Зов Бездны

Глава первая: Зов в пустоту

Лаборатория Дитмара Фалькенхайма располагалась в подвальном помещении старого обсервационного корпуса, давно заброшенного официальной наукой. Тяжёлые каменные своды, пропитанные сыростью и временем, давили на плечи не хуже склепа. Дитмар предпочитал именно это место — здесь никогда не бывало солнечного света, и единственными источниками освещения служили тусклые газовые лампы, чьё пламя, колеблемое сквозняками неведомого происхождения, отбрасывало на стены причудливые, извивающиеся тени. Он работал здесь уже семь лет, с того самого дня, как оставил университетскую кафедру, сочтя академическую науку безнадёжно ограниченной и слепой к истинным безднам, зияющим за тонкой мембраной воспринимаемой реальности.

Одержимость, владевшая им, не поддавалась простым определениям. Это не было ни религиозным исступлением, ни жаждой славы, ни даже стремлением к знанию в его привычном понимании. Скорее, это походило на зов — настойчивый, неумолкающий зов, доносящийся из областей, лежащих за пределами всякого человеческого опыта. Дитмар слышал его впервые ещё в детстве, когда, оставленный без присмотра в библиотеке покойного деда, наткнулся на трактат по метафизике запредельных пространств, и хотя мало что понял, интуитивно пережил глубокое потрясение, будто при посвящении. С тех пор жизнь его изменилась навсегда. Зов, первоначально подобный шуму моря в раковине, с годами усиливался, пока не превратился в оглушительный рёв, заглушающий все прочие мысли.

Он стоял перед массивным дубовым столом, заваленным рукописными вычислениями, спектрографическими пластинами и алхимическими ретортами, и рассматривал кристалл чёрного, как замёрзшая смола, вещества, покоившийся в центре свинцовой чаши. Это соединение стало плодом долгих лет синтеза — не просто химического, но и психофизического, ибо в его структуру были вплетены состояния сознания, достигаемые лишь на грани между сном и бодрствованием, жизнью и смертью. Кристалл казался бездонным: свет не просто поглощался им, но, казалось, проваливался внутрь, в какую-то непостижимую глубину, исчезая без остатка. Дитмар знал, что это вещество — не что иное, как мост, врата, точка соприкосновения между миром форм и тем, что пребывает за его пределами.

Он называл его «Тёмным Ключом» — с уважением, граничащим с благоговением, ибо осознавал: то, что откроется с его помощью, не предназначено для смертных глаз. Однако зов, звучавший в его сознании, не оставлял выбора. Уже несколько недель Дитмар не мог спать без того, чтобы не видеть во сне бескрайние пустоты, в которых парили, подобно гигантским слизням, тени невообразимых пропорций. Иногда ему казалось, что он вовсе не спит, а лишь входит в иное состояние бодрствования, где сознание расширяется до размеров, невыносимых для человеческого разума. В этих видениях он прозревал устройство космоса — не как упорядоченную систему светил, вращающихся по заданным орбитам, но как бездонную, клокочущую черноту, в которой обитают сущности, настолько чуждые всему живому, что само их существование служило отрицанием всякого смысла...

В тот вечер — если вечером можно было назвать час, когда за узкими подвальными окнами сгущалась тьма, ничем не отличающаяся от дневной темноты этого подземелья, — Дитмар решился на решающий шаг. Он зажёг дополнительные лампы, не столько из нужды в свете, сколько из желания создать хоть какую-то видимость защиты. Затем он извлёк из футляра инструмент — тончайшую иглу, соединённую с кристаллическим резонатором, и приготовил перегонный аппарат, в котором жидкость, похожая на расплавленный обсидиан, медленно циркулировала по стеклянным трубкам. Ритуал, который он намеревался совершить, был прост лишь внешне; на самом же деле он требовал абсолютной концентрации и готовности к тому, что тело и разум могут не выдержать соприкосновения с тем, что лежит за гранью.

Дитмар поднёс левую руку к свету и внимательно осмотрел сеть шрамов, покрывавших запястье. То были следы предыдущих попыток — каждая из них приближала его к цели, но всякий раз он останавливался в последний миг, устрашённый разверзающейся бездной. Сегодня он знал, что должен идти до конца. Зов стал настолько настойчивым, что заглушал даже боль, и он понимал: если не ответить, он попросту сойдёт с ума, раздавленный этим давлением извне.

Он погрузил иглу в кристалл, и тот, вопреки ожиданиям, не раскрошился, а словно бы втянулся в остриё, став одновременно и твёрдым, и эфемерным. Затем Дитмар одним быстрым движением вонзил иглу в вену на левом запястье. Боль была мгновенной и ослепительной, но вместе с ней пришло ощущение, будто по жилам растекается нечто бесконечно более холодное, чем лёд, и бесконечно более тёмное, чем самая глубокая ночь. Кристалл входил в кровь, и по мере того, как сердце разгоняло его по телу, мир начинал меняться.

Сперва это было едва заметно. Лампы, казалось, потускнели, и тени на стенах стали сгущаться. Дитмар опустился на стул, ибо ноги отказывались держать его, и сосредоточил взгляд на центре комнаты. Постепенно тьма стала стекаться туда, образуя нечто вроде сгустка, вихря, воронки, открывающейся в никуда. Это не было отсутствием света в обычном смысле — скорее, некое позитивное ничто, активно пожирающее видимый спектр.

Воздух сгустился и потяжелел, напитавшись запахом, который Дитмар не мог идентифицировать — что-то среднее между грозовым озоном и тленом древних могил. Давление снаружи сменилось давлением изнутри: его тело, казалось, распухало, выходя за собственные границы, а сознание расширялось, втягиваясь в ту самую тьму, что теперь клубилась посреди лаборатории.

И вот тогда он, наконец, увидел их... Не глазами — ибо глаза беспомощно смотрели в физическое пространство, где по-прежнему стояли столы и шкафы. Он узрел их внутренним зрением, тем самым, что открывается на грани между жизнью и смертью. Это были не существа из плоти и крови, но и не призраки в привычном понимании. Скорее — волны, колеблющиеся в поле абсолютной реальности, лежащей под покровом иллюзорного мира. Огромные, неизмеримые, они простирались на миллионы миль в пространствах, не имеющих измерений, и находились в непрестанном, ленивом движении, напоминающем перемещение материков.

Дитмар почувствовал, как его индивидуальное сознание, его «я», начинает растворяться, втягиваясь в эти колоссальные сущности. На мгновение он ощутил их мысли — если это можно было назвать мыслями. То были не концепции, не слова, не образы, но могущественные, всепоглощающие состояния, в которых голод и ненависть сплавлялись в единое, нерасторжимое целое. Они голодали — не по пище в человеческом смысле, но по самой сути жизни, по теплу, излучаемому разумными существами. Они пожирали свет и излучали тьму, и тьма эта была не просто отсутствием фотонов, но активной силой, способной гасить само бытие.

Вихрь тьмы в центре комнаты стал расти, поглощая пространство, сворачивая его внутрь себя, подобно тому как чёрная дыра пожирает материю. Сквозь этот портал Дитмар различал ландшафты, не имеющие названий: бескрайние равнины из вещества, напоминающего запёкшуюся кровь, небеса без звёзд, покрытые сетью трещин, из которых сочился тусклый, мертвенный свет, и циклопические архитектурные формы, возведённые не для обитания, но для каких-то неведомых ритуалов, совершаемых в полной тишине.

Он понял, что эти сущности были здесь всегда — не вне мира, но внутри самой его структуры, как пауки в углах старого дома, ждущие лишь момента, когда истончится завеса. Они были теми, кого древние тексты называли «Внешними Чудовищами» — обитателями областей, лежащих за пределами пространства и времени, в местах, где космос граничит с абсолютным ничем. Они никогда не были рождены и никогда не умрут, ибо само рождение и смерть — лишь иллюзии, существующие в ограниченном человеческом восприятии.

Дитмар попытался закричать, но голос не повиновался ему. Тело стало чуждым, непослушным, будто принадлежало кому-то другому, а разум — бесконечно малым островком посреди чёрного океана, постепенно разъедаемого кислотой нечеловеческого осознания. Он чувствовал, как его личность, его память, его чувства постепенно отделяются, словно слои гниющей плоти, оставляя обнажённой трепещущую, беззащитную сердцевину души, на которую теперь были обращены беззрачные взоры титанических хищников.

Вихрь тьмы ширился, и теперь в него были вовлечены не только тени, но и сами стены комнаты — камень начинал терять свою форму, оплывая и искажаясь, как воск под действием жара. Лампы погасли одна за другой, но тьма не стала полной — напротив, из жерла воронки стало просачиваться свечение, не похожее ни на что виденное Дитмаром ранее. Это был цвет, не существующий в спектре человеческого зрения, цвет, который можно ощутить лишь кончиками нервов, — и он нёс с собой ощущение абсолютной, невыносимой чуждости.

Дитмар понял, что перешёл точку невозврата... Кристалл, растворённый в крови, завершил свою работу, и теперь врата были открыты — не только вовне, в мир теней, но и внутри его собственного существа. Он стал каналом, через который бездна вливалась в реальность. Его тело больше не принадлежало ему; оно превратилось в марионетку, управляемую теми, кто находился по ту сторону.

В этот миг он услышал их голос — не ушами, но всем своим существом, каждой клеткой, каждой частицей того, что ещё оставалось от его человеческого «я». Это был голос, звучащий одновременно изнутри и снаружи, голос, в котором сливались рёв урагана, скрежет тектонических плит и безмолвный крик миллионов погибающих миров. И этот голос произнёс всего одно слово, но слово это было столь чудовищным, столь невыразимым в своём значении, что Дитмар почувствовал, как его рассудок трескается, подобно старому стеклу, по которому нанесли удар.

Тьма поглотила его целиком, и последнее, что он ощутил, прежде чем потерять сознание, было присутствие совсем рядом, у самого лица, чего-то одновременно неосязаемого и ужасающе материального. А ещё запах... Ни на что не похожий запах немыслимого тлена, будто распада самой реальности.

Когда он очнулся, лампы снова горели, хотя и тускло, едва разгоняя мрак. Комната была в порядке: ни разрушенных стен, ни следов вихря. Но Дитмар знал, что ничто не осталось прежним. Он посмотрел на свои руки и увидел, что они дрожат мелкой, непрестанной дрожью, а отражение в стеклянной колбе показало ему лицо, изменившееся до неузнаваемости: кожа приобрела сероватый оттенок, а в глубине зрачков, казалось, поселилась та самая бездна, в которую он заглянул...

Глава вторая: Тление форм

Прошли дни — или, возможно, всего лишь часы, ибо время в подвальной лаборатории Дитмара Фалькенхайма утратило всякую связь с движением светил. Он перестал замечать смену дня и ночи, погружённый в состояние, которое не было ни бодрствованием, ни сном, ни даже тем пограничным трансом, в который он прежде вводил себя искусственно. Сознание его напоминало лоскут ткани, растянутый на раме из сломанных костей, и каждая нить этой ткани вибрировала от прикосновений, приходящих извне — из той запредельной области, контакт с которой он установил. Тело подчинялось ему лишь отчасти, словно двигательные нервы были перехвачены невидимыми пальцами, и движения приобрели дёрганый, неестественный характер, будто он был марионеткой, управляемой кукловодом, который ещё не вполне освоился с новой игрушкой.

Лаборатория изменилась — это стало заметно не сразу, но по мере того, как Дитмар сидел неподвижно в своём кресле, вперив взгляд в пространство, где прежде клубился вихрь. Стены, сложенные из массивных гранитных блоков, начали проявлять признаки порчи, которую невозможно было объяснить законами физики. На их поверхности проступили пятна — сперва едва различимые, похожие на тени от невидимых предметов, затем всё более отчётливые, приобретавшие очертания, напоминающие разлагающиеся внутренности. Камень, казалось, дышал — медленно, тяжело, как грудь умирающего, и при каждом таком вдохе из пор сочилась влага, отдававшая серой и уксусом.

Запах, возникший во время ритуала, не исчез, а лишь усилился, пропитав собой всё — книги, приборы, одежду. Он стал многослойным, сложным, как аккорд, взятый на расстроенном органе: в нём слышались ноты разложения, сладковатая гниль, металлический привкус озона и что-то ещё — тошнотворно-сладкое, напоминавшее запах ладана, смешанный с испарениями от раскалённой меди. Дитмар временами ловил себя на том, что принюхивается к этому запаху с болезненным любопытством, словно пытаясь распознать в нём некое послание.

Он попытался подняться, и это простое действие потребовало колоссального усилия. Ноги не слушались — не потому что ослабли, а потому что перестали быть в полной мере его собственными. Сделав несколько шагов, он остановился перед большим зеркалом в тяжёлой дубовой раме, которое прежде использовал для наблюдения за собственным лицом во время экспериментов. То, что он увидел в отражении, заставило его содрогнуться... Это было не столько движением мышц, сколько внутренней судорогой, пробежавшей по остаткам того, что он по-прежнему называл своей душой.

Лицо в зеркале принадлежало ему и одновременно не ему. Черты оставались узнаваемыми — высокий лоб, тонкие губы, острый подбородок, — но само выражение, сама суть изменились до неузнаваемости. Кожа приобрела оттенок старого пергамента, а в глубине расширенных зрачков клубилась тьма, не имевшая отношения к радужной оболочке. Эта тьма была активной, живой: она двигалась, переливалась, образовывала мимолётные фигуры, похожие на извивающихся червей или щупальца медузы, и исчезала, чтобы вновь собраться у самого края зрачка. Дитмар понял: через его глаза смотрит нечто, что теперь обитает внутри него.

Он поднял руку и коснулся своего отражения кончиками пальцев. Стекло было холодным, но ему показалось, что отражение ответило на прикосновение, причём с запозданием в долю секунды — словно между ним и его зеркальным двойником возник разрыв во времени. Это было настолько жутко, что он отдёрнул руку и отступил на шаг, едва не опрокинув стул. В лаборатории воцарилась тишина — та самая полная, абсолютная тишина, что сменила прежний неумолчный зов. Но теперь он различал в ней новые слои: едва уловимый шёпот, доносившийся из углов, и низкий, вибрирующий гул, который, казалось, исходил от самих стен.

Дитмар попытался собрать мысли, удержать рассыпающееся сознание, и усилием воли заставил себя вернуться к столу. Там, среди рассыпанных бумаг и опрокинутых реторт, лежала старая рукопись, с которой всё началось много лет назад, — трактат, переплетённый в человеческую кожу. Он знал его наизусть, но сейчас, повинуясь безотчётному импульсу, открыл на странице, отмеченной бурым пятном, напоминавшим запёкшуюся кровь. Текст, написанный на смеси латыни и греческого с вкраплениями символов, не принадлежавших ни одному известному алфавиту, гласил: «И когда разверзнется бездна, и Внешние устремятся в щель меж мирами, они изберут сосуд из плоти, чтобы ходить среди живущих и подготавливать путь. И сосуд тот будет одновременно живым и мёртвым, ибо душа его станет проводником, а тело — вратами, не знающими затвора. И узнают его по тому, что тень его будет двигаться прежде него, и дыхание его будет холоднее дыхания мертвеца, и в глазах его поселится та самая Тьма, что пожирает светила»...

Дитмар перечитал этот отрывок несколько раз, и с каждым прочтением смысл его становился всё более леденящим. Он медленно опустил взгляд на свои руки, лежащие на страницах, и с ужасом увидел то, на что не обратил внимания прежде: под ногтями застряло нечто чёрное, похожее на запёкшуюся смолу, и тонкие, едва заметные прожилки того же цвета расходились от запястья вверх по венам, образуя сеть, напоминавшую ветви мёртвого дерева. Это было вещество кристалла — оно не покинуло его тело, а продолжало распространяться, прорастая сквозь ткани и кости, как грибница прорастает сквозь гниющую древесину.

Внезапно одна из газовых ламп погасла — не потухла, а именно погасла, словно кто-то перекрыл подачу газа. Затем вторая, третья, и вот уже темнота — не та здоровая темнота, что приходит с ночью, а активная, хищная тьма, которую он вызывал, — начала заполнять комнату. Дитмар почувствовал, как воздух сгустился, стал вязким, и дышать стало трудно. Тьма не просто окутывала предметы — она изменяла их, искажала, делала чуждыми. Книжные шкафы больше не выглядели прямоугольными: их очертания поплыли, углы смазались, и на какой-то миг Дитмару показалось, что они превратились в циклопические менгиры, расставленные в некоем невообразимом порядке на поверхности мёртвой планеты.

И тогда он снова увидел их — тех Внешних, что теперь обретались в пространстве вокруг него. Не глазами — глаза видели лишь темноту и смазанные силуэты предметов, — а всё тем же внутренним зрением, которое раскрылось в момент ритуала и теперь, казалось, уже никогда не закроется. Они были повсюду: колоссальные, неопределимые, лишённые фиксированной формы и в то же время обладающие жуткой, противоестественной материальностью. Они не находились в лаборатории в обычном смысле — скорее, пространство лаборатории стало частью их, втянулось в их орбиту, как клочок бумаги втягивается в водоворот. Они скользили сквозь стены, сквозь потолок, сквозь само понятие «места», и их присутствие ощущалось кожей как резкое падение давления, как предгрозовая духота, как вибрация на частотах, граничащих с болевыми ощущениями.

Дитмар заставил себя смотреть — смотреть до конца, не отводя внутреннего взора, — и увиденное обрушилось на остатки его рассудка всей своей чудовищной полнотой. Эти существа не имели ни начала, ни конца, ибо существовали в измерениях, где привычные категории теряют смысл. Они были древнее самого времени — настолько древнее, что человеческий ум не мог охватить этой бездны прошедших эпох. Они голодали — этот голод был их единственной движущей силой, их единственной, если можно так выразиться, эмоцией. Они питались не плотью и не энергией в привычном понимании, но самой экзистенциальной субстанцией, из которой состояла реальность, — той тончайшей материей, что лежит в основе всех форм и придаёт им определённость.

И теперь они питались его миром... Дитмар увидел — или, точнее, ощутил всем своим существом, — как их щупальца, состоящие из чистой тьмы, проникают сквозь поры реальности, истончая её, высасывая из неё жизнь, цвет, звук. Они обвивали стены лаборатории, и камень, которого они касались, становился трухлявым, рассыпался в пыль не от физического воздействия, а от потери самой своей «каменности». Они тянулись к книгам, и буквы на страницах начинали бледнеть, исчезать, словно никогда не были написаны. Они проходили сквозь стекло реторт, и жидкости внутри теряли свои химические свойства, становясь газообразной жидкостью без свойств.

Но страшнее всего было то, что они тянулись к нему — не чтобы уничтожить, но чтобы использовать. Он стал для них не просто жертвой, но инструментом, якорем, зацепкой, позволявшей им удерживаться в этом слое реальности. Пока он жив — вернее, пока функционирует его тело, — щель между мирами остаётся приоткрытой, и через неё может проникать всё больше и больше их сущности. Он превратился в дверь, которую невозможно запереть, и каждая минута его существования приближала момент, когда вся реальность начнёт схлопываться, втягиваясь в бездонное чрево этих хищников...

Осознание этого факта обрушилось на Дитмара с сокрушительной силой. Он хотел закричать, но горло издало лишь сдавленный хрип — голосовые связки отказывались повиноваться. Он хотел бежать, но тело стало неподъёмным, словно налилось свинцом. Тьма продолжала сгущаться, и теперь он различал в ней отдельные формы — вернее, намёки на формы, мимолётные, как рябь на поверхности чёрной воды. То были лики — или то, что могло бы быть ликами, обладай эти существа хоть малейшим сходством с позвоночными. Огромные, размытые, они смотрели на него без глаз, и во взорах этих не было ни злобы, ни любопытства, ни даже голода — только бесконечное, абсолютное равнодушие, которое было страшнее любой ненависти.

Один из этих ликов приблизился — или ему показалось, что приблизился, ибо в отсутствие фиксированного пространства понятие дистанции теряло смысл. Дитмар почувствовал прикосновение к своему сознанию — не мысль, не слово, но чудовищное давление, под которым его личность начала сплющиваться, терять объём, как воздушный шар, из которого выпускают газ. Воспоминания, чувства, привязанности — всё это вытекало из него, всасывалось в бездонную пустоту, заменяясь чем-то иным, неописуемо чуждым. Он почувствовал, как внутри него прорастают новые, нечеловеческие побуждения — то состояние, в котором пребывали эти сущности от начала начал, их бесконечное одиночество, хотя их было бесчисленное множество, их невыносимую клаустрофобию, хотя они пребывали в бесконечном пространстве, и их неутолимую жажду жизни, каким-то образом смешанную с полным, абсолютным безразличием.

Дитмар сопротивлялся — цеплялся за остатки собственного «я», как утопающий цепляется за обломок мачты. Он попытался вспомнить что-то, что могло бы стать якорем: аромат цветов, вкус вина, строки любимых стихов... Но все эти образы приходили к нему блёклыми, словно выцветшими, и не вызывали ничего, кроме смутного, далёкого отголоска былых чувств. Они больше не принадлежали ему — они были втянуты в бездну, переварены, превращены в ничто. И тогда он понял, что проигрывает — что отвоевать захваченную территорию невозможно, и единственное, что ему осталось, — это удерживать крошечный плацдарм в самой сердцевине своего существа, последний бастион человечности посреди наступающей тьмы.

Неизвестно, сколько длилась эта битва, ибо время полностью утратило свою власть над лабораторией. Дитмар вновь оказался в кресле перед столом, не помня, как он туда попал. Лампы горели, но их свет был тусклым, болезненно-жёлтым, словно страдающим от какой-то неведомой хвори. На столе перед ним лежала всё та же рукопись, но теперь он заметил то, на что не обращал внимания прежде: страницы её медленно темнели, пропитываясь той же чёрной субстанцией, что текла в его жилах. Знаки, начертанные неведомым автором, начинали меняться, перестраиваться в новые, ещё более жуткие конфигурации, и он не мог оторвать от них взгляда.

И в этот миг, когда всё его существо было сосредоточено на трансформирующемся тексте, он услышал стук...

Три удара — размеренных, отчётливых, оглушительно громких в мёртвой тишине подвала — раздались от входной двери.

Никто не приходил к нему сюда уже много лет. Дверь была заперта на тяжёлый засов, и ключ лежал в кармане его сюртука. Но стук повторился — теперь уже громче, настойчивее, и вместе с ним пришло ощущение, что за дверью стоит нечто колоссальное, нечто, что не нуждается в том, чтобы дверь открыли, но соблюдает некие древние, непостижимые правила, прежде чем войти.

Дитмар замер. Холод — тот самый холод, что исходил от его дыхания и крови, — достиг, казалось, самого сердца. Он знал, что за дверью — не человек. Он знал это с той жуткой, нечеловеческой определённостью, которую даруют лишь те, кто уже переступил черту. Внешние не просто проникли в реальность через него — они начали материализовываться, обретать способность к физическому взаимодействию с миром. И то, что стояло сейчас за дверью, было лишь первым предвестником, лишь малой частью того невообразимого кошмара, что готовился излиться в этот мир.

Стук раздался в третий раз — и на этот раз вместе с ним послышалось нечто, напоминавшее голос. Вернее, имитацию голоса — настолько точную, что она казалась подделкой, пародией на человеческую речь. Голос произнёс его имя — «Дитмар» — растягивая слоги с той особой мучительной медлительностью, с какой насекомое перебирает лапками по стеклу.

И тогда он понял: он больше не один. И никогда не будет один...

Глава третья: Последний рубеж

Стук прекратился, но тишина, наступившая вслед за ним, была во сто крат ужаснее любого звука. Дитмар стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край стола, и смотрел на дверь — массивную, обитую железными полосами преграду, которая теперь казалась до смешного хрупкой, почти эфемерной. Он знал, что то, что находится за нею, не нуждается в том, чтобы дверь открылась. Оно просто ждало — с тем бесконечным, непостижимым терпением, на которое способны лишь сущности, существовавшие до сотворения времени. И это ожидание было намеренным, почти церемониальным: ему давали возможность самому сделать последний шаг, самому открыть дверь и впустить кошмар добровольно, завершив тем самым некий цикл, предначертанный задолго до рождения первого человека.

Дитмар попытался собрать остатки воли. Где-то в самой глубине его существа, под спудом прорастающей тьмы, ещё теплилась искра — крошечная, угасающая, но всё ещё его собственная. Он цеплялся за неё, как цепляется за воздух утопающий, и эта искра диктовала ему единственно возможное решение: не открывать. Держаться до конца. Пусть тьма поглотит его целиком, пусть растворит его личность без остатка, но он не станет соучастником, не протянет руку навстречу бездне. Это было смехотворное, жалкое сопротивление — сопротивление песчинки на пути лавины, — но лишь оно одно и отделяло его теперь от окончательного падения.

Он отступил от стола и медленно, пошатываясь, направился в дальний угол лаборатории, где располагался стальной сейф. Ноги двигались с трудом, словно преодолевали толщу воды, и каждый шаг сопровождался ощущением, будто тысячи невидимых нитей натягиваются, удерживая его, не давая отойти от двери. Воздух стал густым и холодным; дыхание вырывалось из его рта облачками пара, хотя в подвале никогда не было так холодно прежде. Тьма в углах комнаты сгущалась, становилась почти осязаемой, и в ней то и дело мелькали периферийные движения — быстрые, скользящие, как движения змей или корней, прорастающих сквозь рыхлую почву.

Сейф был заперт, но ключ всё ещё висел на цепочке у него на шее. Дитмар извлёк его трясущимися руками, несколько раз уронил, прежде чем сумел вставить в скважину, и повернул. Тяжёлая дверца открылась, и он извлёк из недр сейфа предмет, который сам создал много лет назад, в порыве предвидения, которого тогда не понимал до конца. Это был небольшой цилиндр из свинца и вольфрама, внутри которого покоилась ампула. Он сжал её в ладони. Стекло было холодным, успокаивающе холодным, и эта простота, эта материальность предмета на мгновение вернула ему ощущение реальности. Но лишь на мгновение...

Тьма в углах продолжала расти, и теперь он слышал — отчётливо, неоспоримо — дыхание за дверью. Оно было медленным, размеренным и совершенно нечеловеческим: каждый вдох длился, казалось, целую вечность, а выдох сопровождался низким, вибрирующим звуком, от которого крошилась штукатурка на стенах.

И тогда дверь начала открываться... Засов, на который она была заперта, не сдвинулся с места. Железные петли не скрипнули. Дерево не дрогнуло. Но дверь — точнее, сама идея двери, сама концепция преграды — стала истончаться, терять субстанцию, превращаясь из материального объекта в сгусток теней, а затем — в ничто. Сквозь образовавшийся проём хлынула тьма — не та, что снаружи, в коридорах заброшенной обсерватории, а та самая первичная, абсолютная тьма, которую Дитмар уже видел во время ритуала. Она текла, как жидкость, и в то же время двигалась, как живое существо, целенаправленно заполняя пространство лаборатории.

А затем из этой тьмы выступило оно.

Дитмар не мог бы описать его даже если бы провёл годы на обдумывание подходящих слов... И не потому, что рассудок помутился, а потому что человеческий язык попросту не располагает категориями, пригодными для такого описания. Оно имело форму, но форма эта постоянно менялась, перетекая из одной конфигурации в другую с плавностью кошмара. В один миг оно напоминало человеческую фигуру — невероятно высокую, закутанную в подобие савана, сотканного из теней; в следующий миг оно распадалось на рой отдельных фрагментов, каждый из которых был живым и обладал собственной волей, а затем собиралось вновь, но уже в ином порядке, ином расположении частей. От него исходил холод — не тот холод, что ощущается кожей, но метафизический холод, пронизывающий душу, вымораживающий самую суть бытия. И от него исходил запах — запах разложения, смешанный с ароматом озона и ещё чем-то, напоминающим запах старой бумаги, тронутой плесенью.

Существо — если его можно было так назвать — остановилось посреди комнаты и обратило на Дитмара свой взор. Глаз у него не было, или, во всяком случае, ничего похожего на человеческие глаза, но взор ощущался физически, как давление, как прикосновение ледяных пальцев к обнажённому мозгу. И в этом взоре не было ни злобы, ни враждебности — лишь бесконечное, невообразимое знание, перед которым все тайны мироздания были раскрытой книгой.

— Дитмар, — произнесло оно.

Голос — если это был голос — звучал одновременно отовсюду и ниоткуда. Он не имел источника, не имел направления; казалось, его порождают сами стены, сам воздух, сама кровь, текущая в жилах Дитмара. И в этом голосе слышалось эхо — не акустическое, но какое-то более глубокое, словно каждое слово резонировало с безднами за пределами реальности.

— Ты открыл врата. Ты стал вратами. Ты и есть врата. Ты ведь знал это всегда...

Дитмар сжал ампулу крепче, так что стекло впилось в ладонь. Он не отвечал. Язык присох к нёбу, горло сжал спазм, а мысли метались, как пойманные птицы, не в силах обрести опору.

Существо между тем продолжало, и каждое его слово отдавалось в сознании Дитмара новым приступом боли и смятения.

— Мы были здесь всегда. Мы — то, что осталось, когда Творение свершилось. Мы — то, что было прежде, и то, что будет после. Мы — пустота между звёздами и холод между атомами. Ты звал нас всю свою жизнь, сам того не ведая, и мы слышали. Мы всегда слышим тех, кто обладает даром слышать нас.

Дитмар понял: существо не лгало. Оно вообще не могло лгать — ложь была человеческим изобретением, а оно находилось за пределами любых человеческих категорий. Он действительно звал их — каждым своим исследованием, каждым шагом за пределы дозволенного, каждым вопросом, на который не следовало искать ответа. Он был не первым и не последним. Многие до него слышали зов бездны, и многие ответили на него, и кости их истлели в забвении, а души — если у них были души — стали частью той самой тьмы, что теперь стояла перед ним в обличье, заимствованном у его собственных кошмаров.

— Чего ты хочешь? — прохрипел он, с трудом выталкивая слова из пересохшего горла.

Существо — или, возможно, тьма за ним — издало звук, отдалённо напоминавший смех. Это был смех без веселья, без эмоций, без малейшего оттенка жизни — чистый, механический звук, который, казалось, порождают сами законы физики, когда они сталкиваются с абсурдом бытия.

— Мы не хотим. Хотеть — удел смертных, ограниченных временем и формой. Мы — нуждаемся. Нуждаемся в тепле. В свете. В той субстанции, из которой выстроен ваш иллюзорный мир. Мы поглощаем её — медленно, неотвратимо, как поглощает свет чёрная дыра. И ты стал для нас проводником. Твоё сознание — линза, фокусирующая нас на этом слое реальности. Твоя душа — топливо, питающее наш приход.

Дитмар слушал, и с каждым словом его собственная воля, его «я» становились всё меньше и меньше. Он ощущал, как тьма внутри него растёт, как она тянется к тьме снаружи, как они резонируют в унисон. Часть его хотела сдаться — просто отпустить последнюю искру и слиться с этим колоссальным, всепоглощающим ничто. Это было бы так легко, так мучительно-сладко: перестать сопротивляться, перестать быть, раствориться в бездне навсегда...

Но другая часть — та самая искра — продолжала гореть. И она напомнила ему об ампуле, зажатой в кулаке.

— Ты уничтожишь мир, — прошептал он. — Ты уничтожишь всё.

— Нет, — ответило существо. — Мы не уничтожаем. Мы преобразуем. Мы возвращаем творение в его первоначальное состояние — в состояние покоя, холода, абсолютной энтропии. То, что вы называете реальностью, есть лишь рябь на поверхности бездонного океана. Мы — сам океан. И океан неизбежно поглотит рябь. Это не конец. Это — возвращение.

Оно приблизилось — вернее, фокус его присутствия сместился, так что холод стал почти невыносимым. Дитмар почувствовал, как кожа на лице начинает неметь, как ресницы покрываются инеем. Существо протянуло к нему нечто, что могло бы быть рукой, — длинную, многосуставчатую конечность, сотканную из теней и отблесков, — и эта конечность коснулась его лба.

Прикосновение было подобно удару молнии. Сознание Дитмара взорвалось калейдоскопом образов, воспоминаний, чувств — и всё это немедленно начало вытекать из него, втягиваться в ту конечность, поглощаться бездной. Он увидел своё детство, свои первые опыты — всё это мелькало перед ним и исчезало, как исчезают кадры горящей киноплёнки. Он попытался удержать хоть что-то, но всё ускользало, растворялось, становилось ничем. Каждое украденное воспоминание оставляло после себя пустоту — холодную, мёртвую пустоту, которая заполнялась тем же нечеловеческим присутствием, что стояло сейчас перед ним...

И в этой агонии, на самом пороге окончательного исчезновения, Дитмар сделал единственное, что ещё оставалось в его власти. Он поднёс ампулу ко рту и раздавил её зубами.

Стекло впилось в дёсны и язык, но боль была почти неощутимой — настолько все чувства уже были притуплены вторжением тьмы. Жидкость, содержавшаяся в ампуле, хлынула в горло, и Дитмар инстинктивно глотнул. Это была смерть — быстрая, неминуемая, — но вместе с нею пришло странное, горькое ощущение победы.

Существо издало звук — на этот раз не похожий на смех. Скорее, это был стон, полный не боли, но удивления и, возможно, досады. «Сосуд повреждён, — прозвучало в голове Дитмара, и голос этот уже угасал, удалялся, как удаляется эхо в бесконечном каньоне. — Врата закрываются. Но не полностью. Никогда не полностью...».

Лаборатория начала распадаться. Стены, и без того потерявшие значительную часть своей субстанции, стали истончаться, как туман на рассвете. Приборы, книги, сейф — всё теряло очертания, становясь прозрачным, эфемерным. Тьма, заполнявшая комнату, начала отступать, втягиваться обратно в проём, где раньше была дверь, и вместе с нею отступало то существо, что явилось из бездны. Но оно не ушло полностью. Часть его — та часть, что уже проросла в теле и сознании Дитмара, — осталась здесь, в этом мире, пустив корни слишком глубоко для того, чтобы их можно было исторгнуть даже смертью сосуда.

Дитмар падал — или, возможно, ему казалось, что он падает. Тело больше не повиновалось, и он не чувствовал ни пола под ногами, ни стен вокруг. Тьма перед глазами сменялась вспышками света, а затем — картинами, не имевшими отношения к реальности. Он видел бездну — на этот раз не как внешний феномен, но как внутреннее состояние, как пространство внутри самого себя. Он падал сквозь эту бездну, и падению не было конца. Вокруг него проплывали острова мёртвой материи, обломки погасших солнц и останки миров, которые были поглощены задолго до появления Земли. Он видел их — те самые Внешние Сущности — уже не как тени и формы, но в их истинном обличье, и это зрелище было последним, что его человеческий рассудок мог воспринять, прежде чем погаснуть окончательно.

Они были голодом. Они были пустотой, обретшей волю. Они были отсутствием, которое алкало присутствия. И они были повсюду — не только в этом мире, но во всех мирах, во всех измерениях, во всех слоях реальности. Они, как раковая опухоль, пронизывали ткань творения, и не было силы, способной изгнать их, — можно было лишь отсрочить, замедлить, запечатать отдельную брешь. Дитмар понял, что его жертва не спасла мир — лишь отсрочила его гибель на какое-то неведомое время. Врата закрылись, но трещина осталась, и рано или поздно они найдут другой сосуд, другой мост, и тогда тьма хлынет в реальность уже безвозвратно.

Дитмар чувствовал, как тьма внутри него мечется, пытаясь найти выход, удержать распадающуюся плоть, но тщетно. Сосуд разрушался, и вместе с ним разрушалась связь между мирами...

Последнее, что он ощутил, было одиночество — не то человеческое одиночество, с которым легко смириться и обрести комфорт, но космическое, абсолютное одиночество существа, заглянувшего за пределы всего и не нашедшего там ничего, кроме голодной пустоты. И в этом одиночестве растворились последние остатки его «я» — тихо, без вспышки, без фанфар, просто перестали быть.

Лаборатория погрузилась в темноту и безмолвие. Газ в лампах иссяк, и лишь пятна фосфоресцирующей плесени на стенах излучали тусклое, болезненное свечение. Тело Дитмара Фалькенхайма лежало на полу, скорчившись в позе, напоминавшей позу эмбриона. На губах запеклась чёрная пена, смешанная с осколками стекла. Глаза оставались открытыми, но зрачки больше не были тёмными — они стали мутно-белыми, как у варёной рыбы, и в них не отражалось ничего, кроме безмолвного, застывшего ужаса.