Сражение у горы Кассино (Польская атака)

Глава 1. Сражение за Польшу в горах Италии

Массив Монте-Кассино в мае 1944 года представлял собой не просто географическую точку на карте Итальянской кампании, а скорее гноящуюся, незаживающую рану на теле Европы, куда командование союзников раз за разом, с маниакальным упорством, вбрасывало человеческие жизни, перемалываемые немецкой оборонительной машиной с безжалостной эффективностью. Для солдат Второго польского корпуса, которым предстояло пятыми, вслед за четырьмя безуспешными кровавыми атаками союзников, штурмовать эти проклятые высоты, гора не была стратегическим объектом; она возвышалась над ними как древнее, хтоническое божество, требующее жертвоприношений, молчаливый и зловещий свидетель того, как цивилизация окончательно срывается в пропасть варварства. Бенедиктинский монастырь на вершине, разрушенный бомбардировками союзников в феврале и превратившийся из обители святости в идеальную крепость из битого камня и пыли, смотрел на долину пустыми глазницами окон, словно череп, венчающий груду костей.

К тому моменту, как генерал Владислав Андерс принял решение — решение, которое многие впоследствии назовут самоубийственным, а другие единственно возможным для политического выживания нации, — склоны горы уже были усеяны тысячами тел. Американцы, британцы, новозеландцы, индийцы, французы — волна за волной разбивались об эту скалу, оставляя после себя лишь искореженное железо, втоптанную в грязь амуницию и трупный смрад, который, казалось, пропитал здесь даже камни. Почва вокруг Кассино состояла уже не из гумуса и глины, а из смеси шрапнели, человеческих останков и крови, спекшейся под итальянским солнцем и размытой весенними дождями. Именно в эту мясорубку, в этот экзистенциальный тупик, должны были войти поляки — люди без дома, солдаты без земли, армия призраков, существующая лишь для того, чтобы умереть на чужой горе ради призрачной надежды на возвращение в страну, которой, возможно, уже не существовало...

Подготовка к штурму, назначенному на ночь с 11 на 12 мая, велась в атмосфере сюрреалистической секретности и нечеловеческого напряжения. Переброска войск на исходные позиции напоминала траурную процессию в аду. Солдаты 3-й Карпатской стрелковой дивизии и 5-й Кресовой пехотной дивизии двигались по узким, извилистым тропам, проложенным саперами под носом у немецких наблюдателей. Эти дороги, получившие название «Польская дорога саперов», были артериями, по которым наверх, в зону смерти, закачивалась живая кровь. Движение происходило исключительно ночью, в абсолютной темноте, запрещалось не то что зажигать спички — запрещалось даже громко дышать. Любой звук, любой металлический лязг котелка о винтовку мог вызвать немедленный минометный обстрел со стороны немецких егерей, засевших на высотах и контролирующих каждый дюйм пространства внизу. Люди шли, спотыкаясь о камни, неся на себе двойной, а то и тройной боекомплект, ящики с гранатами, минометные мины. Мулы, эти бессловесные герои горной войны, срывались в пропасти, и их крики, короткие и страшные, были единственным, что нарушало тишину, заставляя солдат вжиматься в скалы и ждать удара с небес.

Окопный быт в преддверии атаки был лишен даже малейшего налета романтики; это было существование на грани биологического распада. Позиции, которые занимали поляки, зачастую представляли собой не полноценные траншеи, а лишь неглубокие каменистые ниши, выдолбленные в известняке предыдущими смертниками или наспех сложенные брустверы из валунов. Копать здесь было невозможно — лопата звенела о скалу, высекая искры, поэтому укрытия строили вверх, а не вглубь. В этих каменных гробах люди сидели сутками, не имея возможности выпрямиться, справляя нужду под себя или в жестяные банки, которые затем выбрасывали за бруствер, рискуя получить пулю снайпера. Вода была на вес золота, еда — сухие пайки, вкус которых смешивался с вездесущей пылью и привкусом разложения, висящим в воздухе. Вонь была невыносимой: сладковатый, тошнотворный запах сотен неубранных тел, лежащих на «ничьей земле» месяцами, смешивался с запахом кордита, мокрой шерсти шинелей и немытых человеческих тел. Это был кошмарный инфернальный фон, который сводил с ума не меньше, чем постоянное ожидание смерти.

Психологическое состояние солдат Андерса представляло собой сложный сплав фатализма, отчаяния и холодной, почти религиозной решимости. Им нечего было терять, кроме своих жизней, которые в масштабах мировой войны казались им самим ничтожно малыми величинами. Однако каждый из них нес в себе тяжесть исторической ответственности, которая давила сильнее, чем вещмешок с патронами. Они знали, что на них смотрит весь мир, и что неудача здесь, под Кассино, станет не просто военным поражением, а политическим приговором для польского дела. В редкие минуты затишья, прижавшись к холодному камню, солдаты писали письма, которые, как они подозревали, станут их завещаниями. В этих строках не было пафоса, лишь сухая констатация любви и тоски, прощание с родиной, мгновенья острой ностальгии. Экзистенциальный трагизм ситуации заключался в том, что они шли умирать за свободу Италии, чтобы попасть в Рим, в то время как дорога в их собственную Варшаву была для них закрыта.

Специфика предстоящего боя диктовала свои жестокие условия. Это не была война моторов и маневра, к которой готовились генералы в академиях. Здесь, в скалах Монте-Кассино, война откатилась назад, к первобытной дикости. Танки были бесполезны на крутых склонах, авиация не могла выкурить немцев из глубоких скальных бункеров и пещер. Всё решала пехота, всё решал человек с винтовкой, гранатой и ножом. Солдаты точили саперные лопатки, превращая их в страшное оружие ближнего боя, проверяли штыки, набивали карманы гранатами Миллса. Они знали, что им придется выковыривать врага из каждой щели, из каждого дота, глядя ему в глаза. Немецкие парашютисты из 1-й парашютной дивизии, оборонявшие высоты — «Зеленые дьяволы», как их называли, — были элитой, фанатичными профессионалами, знающими местность как свои пять пальцев. Столкновение этих двух сил — польских изгнанников, жаждущих реванша за 1939 год, и немецких ветеранов, загнанных в угол, — обещало быть не сражением в классическом понимании, а взаимным истреблением, резней, где пощады не просят и не дают.

Ландшафт перед атакой выглядел как декорация к апокалипсису. «Долина смерти», отделявшая исходные позиции поляков от ключевых высот — "Фантома", 593, 569 и самого монастыря, — была усеяна остовами сгоревших танков "Шерман", оставшихся после неудачных атак новозеландцев и американцев. Эти ржавые скелеты служили жуткими ориентирами. Растительность была практически уничтожена артиллерией; остались лишь обрубки оливковых деревьев, торчащие из земли как изувеченные конечности. Тишина, стоявшая над горами в последние часы перед атакой, была обманчивой, плотной, почти осязаемой. Это была не тишина покоя, а тишина затаившегося хищника. Слышно было лишь далекое уханье совы или случайный камнепад, звук которого заставлял тысячи сердец биться в унисон в бешеном ритме...

В штабах при свете керосиновых ламп офицеры в последний раз сверяли карты, хотя каждый изгиб рельефа, каждая высотка были уже выжжены в их памяти. План был прост и страшен одновременно: лобовая атака на укрепленные позиции, которые считались неприступными. Две дивизии должны были охватить монастырь клещами, отрезав его от тылов, но для этого им нужно было пройти через ад перекрестного огня пулеметов MG-42, пристрелянных по каждому метру каменистого склона. Командиры рот и взводов смотрели в лица своих солдат, пытаясь запомнить их живыми. В этих взглядах читалась немая просьба о прощении за те приказы, которые прозвучат через несколько часов. Молодые поручики, многие из которых еще не нюхали пороха такой интенсивности, пытались скрыть дрожь в руках, проверяя часы. Стрелки неумолимо приближались к часу «Ч» — 23:00 11 мая, моменту, когда две тысячи артиллерийских орудий должны были разорвать ночное небо и дать сигнал к началу конца света.

Напряжение достигало физического предела. Воздух был наэлектризован страхом и адреналином. Шепот молитв «Pod Twoją Obronę» (Под Твою защиту) сливался в единый гул, напоминающий жужжание растревоженного улья. Это был момент истины, когда человек остается наедине со своей судьбой, когда все социальные маски спадают, и остается лишь голая сущность. Кто-то проверял, легко ли выходит нож из ножен, кто-то в сотый раз перешнуровывал ботинки, стараясь занять руки и мысли. Внизу, в долине, в дымке тумана, лежала Италия, теплая и живая, но здесь, наверху, царила смерть. Каждый понимал, что для многих этот рассвет станет последним, а для кого-то он не наступит вовсе. Гора Кассино ждала, холодная и равнодушная, готовая принять в свои каменные объятия новую порцию жертв.

В 23:00 горизонт взорвался. Артиллерийская подготовка, начавшаяся по всему фронту от Тирренского моря до заснеженных пиков Абруццо, превратила ночь в день. Тысячи снарядов с воем пронеслись над головами польских пехотинцев, обрушиваясь на немецкие позиции. Земля задрожала, как в лихорадке. Вспышки разрывов выхватывали из темноты сюрреалистические картины: искривленные стволы деревьев, нагромождения камней, бледные, напряженные лица солдат. Грохот был таким, что кровь текла из ушей, а мысли путались в хаосе звуков. Но это было лишь вступление, увертюра к кровавой опере. Артиллерия могла лишь прижать врага к земле, оглушить его, но не уничтожить. Выкорчевывать «Зеленых дьяволов» из их нор предстояло людям с винтовками. Спустя два часа, когда канонада перенесла огонь вглубь обороны, раздался свисток. Пора. Силуэты в касках один за другим начали подниматься из своих каменистых укрытий, шагая в неизвестность, в темноту, прорезанную трассерами, навстречу своей судьбе, навстречу высоте 593, которая уже ждала их, ощетинившись сталью.

Глава 2. Высота 593: Жатва огня и камня

Когда стихло эхо последнего артиллерийского залпа, над склонами Монте-Кассино повисла неестественная, ватная тишина, длившаяся всего несколько секунд — то самое мгновение между ударом молнии и раскатом грома, когда мир задерживает дыхание перед неизбежным. В 01:00 12 мая 1944 года батальоны 3-й Карпатской стрелковой дивизии начали движение к Высоте 593, которую на картах штабистов помечали сухим топографическим индексом, но которая среди солдат уже успела получить имя «Голгофа». Это название не было метафорой; оно было точным предсказанием. Солдаты поднимались из своих каменистых нор не как армия завоевателей, а как процессия обреченных, шагающих в жерло печи. Склоны горы, крутые и усеянные острыми валунами, были покрыты густым кустарником, который, казалось, состоял исключительно из колючек, цепляющихся за шинели и раздирающих кожу, словно сама итальянская земля пыталась удержать поляков, не пустить их навстречу гибели. Но самым страшным врагом в эти первые минуты были не колючки и даже не немцы, а то, что скрывалось в земле.

Минные поля, которыми немецкие саперы с педантичной тщательностью засеяли каждый квадратный метр подходов к высоте, представляли собой шедевр инженерной жестокости. Это были не просто разбросанные взрывные устройства, а сложная, многослойная система смерти. Здесь были и противотанковые «Теллермины», способные разнести в пыль группу из десяти человек, и коварные «Шу-мины» в деревянных корпусах, невидимые для миноискателей, отрывающие ступни и превращающие здорового мужчину в кричащий обрубок мяса, и «прыгающие ведьмы» S-мины, которые подлетали на уровень паха перед тем, как выбросить веер стальных шариков. Первые шаги атакующих сопровождались сухими щелчками детонаторов и глухими, утробными взрывами, которые вырывали из рядов идущих целые звенья. Люди падали, не успев сделать и выстрела, их крики тонули в грохоте, но движение не останавливалось. Останавливаться было нельзя. Инстинкт самосохранения, требующий упасть и вжаться в землю, подавлялся жесточайшей дисциплиной и осознанием того, что лежать под прицелом минометов — значит умереть наверняка, но без чести.

Немецкий ответ не заставил себя ждать. Парашютисты 1-й дивизии, пережившие артиллерийский ад в глубоких, вырубленных в скале бункерах и пещерах, выбрались на поверхность с быстротой и слаженностью муравьев, защищающих развороченный муравейник. Они знали, что артобстрел закончился, и теперь начнется настоящая работа. С высоты 593 и соседнего хребта «Фантом» ударили пулеметы MG-42. Скорострельность этих машин смерти — 1200 выстрелов в минуту — создавала звук, похожий не на стрельбу, а на разрываемое гигантское полотно, сплошной, вибрирующий гул, от которого, казалось, лопались барабанные перепонки. Трассеры, зеленые и красные, перекрещивались в ночи, создавая смертоносную паутину, сквозь которую нужно было пройти физическим телам. Огонь был настолько плотным, что срезал кустарник под корень, крошил камни в щебень, и этот каменный дождь становился дополнительным поражающим фактором, слепя глаза и рассекая лица не хуже осколков гранат.

Польские солдаты, карабкающиеся вверх под углом сорок пять градусов, оказались в ситуации, которую военные учебники называют «огневым мешком», но которую на языке человеческого опыта можно описать лишь как бойню. Связь была потеряна почти мгновенно: радиостанции разбиты осколками, телефонисты, тянувшие катушки с проводом, убиты снайперами, которые видели в темноте благодаря осветительным ракетам, висящим над полем боя мертвенно-бледными люстрами. Командование ротами и взводами переходило к сержантам и капралам, а когда падали и они — к рядовым первого ранга (год на фронте), которые вели своих товарищей вперед, повинуясь инерции атаки и ярости отчаяния. В этом хаосе исчезла тактика. Не было больше обходов, охватов, огневого прикрытия. Была только толпа людей, рвущихся вверх, спотыкающихся о трупы своих друзей, скользящих на крови, которая делала известняк скользким, как лед, и стреляющих в темноту, туда, откуда лился свинцовый ливень...

Когда передовые части карпатских стрелков все же достигли немецких позиций на гребне 593, бой перешел в фазу первобытного зверства. Дистанция сократилась до длины вытянутой руки. В ход пошли гранаты, которые бросали друг в друга почти в упор, не заботясь о том, заденут ли осколки своих. В узких траншеях и среди нагромождений скал винтовки и автоматы стали бесполезными дубинами. Людей убивали саперными лопатками, рубили топорами, кололи штыками, душили голыми руками, вцепляясь в горло врага, как звери. Это была квинтэссенция ненависти, копившейся годами. Для поляков каждый немец в каске парашютиста был олицетворением того зла, которое уничтожило их страну, сожгло их дома и убило их семьи. Для немцев эти фанатичные, не знающие страха нападающие были героями, которые уже переломили хребет тевтонам, —рыцарям-псам, как их называли русские, разбившие их на Чудском озере, или «пся крев» по-польски, — в битве при Грюнвальде, остановив поползновения германских орд «нах Отсен» на целых полтысячи лет. Никто не просил и не обещал пощады. Это был не тот случай. Пленных на высоте 593 не брали. Раненых добивали ударом приклада или ножа. Крики боли, проклятия на польском и немецком, хрип умирающих, хруст ломаемых костей — все это слилось в единую какофонию ужаса.

Особенно страшной была участь тех, кто штурмовал хребет «Фантом». 5-я Кресовая дивизия столкнулась там с эшелонированной обороной, где каждый камень был пристрелян, каждая ложбина заминирована. Солдаты попадали под перекрестный огонь с трех сторон. Немецкие шестиствольные минометы «Небельверфер», которые союзники прозвали «Стонущими Мими» за характерный душераздирающий вой летящих мин, накрывали целые площади, превращая их в лунный ландшафт. Взрывная волна в замкнутом пространстве ущелий была чудовищной силы; она ломала грудные клетки, вызывала контузии, от которых люди теряли рассудок, бродя среди разрывов как сомнамбулы, пока их не настигала пуля. Санитары, эти безымянные мученики Кассино, пытались вытаскивать раненых, но их самих косило огнем. Эвакуация стала невозможной. Раненые оставались лежать там, где упали, истекая кровью, умоляя о воде или смерти, прикрываясь телами убитых товарищей от новых пуль.

К рассвету стало ясно, что атака захлебнулась... Несмотря на нечеловеческий героизм, несмотря на то, что отдельные группы поляков прорвались на вершину и даже на какое-то время закрепились в развалинах немецких бункеров, удержать позиции было невозможно. Немцы, используя систему подземных ходов, постоянно контратаковали, появляясь в тылу, забрасывая захваченные окопы гранатами. Боеприпасы у штурмовых групп кончались. Подкрепления не могли пробиться через огневой вал в долине. Командиры, видя бессмысленность дальнейшего истребления своих людей, отдали тяжелый, как надгробная плита, приказ: отходить. Отступление под огнем при свете восходящего солнца стало второй главой этой трагедии. Приходилось оставлять тяжелораненых, и это было самым страшным моральным ударом для солдат, для которых братство было единственной религией. Глаза тех, кого оставляли умирать на скалах, полные немого упрека и ужаса, будут преследовать выживших до конца их дней...

Утренний свет безжалостно обнажил картину побоища. Склоны высоты 593 и «Фантома» были покрыты ковром из тел в серо-зеленых мундирах Вермахта и британском хаки, в которое были одеты поляки. Они лежали вперемешку, часто сцепившись в смертельных объятиях, застывшие памятники взаимной ненависти. Кровь, черная и густая, заливала камни, собираясь в лужи в углублениях воронкок. Развороченные взрывами тела, оторванные конечности, кишки, намотанные на колючую проволоку — все это выглядело как кошмарная инсталляция, созданная безумным художником. Запах стал невыносимым: к смраду гари и взрывчатки добавился сладковатый запах свежей крови, который, казалось, привлекал тучи жирных, зеленых мух, появившихся с первыми лучами солнца.

Солдаты, вернувшиеся на исходные позиции, были неузнаваемы. Их лица, покрытые копотью, грязью и чужой кровью, напоминали маски из греческой трагедии. Глаза, воспаленные от бессонницы и увиденного ужаса, смотрели в пустоту, сквозь окружающих, сквозь реальность. Они дрожали — не от холода, а от нервного истощения, от адреналина, который теперь покидал организм, оставляя после себя опустошение и апатию. Многие не могли говорить, только курили одну сигарету за другой, судорожно затягиваясь, пока табак не обжигал пальцы. В их рядах зияли страшные пустоты. Взводы превратились в отделения, роты — во взводы. Офицеры плакали, не стесняясь слез, подсчитывая потери. Это был не просто военный неуспех. Это был экзистенциальный шок — столкновение с пределом человеческих возможностей и с бездной человеческой жестокости.

А над всем этим, величественный и невозмутимый, возвышался разрушенный монастырь. Его белые стены, теперь изрытые оспой снарядов, сверкали на утреннем солнце, словно издеваясь над ничтожеством человеческих страданий внизу. Гора Кассино приняла свою жертву, напилась крови, но не насытилась. Она требовала еще. Немцы на вершине перегруппировывались, подтягивали резервы, чистили пулеметы, готовясь к следующему раунду. Поляки внизу, перевязывая раны грязными бинтами и глотая теплую воду из фляг, понимали, что это был не конец. Это было только начало. Они заглянули в ад, и дверь за ними захлопнулась. Теперь был только один путь — обратно, вверх, через трупы друзей, через боль и страх, к той же самой проклятой вершине. И это осознание неизбежности повторения кошмара было, пожалуй, страшнее самой смерти. Гнетущая атмосфера безысходности накрыла польские позиции тяжелым саваном, под которым живые завидовали мертвым.

Глава 3. Передышка. Интерлюдия в аду

День 13 мая наступил не как облегчение, а как продолжение пытки в иной форме. Солнце, взошедшее над долиной Лири, не принесло тепла, оно лишь высветило масштабы катастрофы и запустило процесс разложения. Для солдат 2-го Польского корпуса эти часы затишья между первой неудачной атакой и неизбежной второй стали испытанием, возможно, более тяжким, чем сам бой. Адреналин схлынул, оставив после себя свинцовую усталость и тупую, ноющую боль в каждом мускуле. Но спать было невозможно. Сознание, перегруженное образами ночной резни, отказывалось отключаться, прокручивая перед внутренним взором бесконечную кинопленку ужасов: лицо товарища, которому снайперская пуля снесла полчерепа в метре от тебя; хруст ломаемых ребер под ударами приклада; мольбы раненого немца, которого пришлось добить, чтобы не получить пулю в спину.

Позиции, на которые откатились поляки, представляли собой хаотичное нагромождение камней и неглубоких ям, едва прикрывающих от снайперского огня. Немецкие наблюдатели с высот видели всё. Любое движение, попытка переползти из одной ячейки в другую, даже неосторожный взмах руки — карались мгновенно. Снайперы 1-й парашютной дивизии, мастера своего дела, устроили настоящую охоту. Они не просто убивали; они играли с жертвами, стреляя в конечности, чтобы крики раненого заставили других высунуться для помощи. Это был циничный психологический террор, направленный на слом воли. Воздух звенел от напряжения. Люди лежали, вжавшись в раскаленные камни, боясь поднять голову, вынужденные слушать стоны тех, кто остался на нейтральной полосе, на тех самых проклятых склонах 593 и «Фантома», куда никто не мог добраться.

Проблема «ничьей земли» встала во весь свой кошмарный рост. Сотни тел — польских и немецких — лежали там под палящим солнцем. Запах разложения усиливался с каждым часом, становясь густым, липким, забивающим ноздри и легкие. Это был не просто запах смерти; это был запах гниения самой надежды. Мухи, тучи жирных, назойливых мух, были везде. Они ползали по лицам живых и мертвых, лезли в открытые банки с тушенкой, в раны, в уголки глаз. Солдаты сходили с ума от их жужжания, от ощущения их лапок на коже. Попытки отогнать их были бесполезны. Санитарная ситуация становилась катастрофической. Воды не хватало. Фляги, наполненные еще перед ночной атакой, были пусты или прострелены. Жажда мучила людей сильнее, чем страх. Губы трескались, языки распухали, превращаясь в шершавые колодки во рту. Моча стала темно-бурой, как крепкий чай: признак обезвоживания и распада мышечной ткани.

В этой атмосфере физического и морального распада командование пыталось восстановить боеспособность частей. Это была задача из области фантастики. Батальоны потеряли до половины личного состава, многие офицеры выбыли из строя. Сержанты, принявшие командование, пытались перекличкой выяснить, кто остался в живых, но часто в ответ звучала тишина. Имена вычеркивались из списков одно за другим, и эти списки становились похожими на мартирологи. Пополнение, которое подтягивали из тылов по тем же простреливаемым «дорогам саперов», состояло из людей, еще не видевших этого ада. Их лица были бледными, глаза испуганно бегали, впитывая окружающий ужас: вид изувеченных тел, которые стаскивали в тыл, запах гангрены и фекалий, пустые, стеклянные взгляды ветеранов ночного боя. Старики, которым было по двадцать пять лет, смотрели на этих новичков с жалостью и отчуждением. Они знали, что через сутки эти парни станут либо такими же мертвецами, как те, что лежат на склоне, либо такими же опустошенными призраками.

Окопный быт в эти часы деградировал до животного уровня. Еда не лезла в горло. Банки с консервированным мясом вызывали рвотные позывы, потому что мясо напоминало о разорванной плоти на поле боя. Солдаты грызли сухари, пытаясь хоть как-то заглушить голодные спазмы, но даже глотать было больно из-за пересохшего горла. Отхожих мест не было. Справляли нужду в пустые банки из-под патронов или просто в угол своей каменной норы, засыпая экскременты пылью. Вонь стояла невообразимая, но к ней быстро привыкали, она становилась частью атмосферы, как жара и жужжание мух. Вши, вечный спутник солдата, активизировались от тепла и пота, вызывая нестерпимый зуд. Люди чесались до крови, раздирая грязную кожу, занося инфекцию. Это было медленное гниение заживо...

В редкие минуты относительного спокойствия, когда немецкие минометы замолкали, солдаты пытались привести себя в порядок. Чистили оружие — это был ритуал, священнодействие, единственный способ сохранить контроль над хаосом. Затвор винтовки должен ходить плавно, ствол должен быть чистым. Это была гарантия выживания, или, по крайней мере, гарантия того, что ты сможешь забрать с собой хотя бы одного врага. Писали письма. Теперь эти письма были другими. В них уже не было надежды на встречу, не было планов на будущее. Это были прощальные записки людей, которые уже переступили черту. Бумагу прятали в гильзы, заворачивали в промасленную тряпку, надеясь, что похоронная команда найдет и отправит по адресу.

Психологическое состояние бойцов балансировало на грани помешательства. Были случаи нервных срывов. Кто-то начинал рыдать без причины, кто-то впадал в ступор, раскачиваясь из стороны в сторону и бормоча бессвязные слова молитвы или детской считалки. Кто-то, не выдержав напряжения, вставал в полный рост под пули, ища быстрой смерти как избавления. Товарищи хватали таких за ноги, валили на дно окопа, били по лицу, пытаясь вернуть в реальность. Жестокость была формой милосердия. В эти часы формировалось то особое, мрачное братство обреченных, где слова не нужны, где достаточно взгляда, чтобы понять другого. Они были связаны одной цепью, одним страхом, одной судьбой. Разговоры велись шепотом, и темы были простыми: вода, патроны, сигареты, смерть. Никто не говорил о победе, о Польше, о политике. Все высокие материи сгорели в пламени ночного боя, остался лишь голый инстинкт выживания и чувство долга перед теми, кто лежал рядом, плечом к плечу.

Артиллеристы в тылу тоже не спали. Они готовили орудия к новому концерту. Подвозили снаряды, сотни тонн стали и взрывчатки. Командиры батарей рассчитывали новые координаты, учитывая ошибки прошлой ночи. На этот раз огневой вал должен был быть еще плотнее, еще смертоноснее. Но пехота знала правду: артиллерия не спасет. Она лишь разрыхлит землю, добавит новых воронок, но выкуривать парашютистов из их каменных гнезд все равно придется штыком и гранатой. Это знание висело над позициями дамокловым мечом. Все понимали, что передышка временная, что это затишье перед бурей, которая будет еще страшнее предыдущей.

К вечеру 16 мая, после нескольких дней позиционной войны, перестрелок и локальных стычек, пришел приказ. Генерал Андерс, с лицом, посеревшим от бессонницы и груза ответственности, принял решение возобновить штурм. Это решение далось ему нелегко. Он видел списки потерь, он знал, в каком состоянии его люди. Но он также знал, что отступать некуда. Британский 13-й корпус в долине Лири нуждался в поддержке, давление на Кассино должно было продолжаться, чтобы сковать немецкие резервы. Поляки должны были снова пойти на убой. Когда приказ дошел до окопов, его встретили не с энтузиазмом, но и не с ропотом. Его встретили с мрачной покорностью людей, которым уже всё равно. Люди начали готовиться. Снова проверяли гранаты, снова точили ножи, снова молились.

Специфика второй атаки заключалась в изменении тактики, хотя в условиях горной войны выбор был невелик. Были созданы специальные штурмовые группы, вооруженные огнеметами и взрывчаткой, предназначенные для уничтожения конкретных бункеров. Саперы, эти смертники среди смертников, пошли вперед еще затемно, чтобы проделать проходы в минных полях, которые немцы успели восстановить или заминировать по-новому. Работа саперов была тихой и страшной. Одно неверное движение — и вспышка, разрывающая тело, и демаскировка всей группы. Они ползли по трупам своих товарищей, погибших три дня назад, используя их тела как укрытие. Это был апофеоз цинизма войны: мертвые защищали живых, чтобы живые могли умереть чуть позже...

Ночь на 17 мая опустилась на горы тяжелым, душным покрывалом. Звезды, яркие и безразличные, смотрели на копошащихся внизу людей. Луна освещала руины монастыря, придавая им призрачный, нереальный вид. Казалось, что само время остановилось, сгустилось в точку сингулярности, готовую взорваться. Солдаты заняли исходные рубежи. Сердца стучали так громко, что казалось, этот стук слышен в Берлине. Страх ушел, уступив место холодной, ледяной пустоте внутри. Человек переставал быть человеком, он превращался в функцию, в боевую единицу, запрограммированную на убийство и смерть. Последние глотки воды, последние затяжки, последние взгляды на фотографии близких, спрятанные у сердца. И снова этот пронзительный, режущий душу свисток, сигнал к атаке, звук, который будет сниться выжившим в кошмарах до гробовой доски.

Второй штурм начался! Но теперь это было не хаотичное движение толпы, как в первый раз. Теперь это было движение механизма, смазанного кровью и ненавистью. Солдаты шли молча, не крича «Ура», не издавая боевых кличей. Они шли убивать, методично и жестоко. Немцы, чувствуя эту перемену, эту холодную решимость, открыли шквальный огонь. Снова заговорили пулеметы, снова завыли мины. Но на этот раз польская волна не захлебнулась. Она медленно, но неумолимо ползла вверх, перекатываясь через валуны, просачиваясь сквозь огонь, движимая не надеждой на победу, а желанием покончить с этим адом раз и навсегда, любой ценой, даже ценой собственной жизни. Экзистенциальный выбор был сделан: лучше умереть на вершине, вгрызаясь зубами в глотку врага, чем гнить заживо внизу, в ожидании шальной пули. Это был выбор отчаяния, ставший высшей формой мужества. 

Глава 4. Сан-Анджело: Кровавый лабиринт

Если высота 593 была Голгофой, то хребет Сан-Анджело (высота 601) стал для 5-й Кресовой пехотной дивизии настоящим лабиринтом Минотавра, где каждый поворот, каждый выступ скалы таил смертельную ловушку. Атака, начавшаяся в ночь на 17 мая, не имела ничего общего с героическими полотнами баталистов. Здесь не было развевающихся знамен и сверкающих сабель. Здесь была лишь грязная, потная, кровавая работа по уничтожению себе подобных в условиях, непригодных для жизни. Сан-Анджело доминировал над всей местностью, его скалистые отроги нависали над польскими позициями, как крепостные стены, с которых немцы поливали атакующих огнем с почти безнаказанной жестокостью. Взять эту высоту означало сломать хребет немецкой обороне, не взять — означало гибель всего корпуса.

Польские солдаты, измотанные предыдущими боями, обезвоженные и голодные, двигались вверх с упорством обреченных. Ландшафт здесь был еще более сложным, чем на 593. Острые как бритва скалы резали обувь и руки. Колючий кустарник, сплетенный с колючей проволокой, создавал непроходимые заграждения, которые приходилось рвать телами, подрывать бангалорскими торпедами, прорубать саперными лопатками под непрерывным пулеметным огнем. Немцы превратили Сан-Анджело в крепость. Бункеры были не просто вырыты в земле, они были интегрированы в скальную породу, залиты бетоном, замаскированы так искусно, что обнаружить их можно было только тогда, когда из амбразуры вырывался сноп пламени. Система перекрестного огня была идеальной. Как только польское отделение поднималось для броска, его накрывали сразу с трех точек. Люди падали скошенной травой, и те, кто шел следом, перепрыгивали через еще теплые тела, чтобы продвинуться еще на метр, еще на ярд ближе к вершине...

Ближний бой в этом каменном аду приобрел характер первобытной схватки. Дистанции стрельбы сократились до минимума. Часто противники видели белки глаз друг друга, слышали дыхание, чувствовали запах пота врага. Автоматы «Томпсон» и «Шмайссер» плевались свинцом в упор. Когда кончались патроны, в ход шли приклады, ножи, камни. Одно из отделений Кресовой дивизии, ворвавшись в немецкую траншею, вступило в рукопашную, которая длилась, казалось, вечность, хотя на самом деле заняла не больше пяти минут. Это была свалка тел, клубок ярости и боли. Поляк, получив пулю в живот, продолжал душить немца, пока сам не затих навсегда. Немецкий офицер, расстреляв обойму «Люгера», отбивался каской, пока его не насадили на штык. В этой тесноте, в узких каменных желобах, не было места для тактики или маневра. Было только одно правило: убей или умри.

Особенно страшным оружием в этих условиях стали огнеметы. Поляки тащили на себе тяжелые баллоны с горючей смесью, рискуя превратиться в живые факелы от одной шальной пули. Но когда удавалось подобраться к бункеру на дистанцию выстрела, эффект был ужасающим. Струя жидкого огня врывалась в амбразуру, и оттуда раздавались нечеловеческие вопли сгорающих заживо людей. Запах горелого мяса смешивался с запахом пороха, создавая невыносимую атмосферу бойни. Немцы отвечали тем же. Они забрасывали атакующих гранатами, скатывали на них бочки с взрывчаткой, использовали свои огнеметы. Камни плавились, воздух раскалился. Казалось, сама гора горит, и души возносились с пламенем.

Специфика боя на Сан-Анджело заключалась еще и в том, что здесь полностью исчезло понятие линии фронта. Это был «слоеный пирог» из польских и немецких позиций. Группы бойцов оказывались в окружении, отрезанные от своих, и сражались до последнего патрона. Радиосвязь работала с перебоями, эфир был забит криками о помощи, матом, треском помех. Командиры батальонов теряли управление ротами, ротные — взводами. Инициатива переходила к рядовым бойцам, которые объединялись в стихийные группы, ведомые наиболее опытными или просто наиболее отчаянными. Эти маленькие отряды, действуя на свой страх и риск, просачивались в тыл врага, устраивали засады, подрывали склады с боеприпасами. Это была партизанская война в миниатюре, война удачи и отчаянного риска. Поляки всегда были склонны к авантюре, и это был самый идеальный случай, какой только можно было вообразить. Здесь славянская смекалка и отвага, как и в случае русских, украинских и белорусских партизан, несомненно были успешней германской схематичности и рабского следования букве устава, хотя он лишь помогает победить, а не точно инструктирует, как это сделать в каждой конкретной ситуации. При гибели унтер-офицера немецкое подразделение становилось небоеспособным, так как некому было командовать, тогда как у поляков и других славян инициатива просто переходила к любому солдату с лидерскими качествами, даже если это его первый бой (такие и становятся лучшими офицерами).

Моральное состояние участников этой бойни трансформировалось в нечто запредельное. Страх смерти, который сковывал движения в первые часы, исчез. На его место пришло состояние холодной решимости и выверенного риска. Солдаты действовали без рефлекссии, их лица были масками, лишенными эмоций. Они не реагировали на взрывы рядом, не вздрагивали, когда товарищ падал рядом с развороченной головой. Они просто делали свою работу: перезаряжали оружие, целились, стреляли, кидали гранаты. Эмоции были отключены, как ненужный механизм, мешающий выживанию. Осталась только холодная, расчетливая ярость. Ненависть к врагу стала абстрактной; немец в прицеле был уже не человеком, а мишенью, препятствием, которое нужно устранить. Точно так же и сами поляки перестали воспринимать себя как людей. Они были инструментами войны и они приняли эту роль с фатализмом мучеников. Это уже чисто польская черта.

Однако все это откладывалось в подсознании, чтобы потом, если удастся выжить, вернуться в ночных кошмарах. Самым страшным было видеть, как умирают друзья, с которыми ты прошел Иран, Ирак, Палестину. Люди, с которыми ты делил последний сухарь, которые знали о тебе всё, исчезали за долю секунды, превращаясь в кусок окровавленного мяса. И ты не мог остановиться, чтобы оплакать их, не мог даже закрыть им глаза. Ты должен был идти дальше, наступая на их тела, потому что остановка означала смерть. 

К утру 18 мая ситуация на Сан-Анджело достигла критической точки. Поляки, ценой чудовищных потерь, захватили южные скаты высоты, но вершина все еще оставалась в руках немцев. Парашютисты держались с фанатизмом обреченных. Они понимали, что отступать им некуда, и дрались за каждый камень. Польские батальоны были обескровлены. В некоторых ротах осталось по 10-15 человек. Боеприпасы были на исходе. Люди дрались трофейным оружием, собирая патроны у убитых немцев. Жажда стала невыносимой. Солдаты лизали росу с камней, некоторые в безумии пытались пить собственную мочу. Губы были черными, глаза запали. Они были похожи на живых мертвецов, восставших из могил.

Но именно в этот момент, когда казалось, что предел человеческих сил достигнут и атака вот-вот захлебнется, произошло нечто, что можно назвать чудом воли. Командир 16-го Львовского стрелкового батальона, подполковник Анджей Станьчик, сам раненый в руку и ногу, поднялся во весь рост. Он не кричал лозунгов, его голос был хриплым и слабым, но его увидели. Он просто пошел вперед, хромая, опираясь на винтовку как на костыль. И за ним пошли другие. Сначала один, потом десяток, потом все, кто мог стоять на ногах. Это была атака мертвецов. Израненные, окровавленные, шатающиеся от слабости люди шли на немецкие пулеметы, не стреляя, потому что патронов не было, а просто надвигаясь на врага как неотвратимый рок...

Немцы дрогнули. Вид этой молчаливой, страшной массы, которая не падала от пуль, которая продолжала идти, несмотря ни на что, сломил их дух. Психологический барьер был прорван. У элитных парашютистов сдали нервы. Они начали отходить, сначала организованно, огрызаясь огнем, а потом все быстрее, бросая тяжелое оружие, раненых, снаряжение. Поляки ворвались на вершину Сан-Анджело на плечах отступающего врага. И здесь, на самой вершине, произошла последняя, самая жестокая резня. Пленных не брали. Немцев сбрасывали со скал, забивали камнями. Это была месть за Варшаву, за Катынь, за погибших друзей, за то, что прапрапра...деды не доделали в Грюнвальдской битве и теперь «пся крев» опять полезла «нах Остен», сжигая славянские деревни и убивая детишек.

Когда солнце полностью осветило вершину Сан-Анджело, картина, открывшаяся глазам победителей, была ужасающей. Вся площадка была покрыта телами. Крови было столько, что она стекала ручьями по камням вниз. Среди трупов бродили победители — грязные, оборванные, страшные. Они не радовались. Они падали на землю там, где стояли, и засыпали мертвым сном, не обращая внимания на трупный смрад и мух. Кто-то просто сидел и смотрел в одну точку, качаясь из стороны в сторону. Они сделали невозможное. Они взяли неприступную крепость. Но цена, которую они заплатили, была такой высокой, что победа казалась поражением. В их глазах не было триумфа, в них была пустота. Пустота людей, которые заглянули за край бездны и вернулись оттуда, оставив там часть своей души.

Санитары, поднявшиеся на высоту спустя несколько часов, были в шоке от увиденного. Они видели многое, но такого количества искалеченных тел на таком малом пространстве не видели никогда. Сортировка раненых превратилась в мучительный выбор: кому помочь в первую очередь, а кого оставить умирать, вколов анестетик, а его не было в таком количестве... Люди умирали в муках, прося добить их. И это тоже было частью правды о битве за Сан-Анджело — правды, о которой не писали в победных сводках, но которая навсегда осталась в памяти тех, кто выжил. Гора была взята, но она продолжала собирать свою жатву даже после окончания боя, забирая жизни тех, чьи раны были несовместимы с жизнью, и тех, чья психика не выдержала увиденного ужаса. Взятие Сан-Анджело стало поворотным моментом, ключом, открывшим дверь к монастырю, но этот ключ был отлит из крови и костей польских солдат.

Глава 5. Мертвый монастырь

Утро 18 мая 1944 года над Монте-Кассино занималось не как рассвет победы, а как серый, пепельный эпилог к драме, которая, казалось, исчерпала все запасы человеческого страдания. После яростной, безумной резни на высоте 593 и в лабиринтах Сан-Анджело, после дней и ночей, когда воздух состоял из металла и криков, внезапно наступила тишина. Это была не та благословенная тишина мира, о которой мечтали солдаты в своих коротких, рваных снах, а зловещее, вакуумное безмолвие, какое бывает только на кладбище после того, как зарыты могилы. Немцы ушли. Элитные парашютисты 1-й дивизии, эти «Зеленые дьяволы», которые обороняли каждый камень с фанатизмом обреченных, ночью покинули руины монастыря, опасаясь окружения после прорыва поляков на соседних высотах. Они ушли, оставив после себя минные поля, раненых, которых не смогли эвакуировать, и саму гору — изуродованную, пропитанную кровью, превращенную в гигантский склеп.

Для солдат 12-го полка Подольских улан, которым выпала честь — или проклятие — первыми войти в монастырь, этот подъем стал путем скорби. Это были кавалеристы без лошадей, превращенные войной в горную пехоту, люди, чья гордость и традиции разбивались о грубую реальность окопной войны. Они двигались вверх по склону не в боевом порядке, не цепями, готовыми к атаке, а осторожной, почти ощупью, цепочкой призраков. Враг исчез, но смерть осталась. Она пряталась под каждым камнем, в каждой воронке, в каждом пучке выжженной травы. Минные поля, оставленные отступающими немцами, были последним, прощальным аккордом их ненависти. Саперы шли впереди, щупами прокладывая узкую тропу жизни среди моря скрытой смерти, но даже их мастерство не давало гарантий. То и дело тишину разрывал сухой, резкий хлопок противопехотной мины, и очередной улан падал, сжимая оторванную ступню, сдерживая крик, чтобы не выдать страха, который и так пропитывал все вокруг.

Когда передовой патруль под командованием поручика Казимира Гурбеля приблизился к стенам аббатства, перед ними предстало зрелище, способное повергнуть в депрессию даже самого закаленного циника. То, что на картах и в исторических справочниках значилось как величественный бенедиктинский монастырь, колыбель западного монашества, на деле оказалось бесформенной грудой щебня, битого кирпича и известковой пыли. Стены, стоявшие веками, были перемолоты авиабомбами и артиллерией в мелкую крошку. Здесь не было архитектуры, не было геометрии, не было следов человеческого гения — только хаос разрушения. Огромные валуны, некогда бывшие частью сводов и колонн, преграждали путь, заставляя солдат карабкаться по ним, сдирая руки в кровь. Пыль, белая и едкая, висела в воздухе плотной взвесью, забивая легкие, оседая на лицах, превращая живых людей в статуи. Эта пыль имела сладковатый привкус — привкус древности, смешанной со свежей смертью.

Вход в руины напоминал проникновение в чрево мертвого левиафана. Уланы переступали через завалы, ожидая выстрела из каждого темного проема, из каждой щели. Но выстрелов не было. Было только шуршание осыпающихся камней под сапогами и тяжелое, хриплое дыхание людей, измотанных подъемом и нервным напряжением. Внутри царил полумрак. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь толщу пыли и нагромождения обломков, создавая сюрреалистическую игру света и тени. Казалось, что само пространство здесь искривлено болью. Солдаты натыкались на остатки монастырской библиотеки — обрывки пергаментов, обугленные страницы древних манускриптов, валяющиеся в грязи вперемешку с пустыми гильзами, немецкими касками и консервными банками. Культура и варварство сплелись здесь в гротескном объятии, демонстрируя полную бессмысленность любых цивилизационных достижений перед лицом тотальной войны.

Продвигаясь вглубь, поляки наткнулись на тех, кого оставили немцы. В подвалах и уцелевших казематах лежали тяжелораненые парашютисты. Их было несколько десятков — людей, чьи раны не позволяли им уйти с основными силами. Запах в этих подземельях был невыносимым: смесь гноя, запекшейся крови, экскрементов и карболки. Немцы не стреляли. Убивать этих полутрупов не было смысла. 

В 9:50 утра над руинами произошло событие, которое должно было стать символом триумфа, но стало символом скорби. Патруль улан добрался до того места, которое можно было условно считать вершиной или остатками стены. Флагашток был уничтожен, поэтому использовали кусок какой-то палки или арматуры. У них не было с собой большого государственного флага — в хаосе боя о таких вещах не думали. Был лишь полковой вымпел 12-го полка Подольских улан, потрепанный в боях. Его привязали к импровизированному древку и подняли над грудой камней. Чуть позже, когда подошли основные силы, был поднят польский национальный флаг, а рядом, учитывая прежние попытки штурма, — британский. Эти лоскуты цветной материи на фоне серо-белого хаоса руин и голубого итальянского неба выглядели пронзительно одиноко. Ветер лениво шевелил их, словно нехотя признавая смену хозяев этой проклятой высоты.

Но самым сильным эмоциональным ударом стал звук. Горнист Эмиль Чех, стоя на шатких обломках стены, поднес к губам трубу и заиграл «Хейнал Мариацкий» — мелодию, которая веками звучала с башни Мариацкого костела в Кракове. Звуки трубы, чистые и печальные, поплыли над долиной, над искореженной землей, над тысячами непогребенных тел. В этой мелодии, которая по традиции обрывается на середине ноты в память о трубаче, убитом стрелой в средние века, была сконцентрирована вся боль польской истории. Солдаты, стоявшие внизу, на склонах, и те, кто был наверху, в руинах, замерли. Многие плакали. Это были не слезы радости победы. Это были слезы опустошения. Слезы осознания того, какой ценой достался этот кусок разрушенного камня. Звук трубы отражался от скал и уходил в небо, словно душа, покидающая истерзанное тело. В этот момент каждый солдат чувствовал не гордость завоевателя, а глубокое, экзистенциальное сиротство. Они стояли на вершине, о которой мечтали месяцами, но чувствовали себя так, словно стоят на краю бездны...

Осмотр захваченной территории продолжался, и каждый шаг открывал новые ужасы. Подвалы монастыря скрывали не только немецких раненых, но и запасы продовольствия, воды и боеприпасов, которых так не хватало атакующим. Но вид этих богатств не вызывал радости. Среди ящиков с тушенкой и снарядами лежали трупы тех, кто умер здесь дни и недели назад. Их просто сдвигали в сторону, чтобы освободить проход. В некоторых помещениях находили гражданских — итальянских беженцев, которые надеялись найти в святой обители защиту, но нашли ловушку. Их изможденные лица, лохмотья, безумные глаза были живым обвинением войне. Они выходили на свет, щурясь, прикрывая глаза руками, похожие на пещерных жителей, забывших, как выглядит солнце. Их бормотание — даже тут итальянцы не могли обойтись без болтовни — смешивалось с командами офицеров и треском радиостанций, создавая какофонию безумия.

Победа на Монте-Кассино, формально зафиксированная водружением флага, на деле ощущалась как тяжелая физическая травма. Солдаты бродили по руинам, бессмысленно пиная ногами обломки, поднимая и тут же бросая какие-то предметы — немецкую каску, книгу, кусок статуи святого без головы. В их движениях была заторможенность сомнамбул. Адреналин, который гнал их вверх под пулями, исчез, оставив после себя ватную слабость. Многие просто садились на камни и смотрели вниз, в долину Лири, где разворачивались войска союзников, пользуясь тем, что «глаз» горы наконец-то был выколот. Они видели крошечные танковые колонны, грузовики, похожие на жуков, и понимали, что их жертва открыла дорогу на Рим. Но Рим был где-то там, в другом мире, в мире живых. А здесь, на вершине, был мир мертвых, и они, живые, чувствовали себя здесь чужаками, нарушителями покоя.

Солдаты устраивали ночлег прямо среди обломков алтарей, варили концентрат на кострах, разведенных из остатков церковной мебели. Святость места была уничтожена не только взрывами, но и самим присутствием войны. Контраст между духовным предназначением места и его нынешним состоянием бил по нервам сильнее, чем артобстрел. Один из солдат нашел чудом уцелевший крест и долго смотрел на него, вертя в грязных, огрубевших руках, пытаясь, возможно, найти ответ на вопрос: «Где был Бог, когда мы умирали на этих склонах?..» Ответа не было. Крест молчал, как молчали камни, как молчало небо. Была только пыль, покрывающая всё серым саваном забвения...

Глава 6. Пьедема: Долина безмолвия

Если взятие монастыря стало символическим апогеем битвы, её кровавой короной, то последующие дни и события в городке Пьедемонте-Сан-Джермано, который солдаты окрестили просто «Пьедема», превратились в мрачный постскриптум, написанный грязью и кровью. Это место, расположенное на скалистом выступе в нескольких километрах от Кассино, стало последним бастионом немецкой обороны, «Малым Сталинградом», как его позже назовут историки, хотя для участников тех событий любые исторические параллели были лишены смысла. Для них существовала только текущая реальность: каменные стены, пулеметы и необходимость идти вперед, когда ноги отказываются повиноваться, а разум кричит «стоооп!»...

Перегруппировка польских частей после взятия монастыря напоминала движение механизма, из которого высыпалась половина шестеренок, но который продолжает вращаться по инерции. Люди были не просто уставшими; они находились в состоянии глубокого психофизиологического истощения, граничащего с кататонией. Многие солдаты спали на ходу, буквально: они продолжали маршировать, переставляя ноги в такт шагам товарищей, в то время как их сознание проваливалось в черные дыры микросна. Их лица были серыми, покрытыми коркой из пыли и пота, глаза ввалились, скулы обтянуты кожей. Это были лица стариков на телах двадцатилетних парней. Приказ двигаться на Пьедемонте был воспринят без эмоций. Не было ни ропота, ни энтузиазма. Было лишь тупое, покорное принятие неизбежного: война продолжается, значит, нужно идти и умирать дальше.

Пьедемонте представлял собой идеальную крепость, созданную самой природой и усиленную лукавой германской инженерией. Городок террасами поднимался по крутому склону, каждая улица была готовым огневым рубежом, каждый дом — дотом. Немцы превратили его в смертельную ловушку. Подвалы домов были соединены подземными ходами, позволяя защитникам мгновенно менять позиции, появляясь там, где их не ждали. Окна и двери были заложены мешками с песком, оставлены лишь узкие бойницы. Артиллерия здесь была малоэффективна: снаряды либо рикошетили от скал, либо пробивали крыши и взрывались внутри, не причиняя вреда гарнизону, укрывшемуся в глубоких погребах. Взять этот каменный мешок можно было только одним способом — зачищая дом за домом, комнату за комнатой, лестничный пролет за пролетом.

Штурм Пьедемонте, начавшийся 20 мая, сразу же превратился в кошмар уличных боев. Здесь не было линии фронта. Враг мог быть за любой стеной, под полом, над головой. Поляки, вошедшие в окраинные дома, оказывались в лабиринте, где смерть поджидала на каждом углу. Немцы использовали тактику «слоеного пирога»: пропускали передовые группы вперед, а затем отрезали их, открывая огонь из подвалов и с верхних этажей. Солдаты оказывались в ловушке, зажатые в узких каменных коридорах, под перекрестным огнем пулеметов и снайперов. Связь не работала. Крики о помощи тонули в грохоте взрывов гранат, которые в замкнутых пространствах звучали как удары молота по голове. Эхо множило звуки выстрелов, создавая иллюзию, что стреляют отовсюду, что врагов тысячи.

Бой в Пьедемонте отличался особой жестокостью. Здесь убивали не безликого врага на расстоянии сотни метров, а конкретного человека, которого ты видел в упор. Гранаты закатывали в комнаты, как бильярдные шары. Врывались вслед за взрывом, поливая все живое из автоматов. Если патроны кончались, в ход шли ножи, каски, обломки кирпичей. Это была драка в подворотне Бруклина, помноженная на масштаб мировой войны. Стены домов были забрызганы кровью и мозгами. Мебель, превращенная в щепки, горела, наполняя воздух едким дымом лака и тряпья. В одной из комнат польские солдаты обнаружили накрытый стол — недопитая бутылка вина, тарелки с едой... — эта сюрреалистическая картина бытового уюта посреди бойни выглядела гротескно.

Танки, приданные для поддержки пехоты, в этих узких улочках становились легкой добычей. «Шерманы», пытавшиеся пробиться по единственной дороге, подрывались на минах или расстреливались фаустпатронами с верхних этажей. Горящие машины блокировали проезд, создавая заторы, превращая улицу в огненный коридор. Экипажи, выбиравшиеся из горящих танков, попадали под снайперский огонь. Танкисты, люди, привыкшие к защите брони, оказывались беспомощными и уязвимыми. Вид горящих товарищей, катающихся по земле в попытке сбить пламя, вызывал у пехотинцев приступы бессильной ярости. Они бросались в атаки с удвоенным остервенением, не жалея ни себя, ни врага.

Особенно страшным местом стал район вокруг церкви, расположенной в центре городка. Немцы превратили её в цитадель. На колокольне сидели пулеметчики, простреливающие все подходы. Внутри храма был склад боеприпасов и госпиталь. Попытки взять церковь в лоб приводили к чудовищным потерям. Площадь перед ней была усеяна телами польских солдат, которые лежали рядами, словно скошенная пшеница. Санитары не могли к ним подобраться. Раненые лежали там сутками, под палящим солнцем и холодным ночным дождем, умирая от потери крови и жажды. Их стоны, сначала громкие, потом затихающие, превращающиеся в хрип, стали постоянным звуковым фоном битвы за Пьедемонте. Этот звук проникал в подсознание, сводил с ума. Солдаты закрывали уши, но стон звучал у них внутри головы.

Психологическое состояние бойцов в Пьедемонте трансформировалось в нечто, что можно назвать «синдромом зомби». Они потеряли чувство времени. День и ночь смешались в единую серую массу. Они забыли, что такое еда, сон, отдых. Они двигались на рефлексах, выработанных годами войны. Эмоции атрофировались. Вид смерти перестал шокировать. Когда рядом разрывало человека, на него смотрели не с ужасом, а с равнодушием, как на сломанную вещь. «Отмучился...», — такая мысль мелькала чаще, чем жалость. Это было страшное, опустошающее безразличие, защитная реакция психики, которая, чтобы не разрушиться окончательно, отключала все человеческое.

К 22 мая сопротивление немцев в Пьедемонте начало слабеть, но не из-за падения боевого духа, а просто из-за физического уничтожения гарнизона. Боеприпасы кончались, вода тоже. Поляки, медленно, дом за домом, сжимали кольцо. Финальный штурм напоминал агонию. Немцы дрались до последнего патрона, а потом шли в рукопашную. Пленных почти не было. Те немногие, кто поднял руки, часто расстреливались на месте — нервы (а поляки люди очень нервные) у поляков были на пределе, и никто не хотел возиться с конвоированием, когда вокруг все еще стреляли. Это было, в общем, военное преступление, но в том аду не было судей и прокуроров, была только ненависть и желание выжить любой ценой. Кроме того, германские «пся крев» не соблюдали вообще никаких правил ведения войны (сжигание деревень (вместе с людьми заживо), расстрел заложников, добивание раненых, концлагеря для гражданских, стирание городов с лица земли вместе с населением (Сталинград, Белград, Лондон и др.) и т.п.).

Когда последний выстрел в Пьедемонте наконец стих, на город опустилась тишина, еще более страшная, чем на Монте-Кассино. Это была тишина мертвецов. Городок был разрушен полностью. Не осталось ни одного целого здания. Улицы были завалены обломками, среди которых торчали руки и ноги погребенных заживо. Вонь стояла невообразимая: смесь трупного запаха, гари, нечистот. Победители бродили среди руин как тени. Они искали своих. Переворачивали тела, заглядывали в лица, часто неузнаваемо изуродованные. Находили знакомые приметы — часы, кольцо, письмо в кармане — и тогда наступал момент узнавания, момент боли, который прорывался сквозь броню безразличия...

Сцена, разыгравшаяся после боя, была полна гротескного трагизма. Группа солдат нашла в подвале одного из домов уцелевшее пианино. Инструмент был засыпан пылью, крышка поцарапана, но струны были целы. Один из бойцов, с грязными, забинтованными руками, сел за клавиши и начал играть. Это был Шопен. Звуки музыки, нежной и печальной, поплыли над разрушенным городом, над трупами, над горем. Солдаты останавливались, слушали. В их глазах, пустых и мертвых, появлялось что-то похожее на жизнь, на воспоминание о том мире, который они потеряли. Музыка в этом царстве смерти звучала как молитва, как прощание, как попытка вернуть человечность в мир, который от нее отказался.

Но Пьедемонте-Сан-Джермано стал не просто еще одной точкой на карте боевых действий. Он стал символом бессмысленности жертв. Взятие городка, как выяснилось позже, не имело решающего стратегического значения. Немецкие войска уже отступали по всей линии фронта. Эти бои были арьергардными, призванными лишь задержать союзников. Поляки заплатили сотнями жизней за то, чтобы взять груду камней, которую немцы и так оставили бы через пару дней. Это осознание, приходившее к солдатам и офицерам постфактум, отравляло радость победы, превращая её в горечь. Они чувствовали себя обманутыми. 

Они стали чужими для нормального мира. Их души были выжжены, как склоны горы, которую они штурмовали. Пьедема стала последней точкой в их трансформации. Из этого боя они вышли победителями, но проигравшими в главном — они потеряли способность радоваться жизни.

Глава 7. Весна

Когда последние отголоски выстрелов в Пьедемонте-Сан-Джермано растворились в густом, влажном воздухе итальянской весны, на истерзанную землю опустилась не тишина, а оглушительное безмолвие, тяжелое, как могильная плита. Это был конец активной фазы сражения, но для солдат Второго польского корпуса начиналась новая, возможно, самая мучительная глава этой эпопеи — столкновение с результатами собственной победы. Битва, которая неделями держала их в состоянии адреналинового наркоза, отступила, обнажив страшную, неприкрытую реальность «поля после битвы». Ландшафт вокруг Монте-Кассино изменился необратимо. Это была уже не Италия, воспетая поэтами; это была лунная поверхность, перепаханная тысячами тонн взрывчатки, где воронки от бомб сливались в единые язвы, а от лесов остались лишь расщепленные, обугленные пни, тянущие к небу свои мертвые деревянные пальцы в немом обвинении.

Самой страшной и неотложной задачей стал сбор тел. То, что во время боя было невозможно из-за шквального огня, теперь превратилось в мрачную рутину. Специальные похоронные команды, сформированные из тыловиков и легкораненых, вышли на «ничью землю», которая теперь стала просто землей — ничьей в самом буквальном, метафизическом смысле, ибо она принадлежала только мертвым. Картина, открывшаяся им, превосходила самые мрачные фантазии средневековых живописцев ада. Тела лежали везде: на скалистых уступах, в глубоких оврагах, в заваленных землянках, висели на остатках колючей проволоки. Многие из них пролежали под палящим солнцем и проливными дождями больше недели. Процесс разложения был в активной фазе. Лица были раздуты до неузнаваемости, кожа почернела и лопалась, обнажая мясо, которое кишело опарышами. Сладковато-приторный, удушающий смрад стоял над долиной плотным туманом, проникая в одежду, в волосы, в поры кожи, вызывая неконтролируемые спазмы рвоты даже у ветеранов, прошедших через тифозные бараки.

Идентификация павших превратилась в судебно-медицинский кошмар. У многих отсутствовали головы или конечности. Документы, спрятанные в карманах гимнастерок, пропитались кровью и трупной жидкостью, превратившись в нечитаемую кашу. Железные жетоны — «смертники» — часто были единственным способом вернуть имя бесформенной груде плоти. Солдаты похоронных команд работали в марлевых повязках, пропитанных бензином или спиртом, но это не помогало. Они двигались среди этого поля смерти как сомнамбулы, стараясь не смотреть в пустые глазницы черепов...

Особый ужас добавляла минная опасность, которая никуда не исчезла с уходом немцев. Саперы продолжали свою смертельную жатву. В эти дни, когда официально битва уже завершилась, люди продолжали гибнуть, подрываясь на минах-ловушках, установленных под телами убитых, в брошенном оружии, в кучах мусора. Смерть после победы — самая горькая, самая бессмысленная из смертей. Молодой парень, переживший штурм 593 и мясорубку Сан-Анджело, мог погибнуть, просто сдвинув камень, чтобы похоронить товарища. Эти взрывы, редкие, но регулярные, звучали как злые насмешки судьбы, напоминая, что война не отпускает своих жертв так просто. Гора Кассино, словно мстительное божество, продолжала требовать свою дань кровью, даже когда пушки уже молчали.

Строительство временного кладбища у подножия монастыря стало актом коллективной скорби и, одновременно, попыткой упорядочить хаос. В твердом, каменистом грунте, состоящем из известняка и осколков, долбить могилы было каторжным трудом. Кирки высекали искры, лопаты гнулись. Часто приходилось хоронить людей в братских могилах, просто потому что на индивидуальные не хватало сил и времени. Тела заворачивали в плащ-палатки или серые армейские одеяла — гробов не было. Ряды холмиков росли с пугающей быстротой, выстраиваясь в строгие геометрические линии, создавая жуткую симметрию смерти на фоне хаотичных руин. Простые деревянные кресты, сбитые из ящиков от снарядов, с написанными химическим карандашом именами, стали первым памятником этой битве. Позже здесь воздвигнут монументальный мемориал, но именно эти, первые, грубые кресты несли в себе истинную, ничем не приукрашенную правду о цене, заплаченной за высоту 569.

Церемонии прощания были краткими и лишенными пышности. Капелланы в грязных сутанах, наброшенных поверх униформы, читали заупокойные молитвы, их голоса срывались от усталости и дыма. «Requiem aeternam dona eis, Domine...» — слова латыни, древние и вечные, уносились ветром в долину, не находя отклика в небесах. Солдаты стояли вокруг могил, сняв каски, сжимая в руках оружие. Они не плакали. Слезы кончились еще там, наверху. Их лица были каменными, взгляды — потухшими. В их душах образовалась пустота, которую ничем нельзя было заполнить. 

Моральное состояние корпуса в эти дни характеризовалось глубочайшей апатией и чувством экзистенциального одиночества. Новость о взятии Рима американцами 4 июня дошла до них как эхо из другого мира. Рим пал, цель кампании достигнута, газеты всего мира пестрели заголовками. Но здесь, среди свежих могил и руин, это не вызывало радости. Поляки чувствовали себя обманутыми. Они сделали самую грязную, самую кровавую работу, взломали дверь, в которую вошли другие, чтобы собрать лавры победителей. Триумф союзников имел для них привкус полыни. Они понимали, что их жертва была принята, но не оценена по достоинству. Они были армией изгнанников, пилигримами без святыни, солдатами без страны...

Их униформа превратилась в лохмотья, пропитанные грязью и потом. Обувь разваливалась. Вши, эта вечная казнь египетская пехоты, заедали людей заживо. Вода была в дефиците, помыться было негде. Люди выглядели как бродяги, как оборванцы, а не как победители одной из самых жестоких битв в истории. Но никто не обращал на это внимания. Физический дискомфорт был ничтожен по сравнению с душевной болью. В палатках по вечерам царила тишина. Не было песен, не было шуток. Люди пили дрянное итальянское вино, если удавалось его достать, чтобы забыться тяжелым, беспамятным сном, но сны приносили лишь новые кошмары. Во сне они снова штурмовали 593, снова видели разрывы гранат и лица убитых друзей. Война въелась в их подкорку, переформатировала их психику, сделав их навсегда «людьми Кассино», кастой проклятых, которые никогда не смогут полностью вернуться к мирной жизни.

Взаимоотношения с местным населением добавляли штрихи к этой картине разрушения. Итальянские крестьяне, возвращавшиеся в свои разрушенные дома, смотрели на поляков со смесью страха, благодарности и ненависти. Для них эти чужие солдаты были и освободителями, и причиной разрушения их мира. Поляки, сами лишенные родины, смотрели на этих несчастных людей с пониманием. Они делились с ними остатками пайков, помогали разгребать завалы. В этом странном симбиозе жертв войны рождалась какая-то новая, хрупкая форма гуманизма — гуманизма отчаяния, когда два человека, потерявших все, протягивают друг другу руки над бездной.

Природа, безразличная к человеческим страданиям, вступала в свои права с пугающей красотой. Солнце заливало долину золотым светом, птицы пели, не обращая внимания на грохот далекой канонады, уходящей на север...

Когда пришел приказ о передислокации, о движении к Адриатике, солдаты покидали район Кассино без сожаления, но с тяжелым сердцем. Грузовики, поднимая тучи белой пыли, увозили их прочь от проклятой горы. Люди сидели в кузовах, свесив ноги, и смотрели назад. Белый монастырь, точнее то, что от него осталось, царил над пейзажем как разбитый череп великана. Он оставался там, за спиной, храня в своих недрах их молодость, их надежды, их друзей. Они уезжали, но часть их осталась там навсегда, замурованная в камни, смешанная с землей. Каждый понимал, что Кассино не отпустит их никогда. Это была не просто точка на карте, это был рубеж, разделивший их жизнь на «до» и «после».

Уходящая колонна оставляла за собой тишину и кладбище. Ряды белых крестов стояли ровным строем, как последний батальон, оставленный в арьергарде охранять покой мертвых. Ветер с Тирренского моря шевелил выгоревшую траву и лепестки маков. История битвы закончилась, началась история памяти — памяти горькой, неудобной, трагической. Битва, которая должна была открыть дорогу на Рим, открыла дорогу в вечность для тысяч людей, чьи имена теперь будет помнить только камень.