Глава 1. Тень пастора и рождение трагедии
В тот день, 15 октября 1844 года, когда в маленьком прусском селении Рёккен раздался первый крик младенца, сама судьба, казалось, иронично улыбнулась. Фридрих Вильгельм Ницше появился на свет в день рождения короля Фридриха Вильгельма IV, в честь которого и был наречен. Это совпадение, которое в другой жизни могло бы стать предзнаменованием благополучия и монаршей милости, для Ницше стало лишь первым звеном в тяжелой цепи предопределенности, которую он будет рвать всю свою жизнь, раздирая руки в кровь. Он родился в доме священника, в стенах, пропитанных запахом ладана, старых книг и лютеранской строгости. Его отец, Карл Людвиг Ницше, был пастором — фигурой авторитетной, возвышенной, но уже тогда отмеченной печатью рока. Мать, Франциска, была дочерью пастора. Весь мир маленького Фридриха был замкнут в священный круг теологии, где каждое слово взвешивалось на весах божественного провидения, а тишина в доме была не спокойствием, а благоговейным трепетом перед Всевышним.
Однако идиллия "святого семейства" была лишь тонкой вуалью, скрывающей зияющую бездну. Мрак сгустился над Рёккеном слишком быстро. Когда Фридриху не исполнилось и пяти лет, его отец, этот высокий, добрый человек, которого мальчик боготворил, начал угасать. Диагноз звучал как приговор, как зловещее пророчество, которое будет эхом отдаваться в голове философа десятилетия спустя: «размягчение мозга». Агония отца была долгой и мучительной. Карл Людвиг терял зрение, терял рассудок, терял себя, превращаясь из духовного наставника в беспомощную, страдающую плоть. Маленький Фридрих смотрел на это угасание с широко открытыми от ужаса глазами. Смерть вошла в его жизнь не как таинственный гость, а как жестокий хозяин. В 1849 году отец скончался. Но смерть не насытилась. Вскоре за отцом последовал младший брат Фридриха, двухлетний Йозеф. Легенда гласит, что маленькому Ницше приснился сон: из могилы встает отец, берет на руки брата и уходит с ним обратно в сырую землю. Когда сон стал явью, в душе мальчика что-то надломилось навсегда.
Детство кончилось. Началась долгая, удушливая жизнь в Наумбурге, в доме, где царили женщины: мать, бабушка, тетки, сестра Элизабет. В этом матриархальном царстве благочестия Фридрих рос «маленьким пастором». Он был до неправдоподобия серьезен, замкнут и педантичен. Сверстники сторонились его, чувствуя в этом бледном мальчике с пронзительным взглядом нечто чужеродное, пугающее. Он цитировал Библию с таким жаром, что взрослые умилялись; казалось естественным, что и он продолжит род пасторов (позже в лицее у него будет прозвище Пастор из-за знания Библии наизусть и манеру изрекать Библейские максимы по всякому случаю). Но именно тогда, в тишине наумбургского дома, начала формироваться его главная черта — абсолютное, тотальное одиночество. Он научился жить внутри себя, строя крепости из мыслей и фантазий, убегая от тягостной реальности в мир музыки и абстракций. Музыка стала его первым убежищем, его первой попыткой выразить невыразимое страдание, которое уже тогда, подобно темному осадку, скапливалось на дне его души. Он вырос в атмосфере музыки Баха, Шуберта, Гайдна, Шумана и польских мазурок, и сам сочинял романсы с самого раннего возраста (в частности, на стихи Пушкина). Его отец был великолепным музыкантом (именно это покорило сердце юной Франциски, сташей матерью Ницше). и Ницше, ещё совсем кроха, слушал это будто завороженный. Смерть отца и братика Йозефа, как правило, недооценивается биографами, хотя есть основания считать, что эти утраты были пережиты Ницше тяжело и глубоко.
В 1858 году ворота знаменитой школы Пфорта захлопнулись за ним, отрезав от внешнего мира высокими стенами монастырской строгости. Пфорта была кузницей элиты, местом, где дисциплина граничила с аскезой, а знания вбивались в головы с неумолимостью прусского марша. Здесь, среди древних текстов и холодных дортуаров, Ницше закалял свой интеллект, превращая его в бритвенно-острое оружие. Он погружался в греческую филологию, в мир античной трагедии, находя в героях Эсхила и Софокла то величие страдания, которого ему так не хватало в пресном христианском смирении. Но вместе с интеллектуальным ростом пришла и физическая боль. Именно в Пфорте начались те чудовищные головные боли, которые станут его пожизненным проклятием. Это были не просто мигрени — это были приступы, вычеркивающие дни и недели из жизни, превращающие существование в пытку. Боль стала его учителем, его цензором, его темным спутником. Она учила его смотреть на мир сквозь призму страдания, видеть изнанку бытия, недоступную здоровым и счастливым. Причины этих чудовищных мигреней остаются неизвестными; предполагают наследственную артериопатию и менингиому правого зрительного нерва. Самочувствие Ницше резко ухудшилось после перенесенных дифтерита и дизентерии во время участия в Прусской войне 1870 года. Врачи были уверены, что он не выживет, но Ницше, как ницшеанец, выкарабкался; однако осложениня были необратимы (головные боли и расстройство ЖКТ). Маргинальная версия о нейросифилисе (первичный диагноз, поставленный без анализов и коллегиальности) полностью опровергнута в начале XXI века. В медицинской карте Ницше значилась гонорея; сифилис никогда не диагностировался.
Университетские годы в Бонне и Лейпциге стали временем великого крушения. Бог умер для Ницше не в одночасье, но процесс этот был необратим. Критический разум, отточенный филологией, не мог больше мириться с догматами веры. Он был совершенно один в пустой Вселенной, где нет ни утешителя, ни высшего смысла. И в этой пустоте он нашел мудреца заката времён и европейской цивилизации, мрачного и величественного — Артура Шопенгауэра. Случайно купленная в антикварной лавке книга «Мир как воля и представление» перевернула его сознание. Шопенгауэровский пессимизм, его учение о слепой, иррациональной Воле, лежащей в основе мира, резонировали с внутренним состоянием Ницше. Он увидел в этом зеркало собственной души, объяснение той бессмысленной боли, что терзала его тело и дух. Жизнь есть страдание, и пути было только два — нигилизм (по Штирнеру) или эстетизм (Гёльдерлин, позже Бенн). К этому приходит всякий подлинный мыслитель, и Ницше, как вундеркинд, к этому пришёл очень рано, хотя и с подачи Шопенгауэра, чей яд, отравивший столь многих, он впитывал бесстрашно, будто лекарство, становясь только сильнее. Жестокие истины, ужасающие и ломающие других, он будет высказывать со смехом над Бездной, и Бездна будет вторить ему...
Судьба готовила ему ещё одну встречу, которая стала, возможно, самой роковой в его жизни. 1868 год. Лейпциг. Рихард Вагнер. Великий композитор, революционер искусства, титан, чья музыка сотрясала устои Европы. Несмотря на то, что Шопенгауэр, знавший его, был брезглив нему, не считая это даже музыкой (под музыкой Шопенгауэр подразумевал Морцарта, Россини и итальянскую оперу), и сам выбрал Искусство, именно Вагнер воплощал нигилистическую трактовку пессимизма. Позже это станет основой критики со стороны Ницше, его перманентный контра-вагнеризм. А тогда, для молодого, двадцатичетырехлетнего профессора филологии (неслыханный успех — получить кафедру в Базеле в таком возрасте, не имея даже докторской степени! не менее беспрецедентной будет пожизненная пенсия от Базельского Университета, данная ему в возрасте 32 года; именно благодаря щедрости швейцарцев, Ницше получит возможность заниматься своими штудиями, не беспокоясь о хлебе насущном) встреча с Вагнером стала откровением. В Вагнере Ницше нашел отца, друга, наставника. Это продлится недолго, и именно благодаря Вагнеру, Ницше разовьёт концепцию ресентимента и посвяитит Вагнеру книгу о слишком человеческом (что, разумеется, привело Вагнера в ярость; в ответ он пришлёт Ницше своего Парсифаля, воплощавшего негативный пессимизм в самом худшем виде).
Ницше, при всей своей преданности, был слишком проницателен (нет смысла отрицать, что Ницше был поверенным Вагнера и выполнял его поручения, бегая по магазинам, покупая нижнее бельё для мэтра и духи, которые тот выливал на себя будто какая-то затхлая маркиза), слишком честен интеллектуально. Он начал замечать в Вагнере то, что позже будет развито в упомянутой концепции ресентимента: зависть (мелкая, но постоянная), обида (глубокая и перманентная), вечная неудовлетвореннось, какая-то незавершённость (как его вечная мелодия, которую он никак не может закончить), нетерпимость, животный шовинизм, позёрство, манипулятивность, ненасытное эго, требующее полного подчинения. Вагнер был вампиром, питающимся чужим восхищением, и Ницше чувствовал, как его собственная личность растворяется в тени гиганта. Но пока он молчал. Он писал «Рождение трагедии», книгу, которая должна была стать манифестом их союза, гимном дионисийскому началу. Книга вышла, вызвав скандал в академических кругах. Филологи отвергли её как ненаучную фантазию, а вагнерианцы — как слишком сложную. Ницше оказался в изоляции. Блестящий профессор, надежда немецкой науки, вдруг стал изгоем, непонятым пророком.
И тут грянула Франко-прусская война 1870 года. Ницше, движимый патриотическим порывом и желанием служить общему делу, записался добровольцем-санитаром (он не мог быть артиллерийским кавалеристом (он имел звание капрала этого архаичного рода войск, пройдя срочную службу), поскольку отказался от Прусского гражданства, а Швейцария соблюдала строгий нейтралитет; он мог участвовать только со стороны Красного Креста). То, что он увидел, навсегда выжгло в нем остатки романтического идеализма. Кровь, гной, оторванные конечности, смрад разлагающихся тел в теплушках, стоны умирающих. Он видел изнанку героизма — грязную, вонючую, бессмысленную бойню. И сам он не вышел из этого ада невредимым. Он заразился дизентерией и дифтерией. Лечение было варварским, болезнь едва не свела его в могилу. Он выжил, но его здоровье, и без того хрупкое, было подорвано окончательно. Желудок отказывался переваривать пищу, бессонница стала хронической, глаза слепли от малейшего напряжения. Он вернулся в Базель развалиной, стариком в теле двадцатисемилетнего юноши.
Теперь каждый день был борьбой. Лекции давались с трудом, голос слабел, студенты переставали понимать его. Он чувствовал себя чужаком в мире сытых бюргеров и самодовольных ученых. Вагнер, переехавший в Байройт и занятый строительством своего театра-храма, всё больше отдалялся, погружаясь в декадентство и мистицизм, которые были органически противны Ницше (как филолог, он ассоциировал мистику с немецким словом mistig — нечистоты). Идеал рушился. Отец снова умирал, но теперь это был духовный отец, и убийцей должен был стать сам Фридрих. Он понимал, что для того, чтобы найти свой путь, он должен преодолеть нигилизм как негативную трактовку пессимизма Шопенгауэра, искоренить всё, что воплощало этот дух распада. то есть вагнерианство, штирнерианство, декадентство. Концепция ресентимента была уже понятная, осталось лишь облечь её в слова.
К концу 70-х годов Ницше оказался на краю бездны. Он был болен, одинок и разочарован. Его книги не издавались (он печатал сам 10-15 экземпляров (насколько он мог выделить из своей пенсии), рассылая их друзьями), его идеи никого не интересовали. Он жил в постоянном ожидании приступа боли, который мог свалить его на несколько дней, заставив лежать в темной комнате, глотая рвоту и проклиная свет. Но именно в этой темноте, в этом горниле страдания, начал коваться тот Ницше, которого узнает мир. Он понял, что его болезнь — это не просто недуг, это уникальная точка обзора. Только тот, кто прошел через ад, может видеть истинную цену рая. Только тот, кто потерял всё, способен создать новые ценности. Он начал писать афоризмами — короткими, острыми, как скальпель, фразами, потому что на длинные трактаты у него просто не хватало физических сил и зрения.
Он готовился к прыжку. К уходу из университета, к разрыву с обществом, к жизни вечного скитальца без дома и родины. В его письмах того времени всё чаще звучат ноты отчаяния, смешанного с мрачной решимостью. «Я — динамит», — скажет он позже, но фитиль уже тлел. Тень безумия отца, призрак наследственной болезни, всегда маячила за его спиной, дышала в затылок. Он знал, что времени мало. Он чувствовал, как разум, перенапряженный постоянной работой и болью, балансирует на натянутом канате над пропастью. Но он не отступил. Он выбрал путь вглубь, в лабиринт собственного «Я», откуда нет возврата.
Глава 2. Тень Скитальца
1879 год стал годом великого исхода. Профессор Фридрих Ницше умер; родился бездомный философ, тень, скользящая по карте Европы в поисках места, где воздух не раздирает легкие, а свет не выжигает глаза. Отставка из Базельского университета была не просто завершением карьеры — это была капитуляция тела перед духом, признание физического банкротства. Коллеги провожали его с жалостью, смешанной с облегчением: странный филолог, проповедующий ересь и вечно отсутствующий из-за мигреней, был неудобным напоминанием о хрупкости человеческого разума. Ницше уходил в никуда, унося с собой лишь чемодан, набитый книгами и рукописями. Он стал «fugitivus errans» — беглым скитальцем, человеком без адреса, без кафедры, без обязательств, но и без почвы под ногами.
Началась эпоха великого кочевья. Генуя, Ницца, Турин, Сильс-Мария — названия городов мелькали в его биографии, как станции крестного пути. Он искал не комфорта, он искал климатического убежища. Его организм превратился в чудовищно чувствительный барометр: малейшая перемена погоды, влажность, давление обрушивались на него приступами парализующей боли. Он жил в дешевых пансионах, в неотапливаемых комнатах с плохой едой, экономя каждый франк, чтобы издать свои книги, которые не читали даже друзья (увы!). Соседи видели в нем тихого, вежливого господина, который избегал разговоров и часами гулял в одиночестве, бормоча что-то себе под нос. Ницше любил патриархальную Италию с её пиететом к иерархии, где он быд il professore, но они и знать не могли, что в этой хрупкой оболочке, закутанной в поношенное пальто, происходит извержение вулкана. Ницше научился думать ногами. Его философия рождалась не в пыльных кабинетах, а на горных тропах, под палящим солнцем юга или ледяным ветром Энгадина. «Сидячая жизнь — это грех против святого духа», — напишет он позже. Мысль должна идти в такт с шагом, иначе она мертва.
Но прежде чем обрести этот новый голос, ему пришлось пройти через мучительную процедуру самовивисекции. Разрыв с Вагнером не был одномоментным событием, это была длительная, гноящаяся рана. Выход книги «Человеческое, слишком человеческое» стал переломным. Ницше отправил экземпляр Вагнеру, вложив в него всю свою боль и надежду на понимание. В ответ он получил партитуру «Парсифаля» без комментариев. Вагнер не удостоил его даже гневным письмом; он просто вычеркнул Ницше из жизни. Теперь он был абсолютно один. Вагнерианцы, вчерашние друзья, отвернулись от него с ненавистью фанатиков, увидевших в своем ряду отступника. Вагнер злопыхал что-то про «славянскую расу», про якобы «дурные наклонности» Ницше, и что ещё там нёс этот ресентимент. Его клика вторила ему — вагнерианство с самого начала было сектой, вроде толстовства в те же годы в России (здесь можно провести параллель с отторжением от толстовства Чехова, очень близкого по духу Ницше). Для Ницше Вагнер, как уже было сказано, был учбным пособием по ресентименту, и чем больше тот злопыхад, тем более точно Ницше исследовал этот симптом.
Для самого Ницше физическое недомогание стало постоянным преодолением. Болезнь была его единственным верным спутником, тираном, диктующим распорядок дня. Статистика его страданий в эти годы ужасает. В одном из писем он сухо констатирует: «В этом году у меня было 118 дней тяжелых приступов». 118 дней, вычеркнутых из реальности, проведенных в затемненной комнате, с тряпкой на голове, в состоянии полубреда, когда рвота выворачивает пустой желудок, а боль в глазах такова, словно в них вонзают раскаленные иглы. Он почти ослеп. Чтобы писать, ему приходилось приближать лицо к бумаге на расстояние нескольких сантиметров. Его почерк стал мелким, неразборчивым, скачущим. Именно болезнь продиктовала форму его новых книг — афоризм. У него физически не было сил на длинные, разветвленные рассуждения, на построение сложных систем. Мысль должна была быть короткой, емкой, ударной, как вспышка молнии в темноте мигрени. Он записывал свои озарения в маленькие блокноты во время прогулок, останавливаясь, чтобы зафиксировать мысль, пока боль не накрыла его снова. Это была философия, написанная кровью и желчью, философия человека, у которого нет времени на предисловия.
В 1881 году в Сильс-Марии, на берегу озера Сильваплана, у пирамидальной скалы Сурлей, на него снизошло откровение, которое стало осью всего его дальнейшего творчества и безумия. Идея Вечного Возвращения. Мысль о том, что эта жизнь, со всей её болью, одиночеством, невзгодами и бессмысленностью, повторится бесчисленное количество раз, в мельчайших деталях, без малейшего изменения. Это была самая страшная и самая тяжелая мысль, которую только мог помыслить человек. Принять такую судьбу, не просто смириться, а возжелать её повторения — значит совершить акт высшего мужества, стать Сверхчеловеком. Ницше рыдал от восторга и ужаса, обнимая эту идею. Он чувствовал себя пророком новой веры, религии тотального утверждения жизни вопреки всему. Но кому он мог поведать об этом? Кто мог вынести тяжесть этой мысли, не сойдя с ума?..
Ему нужен был слушатель, ученик, наследник. И судьба, словно в насмешку, послала ему последний шанс на человеческую близость, шанс, который обернулся жесточайшим фарсом. Весной 1882 года в Риме, в соборе Святого Петра, он встретил Лу Саломе. Юная дворянка из России. франко-немецкого происхождения, представляла ранний тип эмансипэ. Такие женщины коллекционируют таланты, теша своё самолюбие и наибираясь опыта. Это было тоже слишком человеческое и дало Ницше представление о вечно банальном; то же и у Чехова (у Стриндберга — в истеричной форме шведского помешательства). Вместе с их общим другом Паулем Ре они задумали странный, скандальный союз — «Святую Троицу» интеллектуалов, коммуну свободных духов, живущих вместе и занимающихся лишь философией. Перспективы, конечно. были очевидны.
Лето 1882 года стало кульминацией этой скучной драмы обывательской жизни. Они гуляли по лесам Таутенбурга, говорили часами, и Ницше казалось, что он наконец-то понят. Он открыл ей свои самые сокровенные мысли, он доверил ей идею Вечного Возвращения. Но Лу не собиралась становиться ничьей тенью, ничьей ученицей. Она играла. Для неё Ницше был лишь еще одним интересным экземпляром, мрачным и тяжелым, в то время как Пауль Ре был легок и удобен. Ницше дважды делал ей предложение руки и сердца — через посредников, неуклюже, и дважды получал отказ. А потом была та знаменитая фотография: Лу в тележке, с кнутом в руке, а впряженные вместо лошадей — Ницше и Ре. Это был символ грядущего матриархата, который наступит в следующем веке, и это было очевидно тогда всем (в литературе только об этом и писали, так или иначе). Вертикаль духа исчезала, наступило торжество масс, мира плоского. Смерть Ницше и Уайльда в 1900 году можно считать финалом эьой вертикали. Экспрессионизм (Леонид Андреев, Станислав Пшибышевский, Ладислав Клима, Франц Верфель, Якоб ван Годдис, Георг Гейм, Иван Голль, Готфрид Бенн, Георг Тракль), грянувший перед Первой Мировой, был обрушением.
Развязка наступила быстро и грязно. В дело вмешалась сестра Ницше, Элизабет. Движимая ревностью и мещанской моралью, она устроила настоящую травлю Лу, засыпая брата сплетнями о аморальности дочери немецкого генерала, о том, что над ним смеются, что он выглядит жалким стариком, бегающим за юбкой. Ницше, действительно ставший одеваться как павлин в немыслимые яркие фраки (это было довольно биологично), несколько смутился. А потом плюнул. Дважды достаточно, как говорил Конфуций. «Святая Троица» распалась. Лу и Ре уехали, оставив его в руинах собственных иллюзий. Он чувствовал себя довольно странно.
Зима 1882-1883 годов в Рапалло была зимой его смерти и воскрешения. Опять эестокие мигрени, бессонница и слепота. Он находился на грани. Он бродил по побережью, черный силуэт на фоне серого моря, и вел диалоги с самим собой. Боль переплавлялась в ненависть, ненависть — в презрение, а презрение — в ледяную кристальную ясность. Все человеческое в нем выгорало дотла. Дружба, любовь, надежда — все эти «слишком человеческие» чувства оказались ложью, слабостью. Осталась только Воля. Осталась только Задача.
Именно в этой ледяной пустыне абсолютного одиночества к нему пришел Заратустра. Не как литературный персонаж, а как грозная сущность, требующая воплощения. Первая часть «Так говорил Заратустра» была написана за десять дней в состоянии исступленного транса. Это был не творческий процесс, это было визионерское извержение, подобно феноменальному роману Дэвида Линдсея «Путешествие на Арктур». Книга получилась уникальной (притча? поэзия? священный текст?). Стиль его изменился: вместо сухих афоризмов полилась авестийская, пророческая речь, полная метафор и ритма. Он создал своего двойника, своего идеального провозвестника, который спустился с гор, чтобы возвестить людям о Сверхчеловеке. Это был экстракт антинигилизма, мощный светоносный фонтан, чистое откровение, ярость и мощь Суртура, с точки зрения упомянутого Линдсея. Ницше сознательно подражад зороастрийским гимнам, чтобы придать сочинению яростную монументальность. Естественно, это подчёркнуто контрастировалось с необычайно утончённой и трогательной лирикой, воплощающей саму невинность. Мудрость и яд — только сильные духом могут воспринять такую проповедь и стать лишь сильнее... Ницше не ждал, конечно, что книгу примут с восторгом, но его не могло не задеть то, что эту невероятную работу никто не заметил. То же было с романом «Путешествие на Арктур» Линдсея, который, несмотря на ледяное высокомерие, сильно страдал от непризнания.
К концу 1883 года Ницше окончательно порвал с прошлым. Он разорвал отношения с сестрой и матерью, не в силах выносить их ханжества и их ненависти к Лу. Он остался без семьи, без друзей, без учеников. Издатели отказывались печатать продолжение «Заратустры», считая книгу безумным бредом. Ему пришлось издавать четвертую часть за свой счет, тиражом в 40 экземпляров, и даже их он не смог раздать — некому было посылать. Круг замкнулся. Он стоял на вершине своей философии, но это была вершина, покрытая вечным льдом, где не выживает ничто живое. Под ним расстилался мир, который он презирал и который отверг его. Над ним было пустое небо, а внутри него тикала часовая бомба безумия, механизм которой уже был запущен на полную мощность. Оставалось пять лет. Пять лет до того момента, как разум окончательно погаснет, уступив место вечной тьме. Но эти пять лет станут самым интенсивным, самым яростным взрывом мысли в истории человечества. Тень скитальца удлинилась, накрывая собой Европу, но сам скиталец уже превращался в призрак, прозрачный для мира, но пылающий изнутри адским огнем.
Глава 3. Пляска над бездной
Наступил 1888 год — «год великого экватора», как назвал его сам Ницше, хотя правильнее было бы назвать его годом последнего заката, окрашенного в цвета пожара. Никогда еще его продуктивность не была столь чудовищной, столь нечеловеческой. Казалось, что мозг философа, предчувствуя скорый конец, решил выплеснуть всё, что в нем накопилось, за один судорожный рывок. За несколько месяцев он пишет «Казус Вагнер», «Сумерки идолов», «Ecce Homo». Это уже не книги в привычном смысле слова — это удары молота, это военные сводки с фронта битвы одного человека против всего человечества, против всей истории ханжеской морали, где сила, ум, способности, воля, лидерские качества считались злом, а слабость, глупость, бездарность, трусость и мерзость почитались чуть ли не как признак святости (о, как Ницше ненавидел этих мнимо-смиренных морализирующих тарантулов ресентимента, этих отравителей жизни, от чьего злопыхания вянут цветы и гибнет всякая невинность (имено что), всех этих марксов с фрейдами, хайдеггеров с ясперсами, сартров с камю, генонов с эволами, кафок с фейхтангерами, шпенглеров с шелерами, бердяевых с шварцманами, гессе с юнгами, с**ных зюскиндов с уэльбеками (если бы он их знал), всех этих упырей, чьи мерзкие «измы» лишили жизнь всяческого даже подобия жизни, полнокровие коей знали древние греки или персы!.. всё это разные маски нигилизма, скрывающегося за стерильной слащавостью и вяканьем про какую-то мораль; всему этому Ницше противопоставляет чистый тантризм жизнеутверждения, в котором трагедия, боль, война (как установление естественного порядка и иерархии), торжество и чудо неразделимы, выражая самодостаточную полноту избытка). Его стиль становится предельно агрессивным, лаконичным, яростным. Он больше не аргументирует, он декларирует. Он не философствует, он выносит приговоры. «Я не человек, я динамит», — эта фраза из «Ecce Homo» не метафора, а точная констатация его внутреннего состояния.
Турин, город строгих линий и величественных площадей, стал последним прибежищем его рассудка. Здесь, вдали от ненавистной немецкой сырости и бюргерского духа, он нашел временное успокоение. Туринская осень 1888 года была на редкость мягкой и золотой. Ницше гулял по набережной реки По, сидел в кафе, ел свое любимое мороженое и слушал музыку Бизе, противопоставляя её легкость и «средиземноморскую» ясность тевтонской тяжеловесности Вагнера. В письмах этого периода звучит странная, пугающая эйфория. Он пишет о том, что никогда не чувствовал себя таким здоровым, таким сильным, таким понятым (хотя никто его не понимал). «Мир преображен, ибо Бог на земле...», — эти строки, адресованные друзьям, уже отдавали безумием, но безумием величественным, царственным. Он видел знаки своего избранничества повсюду: в улыбках прохожих, в вкусе еды, в цвете неба. Он верил, что вот-вот наступит момент его триумфа, что мир наконец-то прозреет и падет к его ногам...
Но под этой маской эйфории скрывалась катастрофа. Его зрение практически исчезло, он писал почти вслепую, носом уткнувшись в бумагу. Головные боли, хотя и отступили на время, сменились бессонницей такого рода, когда мозг просто отказывается выключаться, продолжая генерировать мысли с пулеметной скоростью. Он жил в состоянии перманентного перевозбуждения, на грани нервного истощения. Его одиночество достигло космических масштабов. Он перестал общаться с людьми как с равными, он видел в них лишь статистов в своей грандиозной драме. Он начал подписывать письма именами «Дионис», «Распятый», «Феникс», «Чудовище». Границы его личности начали расплываться, вбирая в себя мифологические архетипы, исторических персонажей, преступников и богов. Он становился Всем, потому что как Ницше он был уже Никем.
Его квартирные хозяева в Турине вспоминали его как «il santo» — святого. Он был вежлив, добр к детям, никогда не жаловался, платил аккуратно, хотя сам жил в нищете. Он отдавал последние деньги нищим. Этот контраст между «философом с молотом», крушащим скрижали, и тихим, больным человеком, боящимся обидеть муху, составляет, быть может, самую большую загадку его личности. Он распял себя на кресте собственной философии, приняв на себя всю боль и противоречия эпохи.
К концу 1888 года напряжение достигло предела. В «Ecce Homo» он пишет свою автобиографию, но это автобиография духа, а не тела. Главы называются вызывающе: «Почему я так мудр», «Почему я так умен», «Почему я пишу такие хорошие книги». Это не мания величия в банальном смысле, это попытка зафиксировать свою уникальность перед лицом надвигающегося небытия. Он понимает, что его время истекает. Он подводит итоги, расставляет всё по местам. Он прощается. Но прощание это похоже на вызов. Он требует, чтобы его поняли, но сам делает всё, чтобы стать непонятым. Он говорит о себе как о судьбе, о Роке Европы, как о поворотном пункте истории. «Я благовествую... Я не хочу, чтобы меня приняли за кого-то другого...». И в то же время он чувствует, как почва уходит из-под ног. В письмах появляются странные, бессвязные фрагменты, просьбы прислать ему старые, заношенные вещи, жалобы на то, что «мир не стоит на месте». Это было уже помешательство...
В декабре 1888 года реальность начинает трещать по швам. Ницше начинает планировать международные политические акции, созыв конгресса европейских монархов. Он пишет безумные письма Бисмарку, кайзеру Вильгельму, королю Италии и Папе Римскому. Одно письмо он отправил по адресу «Петербург, господину Достоевскому», хотя Достоевский умер уже как шесть лет. Он всерьез верит, что его книги уже изменили мир, что он — властелин умов. Он ходит по улицам Турина в странной одежде, разговаривает сам с собой громким голосом, лезет обниматься. Его поведение становится непредсказуемым, эксцентричным, пугающим. Но туринцы, привыкшие к чудакам, снисходительно терпят его, принимая за безобидного сумасшедшего профессора. Вид у него был трогательный, пока ещё не буйный.
И вот наступает январь 1889 года. Точная дата катастрофы варьируется в разных источниках, но суть события стала легендой, мифом, в котором правда неотделима от вымысла. 3 января Фридрих Ницше выходит из своего дома на виа Карло Альберто. На площади Карло Альберто он видит сцену, банальную для того времени, но невыносимую для его оголенных нервов. Извозчик жестоко избивает старую, изможденную лошадь, которая не может сдвинуть с места тяжелый груз. Кнут свистит в воздухе, удары сыплются на костлявую спину животного. И в этот момент в мозгу философа, проповедовавшего жестокость и волю к власти, что-то лопается. Вся его философия «имморализма», всё его презрение к жалости и состраданию рассыпаются в прах перед лицом живого, конкретного страдания.
Ницше бросается к лошади. Он обхватывает её шею руками, прижимается к её потной, грязной морде, плачет и шепчет какие-то слова утешения. Он заслоняет её собой от ударов кнута. По легенде, извозчик не сразу заметил его и пара ударов пришлись по плечам Ницше. В этот момент он, как брахман, берёт на себя боль всего сущего, защищая невинность. Он сливается с этой лошадью в едином порыве бесконечной, вселенской жалости, которую он так долго и старательно изгонял из своего сердца. Это был его последний сознательный акт, его последнее «человеческое, слишком человеческое» действие. После этого он рухнул на мостовую, потеряв сознание.
Его принесли домой. Когда он очнулся, Фридриха Ницше больше не было. На диване лежал человек, который считал себя Дионисом, Распятым, герцогом, преступником, всем миром сразу. Он пел, кричал, играл на фортепиано дикую, атональную музыку, писал письма, которые невозможно было читать без содрогания. В одном из них, адресованном Якобу Буркхардту, он писал: «В конце концов, мне было бы гораздо приятнее быть базельским профессором, чем Богом; но я не осмелился зайти в своем частном эгоизме так далеко, чтобы ради него отказаться от сотворения мира». Это последнее связное, что он выразил. В дальнейшем он будет говорить на воляпюке из итальянского и французского, которые из-за помешателсьтва в его сознании перемешались.
Друг Ницше, Франц Овербек, получив эти безумные послания, немедленно выехал в Турин. То, что он увидел, повергло его в шок. Ницше был совершенно гол и встретил его радостными объятиями, но Овербека он не узнал (в какой-то момент разум на миг вернётся к нему и он изумлённо спросит, что случилось, но это будет уже в поезде). Он танцевал в своей комнате, классически считая себя императором (этот мотив будет повторяться как искаженное воспоминание о том, что имя Фридрих Вильгельм он получил в честь императора, который, как ни удивительно, тоже помешался), готовящимся к великому празднику. Он требовал, чтобы Рим пал к его ногам. Овербек, сдерживая слезы, организовал перевозку друга в психиатрическую клинику в Базеле. Путешествие было кошмарным. Ницше то впадал в апатию, то начинал буйствовать, провозглашая себя королем. В поезде он пытался обращаться с речами к пассажирам, его приходилось удерживать силой.
В клинике «Фридматт» диагноз был поставлен быстро и безапелляционно: «прогрессивный паралич». В то время это был эвфемизм для третичного сифилиса — болезни, разрушающей мозг. Споры о том, был ли это действительно сифилис, или опухоль мозга, или редкое генетическое заболевание, ведутся до сих пор. Но для самого Ницше диагноз не имел значения. Он ушел в мир теней, в мир вечного возвращения одного и того же бреда. Его разум распался на осколки, но даже в этом распаде сохранялась какая-то жуткая, искаженная логика. Он продолжал считать себя спасителем, жертвой, богом. Он потерял связь с временем, с пространством, с собственной личностью.
Так закончилась сознательная жизнь Фридриха Ницше. Но его физическое существование, его «посмертная жизнь» в теле безумца только начиналась. И эта жизнь станет, пожалуй, самой трагичной главой его биографии — главой о том, как пророк Сверхчеловека превратился в беспомощную куклу в руках тех, кого он презирал больше всего — своей сестры и своей матери. Занавес опустился, но спектакль, страшный и гротескный, продолжался за кулисами, в тишине сумасшедшего дома и в душных комнатах семейного особняка. Дионис был повержен, распят не на кресте, а на койке психиатрической лечебницы, и пляска над бездной сменилась долгим, медленным падением в ничто...
Глава 4. В застенках разума
17 января 1889 года поезд, уносящий «пациента Ницше» из Базеля, прибыл на вокзал города Йена. Это путешествие стало последним странствием философа по железной дороге, символическим переходом из мира живых в сумеречную зону, где время теряет свою линейность, а пространство сжимается до размеров больничной палаты. Если Турин был сценой его апофеоза, то Йена стала местом его гражданской казни и медицинской инвентаризации. Здесь, в знаменитой психиатрической клинике Йенского университета, под руководством доктора Отто Бинсвангера, началась новая глава биографии Ницше — глава, написанная не пером, а чернилами больничных карт, рецептурных бланков и сухих отчетов ночных дежурных. То, что вошло в эти ворота, уже с трудом можно было назвать Фридрихом Ницше; это был биологический объект, номер в реестре, клинический случай, представляющий академический интерес, но лишенный субъектности.
Здание клиники, монументальное и холодное, встретило его запахом карболки и звоном ключей. Великий борец оказался в полной власти системы самой жесткой и неумолимой — психиатрической машины XIX века. Здесь не было места метафорам. «Сверхчеловек» был раздет, вымыт, взвешен и измерен. Медицинский осмотр превратился в унизительную процедуру десакрализации. Врачи, вооруженные молоточками и стетоскопами, искали причины безумия не в безднах духа, а в рефлексах коленных чашечек, в реакции зрачков на свет, в симметрии лицевых мышц. Диагноз, поставленный в Базеле, здесь был подтвержден и зацементирован: «Progressive Paralyse». Прогрессивный паралич. Сифилис мозга. В викторианскую эпоху этот диагноз звучал не просто как медицинский приговор, но как моральное клеймо. Болезнь развратников, возмездие за грехи плоти — какая горькая ирония для аскета Ницше, чья жизнь была примером почти монашеского воздержания! Но медицина того времени не знала сомнений: если разум распадается так стремительно и необратимо, виной тому бледная трепонема, разрушающая кору головного мозга.
Лечение, назначенное Бинсвангером, было варварским по современным меркам и мучительным даже по стандартам того времени. Основным методом борьбы с сифилисом была ртуть. Ницше втирали ртутные мази, заставляя его организм бороться не только с болезнью, но и с тяжелой интоксикацией. Его тело покрывалось сыпью, десны кровоточили, слюноотделение было неконтролируемым. К этому добавлялись ледяные ванны, призванные «успокоить нервы», и массивные дозы успокоительных. Фактически, его травили, пытаясь спасти. В этих процедурах, проводимых с немецкой педантичностью, было что-то инквизиторское. Разум, который пытался объять необъятное, теперь методично гасили химией, превращая бушующий огонь безумия в тлеющие угли деменции.
Поведение Ницше в первые месяцы пребывания в Йене представляло собой хаотичную мозаику из обломков его прежней личности и гротескных проявлений болезни. Он то впадал в кататонию, застывая в неестественных позах на долгие часы, то взрывался вспышками немотивированной агрессии. Он мог разбить стакан, ударить санитара, разорвать на себе одежду. Но страшнее всего были моменты искаженной, болезненной веселости. Он прыгал по палате, гримасничал, называл себя кайзером Вильгельмом, герцогом Камберлендским, а иногда — просто «Фридрихом Вильгельмом IV». Идентификация с монархами была не случайной: в своем безумии он наконец-то получил ту абсолютную власть, которой был лишен в реальности. Он раздавал воображаемые ордена, подписывал указы на клочках бумаги, повелевал мирами. Его речь превратилась в «словесную окрошку» — невообразимую смесь из немецкого, французского, латыни и греческого, где философские термины соседствовали с площадной бранью и детским лепетом.
Однако даже сквозь толщу распада иногда прорывался свет гения, делая картину еще более трагичной. Врачи разрешали ему садиться за фортепиано. И тогда происходило чудо. Сгорбленный, безумный человек с блуждающим взглядом преображался. Его пальцы, помнящие клавиатуру, извлекали из инструмента звуки невероятной силы и красоты. Он импровизировал. Это была музыка без начала и конца, музыка чистого страдания и чистого восторга, дионисийский поток, который не могли сковать стены лечебницы. Пациенты и персонал собирались послушать эти концерты, завороженные странной гармонией, рождающейся из хаоса. Но как только руки отрывались от клавиш, магия исчезала, и перед ними снова сидел пускающий слюни сумасшедший, требующий свою порцию шоколада.
В марте 1889 года в клинике начали проявляться симптомы, которые шокировали даже ко всему привыкший персонал. Ницше начал терять элементарные человеческие навыки. Он забывал, как пользоваться ложкой, не узнавал назначения предметов гигиены. Его тело бунтовало против духа, превращая каждый день в демонстрацию бессилия разума перед материей. Врачи скрупулезно, с немецкой дотошностью, фиксировали каждый такой эпизод в журнале наблюдений. «Больной N. сегодня снова был неопрятен...», «Больной N. размазывал фекалии по стенам...». Эти сухие строки — самый страшный памятник концу великого мыслителя, страшнее любой эпитафии.
На фоне этого кошмара в Йене появляется фигура, которая станет тюремщиком Ницше на следующие несколько лет — его мать, Франциска Ницше. Всю жизнь он бежал от опеки матери и сестры, предпочитая ледяной ветер гор и музыку Венеции, а не их чудовищную милую болтовню, но они всё же достали его обе. Теперь уже навсегда, и это было хуже ада. Мать, спокойно принявшая безумие сына за заслуженное проклятие за нежелание стать пастором (а все были в этом так уверены), приехала, чтобы забрать своего «Фрица». Для неё он не был ни философом, ни поэтом, ни пророком. Он был наказан Господом милосердным, заблудшая овца, несшая такой ужасный, возмутительный вздор. Практически позор семьи. Она не читала его книг, конечно, она ужасалась его идеям (вернее, тому, что о них слышала), но её материнская любовь была безоговорочно безжалостно. Как слюнявый хлюпик, Ницше был в её руках. А руки женщины, как говорится... сначала душат, а потом привыкаешь. (Кто это сказал, интересно?..). Но трагедия в том, что для героя хуже нет ничего. чем комфорт. Заратустре было уютно лишь в кустах терновника, а в комфорте, как он полагал, жили свиньи.
Врачи не хотели отпускать такого интересного пациента. Поначалу они не знали, кто это. В записях Ницше значился просто как «отставной профессор классической филологии». На вопрос о том, кто он, Ницше просто и прямо говорил: «Я — знаменитый человек», но немцы, эти вечные скептики, фиксировали это как мегаломанию (бред величия), хотя в этих словах Ницше был предельно, акупунктурно умерен. Однако когда Брандес в Дании начал читать лекции о Ницше, доктора начали что-то подозревать. Поэтому когда объявилась мамаша, они упирались, потому что не вполне было ясно вообще, где там мегаломания, а гле простая констатация факта. Ницше всегда был (и остаётся, и всегда будет) загадочным.
Франциска вступила в борьбу с врачами. Бинсвангер настаивал на том, что Ницше оставаться в клинике под присмотром. Мать же утверждала, что любовь и домашний уход сделают то, что не смогла сделать наука (о да!). Эта борьба уже за само тело Ницше длилась больше года. Врачи использовали его как наглядное пособие для студентов. В лекционной аудитории Йенского университета профессора демонстрировали Ницше как классический пример «паралитика», заставляя его ходить перед студентами, отвечать на нелепые вопросы. Он, покорный и бессмысленный, выполнял команды, иногда вдруг срываясь на величественный тон, который вызывал смешки в зале. Представьте себе эту сцену: автор «Заратустры» стоит перед толпой юнцов, которые видят в нем лишь забавного сумасшедшего, и пытается объяснить им, что он — создатель мира. Это было мученичество во всём его горьком трагизме, — не король (Crown), а клоун (clown), не монарх (King), а вещь (thing)...
В конце концов, упорство матери победило. Врачи, видя, что агрессивные фазы сменились апатией и «детским» слабоумием, согласились на выписку. 24 марта 1890 года Франциска Ницше увезла сына из Йены. Но куда? В Наумбург. В тот самый дом, откуда он бежал в 14 лет, вычернув навсегда саксонский акцент, который он ненавидел, в тот самый мир благочестия, тесных комнат и сплетен, который он презирал всей душой. Круг замкнулся с пугающей точностью. Вечное возвращение свершилось, но не как космический триумф, а как бытовая трагедия. Ницше вернулся в лоно семьи, чтобы стать вечным ребенком, глядя на одно и то же за окном. А тем не было гор и венецианских песен. Одно и то же, день за днём, год за годом.
Жизнь в Наумбурге стала тихим угасанием. Бури безумия улеглись, оставив после себя выжженную пустыню. Ницше стал тихим, послушным, удобным. Он гулял с матерью под ручку, вежливо раскланивался со знакомыми, которые шарахались от него как от прокаженного. Он сидел на веранде, бессмысленно глядя на закат. Иногда к нему возвращались обрывки памяти. Он мог вдруг будто что-то вспомнить: «А ведь когда-то я писал хорошие книги...».
Его физическое состояние стабилизировалось, но личность была стерта. Он превратился в живой монумент самому себе, в пустую оболочку, которую можно было заполнить любым содержанием. И именно в этот момент, когда он стал абсолютно беззащитен, на горизонте появилась тень, куда более зловещая, чем болезнь или мать. Его сестра, Элизабет Фёрстер-Ницше. Её муж, Бернхард Фёрстер, благополучно прекратил в Парагвае, где карго-колония «Новая Германия» с треском провалилась. Элизабет возвращалась в Германию вдовой, неудачницей, но полная решимости взять в оборот писанину братца. Она будет обеспечена на всю жизнь. Ницше уже был живой легендой. Это слулило гонорары. Она поняла, что её брат — её единственный капитал, её золотая жила. Пока Франциска заботилась о теле сына, Элизабет приготовилась захватить его имя и его наследие. Она ехала в Наумбург не просто ухаживать за больным, она ехала, чтобы стать верховной жрицей культа Ницше, несмотря на бурный протест всех, кто знал её и кто знал Ницше с его, мягко говоря, непростой работой.
А пока Ницше пребывал в безвременье, где нет ни «вчера», ни «завтра». Ему предстояло прожить так еще десять лет — десять лет немоты, в течение которых его имя будет греметь по всей Европе. Первые публикации Ницше в России в 1892 году вызвали фурор и бурную полемику. Чехов настолько увлечён, что просит друзей переводить Ницше для него лично, не дожидаясь публикаций. Мережковский, Брюсов, Максим Горький, Стриндберг, Гамсун и граф Д’Аннунцио пишут под влиянием Ницше, акцентируя те аспекты, которые им интересны. Так началась прижизненная слава Ницше, хотя жизнью это можно ли назвать?..
Глава 5. Архивы, подлоги и Белая комната
Возвращение Элизабет Фёрстер-Ницше из Парагвая в 1893 году стало поворотным моментом не столько для самого Фридриха, сколько для его мифа. Если мать, Франциска, окружала сына коконом бытовой заботы, пытаясь просто продлить его физическое существование, то Элизабет увидела в брате ресурс. Потерпев крах в собственной жизни, она с хищной прозорливостью паучихи осознала: безумный философ в инвалидном кресле стоит миллионы. Слава Ницше к тому времени уже начала разгораться. К дому Ницше потянулись паломники чуть ли не из Папуа. Уже тут, предоставляя им комнаты на ночлег, можно было заработать. Ницше это было... всё равно. Но он уже не имел значения. Элизабет была его голосом, его цензором и его импресарио. Она взяла на себя миссию, которая по цинизму не имеет аналогов в истории философии.
Первым делом Элизабет захватила контроль над рукописями. Дом в Наумбурге превратился в штаб-квартиру. Она начала систематизировать архив, но это была не научная работа, а хирургическая операция по удалению «неудобных» мыслей. Всё, что касалось критики шовинизма, презрения к немецкому и восхищения русской культурой, безжалостно вымарывалось, переписывалось или пряталось в самые дальние ящики. Элизабет обладала талантом фальсификатора. Она не просто редактировала, она дописывала за брата, вставляя в его тексты фразы, которых он никогда не мог бы произнести. Она создавала «своего» Ницше — провозвестника тевтонского превосходства. Самое страшное предательство совершалось под видом сестринской любви. Фридрих, который в здравом уме называл сестру «ламой» за её упрямство и глупость и считал её идеи про райский Парагвай омерзительными, теперь был бессилен возразить. Он сидел в соседней комнате, пока она кромсала его наследие ножницами своего скудоумия.
В 1895 году Франциска Ницше уже не могла справляться с уходом за сыном. Элизабет полностью взяла бразды правления в свои руки. Она перевезла брата в Веймар, город Гёте и Шиллера, решив, что гений должен умирать в достойных декорациях. В Веймаре она купила виллу «Зильберблик» («Серебряный взгляд»), деньги на которую ей дали почитатели таланта её брата. Вилла была превращена в святилище. На первом этаже располагался «Архив Ницше», где Элизабет принимала посетителей, устраивала чаепития и с важным видом толковала философию Заратустры. На втором этаже, как драгоценная реликвия, хранился сам философ.
Ницше был помещен в светлую, просторную комнату с видом на долину. Но это была не больничная палата, а скорее выставочный зал. Элизабет одевала его в белые просторные одежды, напоминающие тогу римского патриция или рясу пророка. Она отрастила ему огромные усы, которые свисали вниз, придавая лицу выражение трагической маски. Она расчесывала его волосы, усаживала в кресло у окна в картинной позе. Она создавала живую инсталляцию под названием «Угасающий гений». И к этой инсталляции началось паломничество. Элизабет пускала к брату избранных гостей — писателей, художников, меценатов. Они входили на цыпочках, с благоговейным трепетом, чтобы взглянуть на человека, который провёл работу философии на будущие триста лет. (Сейчас мы находимся ровно в середине и, если это не прозвучит слишком пафосно, продолжаем).
А что видел Ницше? Видел ли он вообще кого-то? Его состояние в эти годы описывается как глубокая апатия, прерываемая редкими вспышками беспокойства. Он почти перестал говорить. Его словарный запас сократился до нескольких фраз, часто бессмысленных. «Я мертв, потому что я глуп», — бормотал он иногда. Или: «Я красивый человек». Взгляд его, когда-то пронзительный, стал мутным, расфокусированным. Он смотрел сквозь людей, сквозь стены, в какую-то одному ему ведомую пустоту. Гости, выходя из его комнаты, часто плакали, потрясенные контрастом между величием его имени и жалким видом этого парализованного старика. Они не знали, что Элизабет часто специально «готовила» брата к визитам, давая ему успокоительное, чтобы он сидел смирно и выглядел «философски».
Самым вопиющим актом эксплуатации стала работа над книгой «Воля к власти». Ницше никогда не писал такой книги. У него были лишь разрозненные заметки, черновики, планы. Элизабет собрала эти обрывки, произвольно скомпоновала их, дописала связки и издала под громким названием, выдав за главный труд жизни философа, его opus magnum. Это была грандиозная мистификация. «Воля к власти» в редакции Элизабет стала оправданием грубой силы и политического цинизма. Она извратила саму суть понятия «власть» у Ницше, сведя сложную метафизику самопреодоления к банальному стремлению господствовать над другими. Настоящий Ницше, лежащий этажом выше, ничего об этом не знал. Его молчание стало знаком согласия, подписью под подделкой.
В 1897 году умерла мать, Франциска. Для Ницше это событие прошло почти незамеченным. Его эмоциональная связь с миром была разорвана. Элизабет же восприняла смерть матери как окончательное освобождение. Теперь никто не мешал ей творить легенду. Она начала активно переписывать биографию брата. Она уничтожала письма, которые компрометировали её версию, ссорила Ницше с его старыми друзьями (Овербеком, Гастом), не допуская их к нему, чтобы они не увидели правды. Она возвела вокруг виллы «Зильберблик» стену лжи, пробить которую исследователи смогли лишь спустя полвека.
Физически Ницше угасал медленно, но неуклонно. Паралич захватывал его тело. Сначала отказали ноги, потом стало трудно двигать руками. Речь пропала почти полностью. Он превратился в «растение», требующее постоянного ухода. Элизабет наняла сиделок, но сама любила демонстрировать свою заботу на публике. Существуют фотографии того времени: Элизабет склоняется над братом с выражением скорбной любви, а он смотрит в объектив пустым, остекленевшим взглядом. Эти снимки — документы эпохи, свидетельства того, как пошлость пожирает гениальность. Можно поручиться, что лицо Ницше выражает гнев и крайнее недовольство.
Но даже в этом вегетативном состоянии Ницше оставался магнитом. Его молчание было красноречивее любых слов. Оно было черной дырой, в которую заглядывала Европа накануне катастроф XX века. Поэты символисты видели в его безумии высшую форму мудрости, прорыв за пределы человеческого. Художники рисовали его портреты, пытаясь уловить в чертах лица отблеск потустороннего огня. Ницше стал мифом при жизни, но цена этого мифа была ужасна: полное уничтожение личности. Он был замурован в собственном теле, как в склепе, и единственным его развлечением было наблюдение за заходом солнца из окна веймарской виллы. Говорят, что иногда, глядя на заходящее светило, он плакал...
К 1899 году его состояние ухудшилось. Начались микроинсульты, которые отнимали у него последние остатки подвижности. Он лежал целыми днями, глядя в потолок. Элизабет продолжала свою бурную деятельность. Она переиздавала его книги огромными тиражами, получая баснословные гонорары. Она стала богатой и влиятельной дамой. Она принимала у себя аристократов и политиков, рассуждая о судьбах. Столь же чудовищное, сколь и беспочвенное буржуазное чванство приобрело поистине вселенские масштабы.
В этой атмосфере лжи и фальши проходили последние месяцы XIX века. Его трагедия заключалась в том, что он был слишком велик для своего времени. Его молчание было последним и самым страшным его произведением.
Глава 6. Паломничество к немому оракулу
На пороге нового века, когда человечество с надеждой и тревогой вглядывалось в грядущее столетие, вилла «Зильберблик» в Веймаре стала странным эпицентром европейской духовной жизни. Это было место, где время словно застыло, свернувшись в тугой узел вокруг одной-единственной фигуры, неподвижно сидящей в кресле на верхнем этаже. Слава Ницше к 1900 году достигла своего апогея. Его книги, еще десять лет назад пылившиеся на складах, теперь расходились тысячными тиражами. Интеллектуальная Европа бурлила, обсуждая «сверхчеловека», «вечное возвращение» и «переоценку ценностей». Но парадокс заключался в том, что автор этих взрывных идей был абсолютно недоступен для диалога. Он был живым сфинксом, оракулом, который утратил дар речи, оставив своим последователям лишь загадки и интерпретации.
Элизабет, превратившаяся в умелого режиссера этого спектакля, дозировала доступ к брату с аптекарской точностью. Визиты к Ницше стали своеобразным ритуалом посвящения для избранных. Это не были дружеские встречи — это были аудиенции. Посетителей проводили через зал архива, где Элизабет с гордостью демонстрировала рукописи, бюсты и портреты, создавая атмосферу сакрального пространства. Затем, после инструктажа («Не утомлять», «Не задавать сложных вопросов», «Говорить тихо»), их вели наверх. Дверь открывалась, и гости оказывались лицом к лицу с живой легендой.
Кого только не видела эта комната! Сюда приходили писатели, жаждавшие вдохновения, художники, искавшие модель для изображения трагического гения, музыканты, философы, мистики. Приезжал Гарри Граф Кесслер, известный меценат и эстет. Для него Ницше был символом новой аристократии духа, живым произведением искусства. Кесслер описывал внешность больного с почти сладострастным вниманием к деталям: высокий лоб, нависающий над глубоко посаженными глазами, мощные усы, скрывающие рот, руки — тонкие, нервные, белые, как мрамор. Для Кесслера Ницше был уже не человеком, а эстетическим объектом, памятником самому себе. Он восхищался тем, как «красиво» угасает гений, не замечая за этой красотой чудовищной трагедии распада личности.
Особое место в череде визитеров занимал Петер Гаст (Генрих Кёзелиц), один из немногих верных друзей Ницше, композитор и его бывший «секретарь». Гаст был, пожалуй, единственным, кто искренне любил Фридриха, а не его славу. Его визиты были для Ницше редкими моментами просветления. Гаст садился за рояль и играл. Музыка была единственным языком, который еще мог проникнуть сквозь броню безумия. Когда звучали аккорды любимых произведений, лицо Ницше менялось. Маска безразличия сползала, в глазах появлялся блеск, губы начинали шевелиться, словно пытаясь подпевать. Иногда он плакал — тихо, беззвучно, слезы просто катились по щекам и исчезали в густых усах. В эти минуты казалось, что душа возвращается в тело, что мозг, изъеденный болезнью, на секунду вспоминает, кем он был. Но музыка смолкала, и тьма снова смыкалась. Гаст уходил, раздавленный горем, понимая, что его друг похоронен заживо в этом буржуазном склепе. Музыка для Ницше связывалась с горами и Венецией, и тягостны были эти пробуждения на миг...
Но были и другие гости — незримые. Призраки прошлого, фантомы, рожденные воспаленным мозгом. Ницше, сидя в своем кресле, часто вел беседы с теми, кого не было в комнате. Он спорил с Вагнером, упрекая его в предательстве идеалов. Он отдавал приказы несуществующим армиям. Этот внутренний театр был, возможно, единственной реальностью, которая у него осталась. Внешний мир перестал для него существовать, он жил в бесконечном круговороте своих навязчивых идей, осколков памяти и галлюцинаций. Элизабет, подслушивая под дверью, тщательно записывала эти бредни, пытаясь найти в них «глубокий смысл» или пророчества, которые можно было бы выгодно продать публике.
К 1900 году физическое угасание ускорилось. Он потерял способность говорить членораздельно, издавая лишь невнятные звуки. Глотательный рефлекс нарушился, кормление стало мучительной процедурой. Но даже в таком состоянии он сохранял странное, пугающее величие. Его молчание стало еще более плотным, еще более значительным. Казалось, он аккумулирует в себе тишину, чтобы однажды она взорвалась. Посетителей стали пускать реже, только самых важных и нужных Элизабет людей. Она понимала, что конец близок, и старалась выжать из последних дней брата максимум пиара. В прессе регулярно появлялись бюллетени о здоровье философа, написанные в возвышенном стиле. «Наш великий мыслитель сражается с недугом подобно титану...».
В эти последние месяцы произошло событие, которое можно назвать финальным аккордом его трагедии одиночества. Летом 1900 года Элизабет уехала по делам, оставив брата на попечение сиделок. В Веймаре стояла удушающая жара. В открытые окна виллы влетали звуки города, шум экипажей, голоса людей. Ницше лежал один. В какой-то момент, как утверждают некоторые биографы, к нему вернулось сознание — та самая «предсмертная ясность», lucida intervalla. Он оглядел комнату, увидел чужие стены, чужие вещи, почувствовал запах лекарств и затхлости. Говорят, он, старый боец, попытался встать, но тело не слушалось. Он попытался закричать, но из горла вырвался лишь хрип. Заратустра проклинал комфорт. Ницше в нём и погиб.
Когда Элизабет вернулась, она нашла брата в состоянии глубокой прострации. Он больше не реагировал ни на что. Взгляд его был устремлен в одну точку. Врачи констатировали резкое ухудшение. Началась пневмония — частый спутник лежачих больных, «друг стариков», как ее называют, потому что она приносит легкую смерть во сне. Но для Ницше даже смерть не могла быть легкой. Его организм, закаленный годами борьбы с болезнью, сопротивлялся. Агония растянулась на несколько недель. Температура скакала, дыхание было тяжелым, с хрипами и свистом. Он горел в лихорадке, бредил, метался по постели, насколько позволяли парализованные мышцы.
В это время вокруг виллы «Зильберблик» сгущалась атмосфера ожидания. Журналисты дежурили у ворот. Телеграфные агентства заготовили некрологи. Европа замерла в ожидании ухода своего пророка. Элизабет, одетая во всё черное (она начала носить траур заранее), принимала соболезнования с видом мученицы. Она уже планировала похороны — грандиозные, помпезные, достойные короля. Она заказала посмертную маску, выбрала место на кладбище в Рёккене, рядом с отцом. Всё было продумано, всё было срежиссировано. Не хватало только одного — самой смерти.
А Ницше продолжал дышать. Этот упрямый, невероятный жизненный инстинкт, эта Воля к Жизни, которую он воспевал, не хотела сдаваться. Сердце билось, легкие качали воздух. Он цеплялся за бытие каждым атомом своего разрушенного тела. Возможно, в этом последнем сопротивлении и был его последний бунт. Бунт против сестры, против смерти, против неизбежности. Он не хотел уходить по их сценарию. Он хотел умереть по-своему, в своем собственном ритме. Но силы были неравны.
Август 1900 года. Жара спала, начались дожди. Небо над Веймаром затянуло серыми тучами. В комнате Ницше царил полумрак. Шторы были задернуты. Сиделка меняла компрессы на его лбу. Он лежал тихо, дыхание стало поверхностным, едва заметным. Лицо заострилось, нос стал похож на клюв хищной птицы. Усы, казалось, жили своей отдельной жизнью, шевелясь от дыхания. В этом изможденном лике уже проступали черты вечности. Человеческое, слишком человеческое уходило, оставалась только маска, символ, знак. Элизабет сидела рядом, держа его за руку — холодную, безвольную руку. Она думала о будущем. О правах на издание, о музее, о памятнике. Она уже похоронила брата в своих мыслях и теперь просто ждала, когда тело догонит её планы...
Глава 7. Возвращение в лоно
24 августа небо над Веймаром потемнело. Собрались свинцовые тучи, предвещая бурю. Природа, словно чувствуя уход того, кто так тонко понимал её стихийную мощь, готовила соответствующие декорации. Ницше находился в бессознательном состоянии. Его лицо, осунувшееся, заострившееся, приобрело цвет старого пергамента. В ночь на 25 августа началась агония.
Полдень 25 августа. За окнами разразилась гроза. Раскаты грома сотрясали стены виллы, вспышки молний освещали полумрак комнаты, выхватывая из тени неподвижную фигуру на кровати. В этом было что-то вагнерианское — смерть под аккомпанемент небесной артиллерии. Элизабет, сидевшая у изголовья, позже напишет в своих мемуарах о «величественном уходе», о том, как брат открыл глаза и посмотрел на неё с любовью и благодарностью. Это была ложь. Ницше умер не приходя в сознание, умер тихо и обыденно, когда очередной вдох просто не наступил. Сердце, уставшее гонять кровь по жилам, остановилось. В комнате повисла тишина, более оглушительная, чем гром за окном. В этой тишине закончилась история Фридриха Ницше — человека, и началась история Ницше — мифа.
Сразу после констатации смерти Элизабет развернула бурную деятельность. Горе не парализовало её, оно мобилизовало её организаторские способности. Первым делом нужно было создать правильный образ усопшего. Ницше обрядили в белые одежды, уложили в гроб, утопающий в цветах. Элизабет лично следила за каждой складкой, за каждым лепестком. Она пригласила художника Курта Штевинга и скульптора, чтобы снять посмертную маску и сделать зарисовки. На этих рисунках мы видим благородного старца (хотя ему было всего 55 лет), пророка, ушедшего в мир иной с печатью мудрости на челе. Элизабет тщательно стирала следы страдания и безумия, ретушируя реальность. Комната была превращена в часовню, куда допустили избранную публику для прощания. Люди шли потоком.
Но главная ирония, главный фарс были еще впереди. Похороны. Элизабет, желая соблюсти приличия и вернуть брата в лоно буржуазной респектабельности, организовала традиционную лютеранскую церемонию. В главном зале виллы, у гроба дионисийца, звучали псалмы и молитвы. Пастор произносил речи о милосердии Господнем, о заблудших овцах.
Затем траурный кортеж двинулся на вокзал. Гроб погрузили в поезд, следующий в Саксонию, в родную деревню Рёккен. Круг замыкался географически и метафизически. Ницше возвращался туда, где родился, в дом пастора, к могиле отца. Поезд стучал колесами, унося тело философа сквозь немецкие пейзажи. Рядом с гробом сидели Элизабет и несколько ближайших друзей, включая Петера Гаста. Гаст был раздавлен. Он понимал весь ужас происходящего: гения везут хоронить в ту самую почву, из которой он пытался вырваться всю жизнь.
В Рёккене их встретили деревенские жители, для которых Ницше был не всемирно известным философом, а просто «сыном пастора Карла», который «написал какие-то странные книги и заболел головой». Церковный колокол, тот самый, чей звон Фридрих слышал в детстве, теперь отбивал по нему погребальный набат. Процессия двинулась к старой церкви. И снова молитвы, снова запах ладана, снова цитаты из Писания. «Я есмь воскресение и жизнь...». Его положили в землю рядом с отцом, Карлом Людвигом. Тем самым отцом, чья тень и чья болезнь преследовали Фридриха всю жизнь. Теперь они воссоединились, отец и сын, начало и конец.
На могиле был установлен скромный камень. Элизабет, верная своему стилю, не удержалась от последней фальсификации даже здесь. Позже она перестроит семейное захоронение, превратив его в монументальный мемориал, но в тот день всё было просто и страшно. Ницше ушел в землю, став частью того «тяжелого», хтонического мира, который он пытался преодолеть полетом духа.
Шли годы. Могила в Рёккене зарастала травой, а имя Ницше гремело всё громче. К 1930-м годам учение Ницше благнодаря Хайдеггеру было поставлено на службу пропаганде, что, как казалось. навсегда дискредитировало его, если бы не включение наследия Ницше в реестр «Память мира» ЮНЕСКО 11 апреля 2025 года после многолетней кропотливой работы по очистке его работ от всех искажений (Издание Колли и Монтинари, 1967–1990-е; осталось дело за формальной легитимизацией). Вот теперь всё стало на свои места, и Ницше оказался человеком мира, как Заратустра или Руми, культурным артефактом, как пирамиды Египта, и загадкою, как Сфинкс...
