует о степени морального падения. Человек переставал видеть в другом человеке подобного себе; он видел лишь потенциальный источник белка. Граница между цивилизацией и дикостью стерлась окончательно.
В эти дни проявился истинный характер Тауншенда. Он все больше отдалялся от своих людей, проводя время в своем штабе, составляя бесконечные, жалобные телеграммы. Он заботился о своем комфорте, о своей собаке (которую, по слухам, кормил лучше, чем солдат), о своих вещах. Его эгоцентризм на фоне массовой гибели выглядел чудовищно. Он не ходил в траншеи, не посещал госпиталь. Он боялся смотреть в глаза тем, кого он привел в эту ловушку. Его лидерство свелось к функции радиста, передающего сигналы SOS с тонущего корабля, капитан которого уже надел спасательный жилет.
Природа тоже словно решила добить обреченных. В марте начался паводок. Тигр вышел из берегов. Вода хлынула в траншеи первой линии. Солдатам пришлось срочно строить дамбы под огнем противника. Работали по пояс в ледяной воде, под снайперским обстрелом. Многие тонули, обессиленные, не в силах выбраться из вязкой глины. Вода размывала неглубокие захоронения, и трупы, похороненные неделями ранее, всплывали, плавая между живыми. Это было гротескное зрелище: раздутые, полуразложившиеся тела в британской форме, покачивающиеся на волнах рядом с солдатами, пытающимися укрепить бруствер. Смерть была везде: в воздухе, в земле, в воде.
К концу марта гарнизон Кута представлял собой сборище живых мертвецов. Физическое истощение достигло предела. Люди падали в обморок от простого вставания на ноги. Сердца останавливались во сне от нехватки энергии. Но удивительным образом, в этом аду еще теплились искры духа. Солдаты делились последними крошками табака, писали письма, которые, как они знали, скорее всего, никто не прочтет, шутили черным, висельным юмором. "Встретимся в аду, сержант, там хотя бы тепло", — говорили они. Это было все, что у них оставалось — мрачное, стоическое принятие неизбежного.
Глава 4. Крах миссии «Джульнар»
Апрель 1916 года в Месопотамии — это месяц, когда весна вступает в свои права не цветением садов, а яростным наступлением жары и насекомых. Для защитников Кута смена сезона означала лишь смену декораций в их персональном аду. Если зимой их убивал холод и сырость, то теперь солнце начало выжигать остатки жизни из их истощенных тел. Но страшнее климата была агония последней надежды. Генерал Горриндж, сменивший Эйлмера на посту командующего спасательным корпусом, бросил свои дивизии в новую, отчаянную атаку на позиции турок при Саннайяте. Это было 22 апреля.
Битва при Саннайяте стала апофеозом бессмысленности позиционной войны в пустыне. Турецкие позиции, глубоко эшелонированные, защищенные болотами с одной стороны и рекой с другой, представляли собой идеальный "мешок смерти". Британские солдаты, идя в атаку по узкому перешейку суши, фактически загоняли себя в коридор, простреливаемый перекрестным огнем сотен пулеметов. Не было места для маневра, не было укрытий. Люди просто шли вперед, чтобы упасть. Волны атакующих накатывались на турецкие траншеи и разбивались, оставляя на песке пену из тел.
Те, кто пробился к первой линии вражеских окопов, столкнулись с невиданной яростью обороняющихся. Турки, понимая, что это последний рывок англичан, дрались с фанатизмом обреченных. Рукопашные схватки в траншеях Саннайята напоминали бойню на скотобойне. Вода в болотах окрасилась в красный цвет. Раненые, падавшие в трясину, захлебывались грязной жижей, не в силах поднять голову. Смрад разлагающихся тел, лежащих на нейтральной полосе неделями (после предыдущих неудачных атак), был настолько густым, что его можно было почувствовать на вкус. Он вызывал рвоту у живых, добавляя физиологического отвращения к ужасу происходящего.
Когда стало ясно, что прорыв невозможен, командование в Басре решилось на шаг, граничащий с безумием и героизмом древнегреческих мифов. Если армия не может пробиться к Куту, то прорвется один корабль. Так родилась миссия парохода «Джульнар». Это был обычный речной колесный пароход, который обшили стальными листами, нагрузили 270 тоннами продовольствия и боеприпасов, и отправили вверх по реке, прямо через линию фронта, под дула турецких пушек. Экипаж состоял из добровольцев. Все они знали, что идут на верную смерть. Капитан Коули и лейтенант Фирман, возглавившие эту миссию, не питали иллюзий. Это был жест отчаяния, попытка купить жизнь гарнизона ценой жизни горстки храбрецов.
«Джульнар» вышел в ночь на 24 апреля. Он шел без огней, приглушив двигатели, стараясь слиться с темнотой и мутными водами Тигра. Но турецкая разведка работала отлично. Их ждали. Как только пароход приблизился к позициям при Магесисе, ад разверзся... Прожекторы с берегов ударили в глаза рулевым, ослепляя их. Артиллерия с обоих берегов открыла ураганный огонь прямой наводкой. Стальная обшивка «Джульнара» звенела от ударов шрапнели и пуль, как огромный гонг. Снаряды рвали надстройки, пробивали трубы, вызывали пожары на палубе.
Но корабль шел. Он прорывался сквозь стену огня, маневрируя между отмелями. Капитан Коули был убит на мостике почти сразу. Лейтенант Фирман занял его место и тоже пал. Руль перехватывали матросы, раненые, обожженные, но продолжающие вести судно к цели. Кут был уже виден — темный силуэт на горизонте, где тысячи людей молились за этот одинокий корабль. Они видели вспышки взрывов на реке, слышали грохот канонады. «Джульнар» был их последней надеждой, их «Ноевым ковчегом» с хлебом...
Конец наступил внезапно и жестоко. Турки натянули поперек реки стальные тросы. «Джульнар» на полном ходу врезался в препятствие. Винты запутались, судно потеряло ход и его развернуло течением, подставив борт под расстрел. Снаряды разнесли машинное отделение. Пароход, изрешеченный, горящий, медленно сел на мель у правого берега, всего в нескольких милях от Кута. Большая часть экипажа погибла. Выживших, включая раненых, турки взяли в плен. Груз продовольствия достался врагу. Для защитников Кута, наблюдавших за гибелью «Джульнара» с крыш своих домов, это было крушением мира. Они видели, как догорает их жизнь. Психологический эффект этой неудачи был страшнее голода. Это был конец. Точка.
После гибели «Джульнара» Тауншенд начал переговоры о капитуляции. Его поведение в эти последние дни вызывает смесь отвращения и жалости. Он пытался торговаться. Он предлагал туркам деньги — миллион фунтов стерлингов золотом (которые обещало британское правительство) — в обмен на то, чтобы его дивизию отпустили под честное слово не воевать до конца войны. Халил-паша, турецкий командующий, с презрением отверг это предложение. «Ваши деньги нам не нужны, нам нужны ваши пушки и ваши люди», — ответил он. Для турок это был вопрос престижа. Взять в плен целую британскую армию — такого унижения Англия не испытывала со времен Йорктауна.
В самом Куте началась агония уничтожения. Тауншенд приказал уничтожить все оружие и боеприпасы, чтобы они не достались врагу. Солдаты, шатаясь от слабости, разбивали винтовки о камни, топили пулеметы в Тигре, взрывали остатки артиллерии. Этот процесс разрушения собственного оружия был для многих мучительнее физической боли. Солдат без винтовки — это уже не солдат, это пленный, раб. Они чувствовали себя преданными, униженными, раздетыми догола. Индийские сипаи плакали, прощаясь со своим оружием, которое для них было символом кастовой чести.
Голод в последние дни достиг стадии безумия. Люди ели траву, кожаные ремни, даже пытались жевать обувь. Смертность от истощения достигла пика — по 20-30 человек в день умирало просто от того, что сердце отказывалось биться. Трупы уже не хоронили; их складывали в штабеля в переулках, и они разлагались на жаре, наполняя город тошнотворным сладковатым запахом, который смешивался с дымом от сжигаемых штабных документов. Офицеры сжигали карты, шифровальные книги, личные дневники. История стиралась, превращаясь в пепел, уносимый ветром пустыни.
29 апреля 1916 года над Кут-эль-Амарой был поднят белый флаг. 13 309 человек сдались в плен. Это были 277 британских офицеров, 204 индийских офицера, 2592 британских солдата и 6988 индийских солдат, плюс тысячи гражданских лиц и вспомогательного персонала. Сцена сдачи была сюрреалистичной. Турецкая пехота вошла в город маршевым шагом, под бой барабанов. Они выглядели как пришельцы из другого мира — сытые, в чистой форме (относительно), с оружием на плече. Британцы и индийцы, выстроившиеся вдоль улиц, напоминали армию призраков. Скелеты в лохмотьях, многие не могли стоять и сидели на земле. Турки, видя состояние своих врагов, поначалу проявили даже некоторое сочувствие. Они раздавали хлеб и сигареты. Голодные люди набрасывались на еду с животным рычанием, давясь кусками, и многие умирали тут же от заворота кишок — желудки, отвыкшие от твердой пищи, не выдерживали.
Тауншенд сдал свою шпагу Халил-паше. Эта церемония была полна лицемерия. Турецкий генерал вернул шпагу англичанину в знак уважения к его «храбрости». Тауншенд был отправлен в Константинополь с комфортом, на пароходе, а затем на поезде. Он проведет остаток войны на острове Халки в Мраморном море, живя на вилле, устраивая приемы и жалуясь на скуку. В это время его солдаты, те самые люди, которых он называл «своими храбрыми парнями», начинали свой путь на Голгофу — марш смерти в лагеря Анатолии.
Судьба гражданского населения Кута была ужасна... Турки рассматривали арабов, оставшихся в городе, как предателей, сотрудничавших с англичанами. Начались казни. Людей вешали на площадях, расстреливали у стен. Женщины подвергались насилию. Британские солдаты, сами ставшие бесправными пленными, вынуждены были смотреть на это, не в силах вмешаться. Это добавило еще один слой вины и бессилия к их моральному грузу. Они не смогли защитить не только себя, но и тех, кого обещали защитить своим присутствием.
В первые дни плена начался грабеж. Турецкие солдаты и местные мародеры отбирали у пленных все: часы, обувь, шлемы, фляги. Офицеров часто не трогали, но рядовых раздевали до нитки. Человек без обуви в пустыне — это мертвец. Горячий песок и камни превращали ноги в кровавое месиво за час ходьбы. А им предстояло пройти сотни километров. Началась сегрегация: офицеров отделили от солдат. Это был последний удар по морали. Солдаты лишились своих командиров, тех, кто хоть как-то организовывал их быт и поддерживал дух. Теперь они остались один на один с турецкими конвоирами, которые видели в них лишь скот, который нужно перегнать из точки А в точку Б, и чем меньше дойдет, тем меньше проблем с кормежкой.
Первая ночь в плену стала ночью кошмаров. Тысячи людей загнали в открытые загоны для скота за чертой города. Без воды, без еды, без укрытия. Раненые стонали, умоляя о помощи, но турецкие часовые стреляли в любого, кто пытался подойти к ограждению. Утром начался отбор. Тех, кто не мог идти, оставили умирать в Куте. Остальных построили в колонны и погнали на север. Наступила новая фаза мучений, по сравнению с которой осада могла показаться раем...
Глава 5. Марш мертвецов
История войн знает множество примеров жестокости, но то, что последовало за падением Кут-эль-Амары, стоит в одном ряду с «маршами смерти» Второй мировой войны, хотя и произошло за четверть века до них. Это была не эвакуация военнопленных; это было методичное, растянутое во времени и пространстве истребление, осуществляемое посредством климата, голода и садизма. 6 мая 1916 года колонна, состоящая из тысяч британских и индийских солдат, начала свой путь на север, прочь от руин города, который они защищали 147 дней. Они уходили не как солдаты, сохранившие честь, а как бесправный скот, погоняемый плетьми и прикладами. Впереди лежали тысячи миль пустыни, гор и степей. Впереди лежала Анатолия. Но для большинства этот путь закончился гораздо раньше — в придорожных канавах и безымянных ямах Месопотамии.
Разделение офицеров и рядового состава, проведенное турками сразу после капитуляции, стало роковым актом. Офицеры, включая генерала Меллисса, который пытался протестовать и требовать соблюдения конвенций, были отправлены вперед на пароходах или по железной дороге (где она была). Рядовые же остались один на один с конвоирами. И здесь проявилась специфика османской военной машины того времени. Охрану пленных поручили не регулярным турецким частям, которые, при всей своей жесткости, все же имели понятие о дисциплине, а жандармерии и арабским иррегулярным формированиям. Это были мародеры, получившие лицензию на убийство.
Первый этап марша — от Кута до Багдада — стал шоковой терапией, ломающей остатки воли. Расстояние в 100 миль по раскаленной пустыне люди должны были преодолеть пешком. У большинства уже не было сапог — их отобрали еще в Куте. Они шли босиком по песку, который днем нагревался до температуры сковороды, а ночью остывал до ледяного холода. Ступни превращались в кровавое месиво за первые часы. Острые камни и колючки рвали кожу, в раны попадала инфекция, и ноги распухали до чудовищных размеров. Те, кто не мог идти, падали. Конвоиры не тратили патронов. Они использовали приклады или кнуты из сыромятной кожи. Удар приклада в затылок или спину ставил точку в мучениях. Тела оставались лежать там, где упали, становясь пищей для шакалов, которые следовали за колонной, как свита за королем.
Вода стала наваждением. Тигр часто тек рядом, дразня своей прохладой, но конвоиры запрещали подходить к реке. Пить разрешалось только на редких привалах, и вода эта была грязной, смешанной с мочой животных и илом. Жажда сводила с ума. Люди, потерявшие рассудок, бросались к реке под ударами плетей, пили, захлебываясь, пока их не забивали насмерть. Индийские сипаи, чья религия запрещала пить из оскверненных источников, страдали вдвойне. Они умирали от обезвоживания, сжимая в руках свои священные книги, отказываясь нарушить ритуальную чистоту даже на пороге смерти...
Вступление в Багдад планировалось турками как триумфальное шествие, демонстрация поверженного врага местному населению. Но это было шествие зомби.. По улицам древнего города брели скелеты, обмотанные тряпьем, покрытые язвами и экскрементами. Запах, исходивший от колонны, был таким, что даже привычные к миазмам жители восточных базаров закрывали лица платками. Пленных гнали сквозь толпу, которая плевала в них, кидала камни и гнилые овощи. Британский престиж, выстраиваемый столетиями, был втоптан в пыль багдадских мостовых. Но пленным было все равно. Их взгляд был устремлен внутрь, в точку, где угасала жизнь. Они уже не чувствовали унижения, только отупение.
В Багдаде и Мосуле были организованы так называемые «госпиталя» для пленных. Слово «госпиталь» здесь — эвфемизм, скрывающий реальность морга. Это были грязные сараи или конюшни, куда сваливали больных дизентерией, тифом и холерой. Врачи, если они и были, не имели никаких средств лечения. Люди лежали на земляном полу, в собственных испражнениях, плотно прижатые друг к другу. Умерших не выносили по нескольку дней. Живые использовали трупы как подушки. Смертность в этих лазаретах достигала 80-90%. Очевидцы описывали сцены, когда у еще живых людей крысы начинали объедать пальцы ног, а человек был слишком слаб, чтобы отогнать грызуна. Каннибализм, о котором шептались в Куте, здесь стал реальностью отчаяния. Находили тела с вырезанными кусками мягких тканей.
Но самым страшным этапом был переход через горные хребты Тавра. Изнуренных жарой и болезнями людей погнали в горы, где царил холод. Полуголые, без обуви, они карабкались по узким тропам над пропастями. Здесь началась естественная селекция в ее самом жестоком виде. Слабые срывались в пропасть или замерзали на ночных привалах. Те, кто пытался согреться, прижимаясь друг к другу, утром обнаруживали, что обнимают мертвеца. Конвоиры, сами страдающие от холода, вымещали злобу на пленных. Они заставляли их нести свои вещи, использовать британских солдат как вьючных мулов. Если «мул» падал, его просто сталкивали с тропы ногой.
Психологическая деградация достигла дна. Понятия товарищества, чести, взаимопомощи исчезли. Остался голый животный эгоизм. За кусок заплесневелого хлеба могли убить. Сапоги снимали с еще живого, но уже не могущего встать товарища. Индийцы и британцы, которые в начале войны сражались плечом к плечу, теперь ненавидели друг друга, конкурируя за скудные ресурсы. Офицеры-конвоиры стравливали группы пленных, устраивая гладиаторские бои за еду ради развлечения. Человеческая жизнь обесценилась до нуля. Пленный стоил меньше, чем патрон, потраченный на его убийство, поэтому убивали чаще ножами или камнями.
Тем временем генерал Тауншенд наслаждался видом на Босфор. Он жил на острове Халки в роскошной вилле, посещал званые обеды, давал интервью журналистам, в которых рассуждал о героической обороне. Он получал жалование, писал мемуары. Он ни разу публично не упомянул о судьбе своих солдат, которые в это самое время умирали в грязи Анатолии. Этот контраст — генерал в шелках и рядовой в лохмотьях, объедаемый вшами — является, пожалуй, самым ярким обвинительным актом британской классовой системе и лично Тауншенду. Его предательство своих людей было не юридическим, а моральным, но от того еще более чудовищным.
Те, кто выжил в марше и добрался до лагерей в Рас-эль-Айне или Афьонкарахисаре, попали в новое рабство. Их использовали как бесплатную рабочую силу на строительстве Багдадской железной дороги. Это был каторжный труд. Люди долбили скалы, таскали шпалы под ударами надсмотрщиков. Кормили их баландой из вареной травы и отрубей. Смертность на строительстве была такой, что железную дорогу называли «построенной на костях». Вдоль полотна выросли огромные кладбища, где в братских могилах лежали сыны Альбиона и Индостана. Эпидемии тифа выкашивали бараки. В некоторых лагерях за зиму 1916-1917 годов умерло до половины заключенных.
Судьба индусов-мусульман была особенно трагична. Турки пытались завербовать их в свою армию, апеллируя к джихаду и общему врагу. Тех, кто отказывался предать присягу британскому королю (которого они никогда не видели), подвергали изощренным пыткам. Их морили голодом, били фалакой по пяткам, держали в ямах с ледяной водой. Но большинство сипаев остались верны присяге. Их стойкость в этих условиях — это забытый подвиг духа, который так и не был по достоинству оценен империей.
К концу 1916 года от 13 тысяч защитников Кута в живых осталось меньше половины. Точные цифры потерь разнятся, но принято считать, что около 70% британских рядовых и 50% индийцев (в кастовой системе варн это были дворяне-рыцари, потомственные воины) погибли в плену.
Финальная стадия существования этих людей — это превращение в «мумии». Они теряли память, забывали свои имена, язык. Они сидели часами, раскачиваясь из стороны в сторону, глядя в пустоту. Их разум отключался, чтобы защитить психику от ужаса реальности. Они уже не ждали конца войны, не ждали освобождения. Они ждали смерти как последнего акта милосердия...
Когда в 1918 году война наконец закончилась и в лагеря пришли освободители, они увидели не солдат, а призраков. Люди были настолько истощены, что их нельзя было сразу кормить нормальной едой — они умирали от этого. Возвращение домой для многих стало новым испытанием. Они были сломлены физически и морально. Британия встретила их прохладно. Осада Кута считалась позорной страницей, поражением, о котором лучше забыть. Героями были те, кто погиб на Сомме, а не те, кто сдался в Ираке. Выжившие замкнулись в себе. Они редко рассказывали о том, что пережили. Этот опыт был непередаваем словами. Как объяснить цивилизованному человеку, каково это — пить мочу умирающего товарища или спать в обнимку с трупом, чтобы согреться?
История осады Кут-эль-Амары и последующего марша смерти заканчивается тишиной. Это тишина пустыни, поглотившей тысячи жизней. Ветер занес песком следы колонн, дожди размыли холмики могил. Генерал Тауншенд умер в своей постели в 1924 году, будучи членом парламента, окруженный почетом, хотя и с подмоченной репутацией. Рядовые из Хэмпшира, Норфолка, Пенджаба и Бенгалии остались лежать в анатолийской земле. Их жертва не изменила хода войны, не спасла империю, не принесла мира. Это была чистая, беспримесная трагедия, памятник человеческой жестокости и стойкости, воздвигнутый в пустоте. Кут-эль-Амара остается черной дырой в памяти английского поколения, часть которого одиноко умирала вдали от дома, под равнодушным взглядом чужого неба.
