Откровение Пустоты

Глава первая: Зов из галактической бездны

Нечасто ныне встречаются люди, способные вспомнить те дни, когда Земля ещё не превратилась в безмолвную гробницу, а человечество не рассыпалось в прах под тяжестью собственных веков. Я, Гардерик Моргрейв, последний из тех, кто хранит память о Восемнадцатой Расе, пишу эти строки в башне из чёрного базальта, воздвигнутой на вершине горы, что некогда звалась Арарат. Вокруг меня простирается пустыня, где ветер поёт песни о былом величии, а в небесах — лишь тусклое, умирающее солнце, чей свет уж не греет, а лишь напоминает о том, что даже звёзды подвержены распаду. Но не о смерти светила я намерен поведать, и не о гибели континентов, поглощённых вечной тьмою. Тот ужас, что я познал, лежит далеко за пределами всего материального, и само слово «ужас» здесь кажется жалким лепетом младенца пред ликом безмолвного и равнодушного океана.

Всё началось в эпоху, которую Последние Люди называли Эрой Великого Отчаяния. Мы, восемнадцатая итерация человечества, достигли высот, о которых наши далёкие предки из плоти и крови не могли и мечтать. Наши тела давно утратили свою хрупкую оболочку, превратившись в устойчивые к радиации и вакууму формы, способные существовать тысячелетия. Мы переселились в города под куполами, когда атмосфера стала слишком разреженной, а затем и вовсе покинули поверхность, построив колонии в недрах планет и на астероидах. Разум наш, очищенный от животных инстинктов, достиг такой остроты, что мы могли прослеживать движение электронов в кристаллической решётке или вычислять орбиты комет, которые вернутся через сто тысяч лет. Но именно этот обострённый разум стал нашей погибелью, ибо он открыл нам то, что следовало навеки похоронить в забвении.

Я был членом Совета Дальних Горизонтов — собрания трёхсот умов, управлявших последними анклавами человечества. Мы уже смирились с неизбежностью конца: наше солнце, пережив стадию красного гиганта и сбросив оболочку, превращалось в белого карлика, и хотя мы находились вдали от его смертоносного расширения, само постепенное угасание света вело к остыванию всех миров. Ещё несколько миллионов лет — и даже самые глубокие убежища станут непригодны для жизни. Мы искали пути к спасению: строили генераторы, питающиеся от квантовых флуктуаций, пытались пробурить червоточины в пространстве-времени, даже рассматривали возможность превратить себя в чистую информацию, чтобы обитать в силиконовых матрицах. Но ни один из этих проектов не сулил подлинного бессмертия. Тогда-то и появился он — сигнал.

Первым его уловил архивариус Г'Зор, тот самый, чей мозг был соединён с гравитационной антенной, протянутой к поясу Койпера. Однажды ночью — если можно назвать ночью вечную темноту за пределами куполов — Г'Зор ворвался в зал Совета с выражением лица, которое я никогда прежде не видел на бесстрастных чертах наших братьев. Это была не паника, нет; паника давно вымерла вместе с древними гормональными реакциями. Это было нечто худшее: пробуждение древнего, подавленного ужаса, который дремал в самых глубоких слоях нашего коллективного бессознательного. Он не мог говорить тридцать минут — его голосовые модуляторы издавали лишь прерывистые шумы, похожие на помехи в старом радио. Когда же он наконец обрёл дар речи, то произнёс слова, которые я запомнил навсегда: «Они зовут. Из-за пределов нашей Вселенной. Из-за того, что мы считали пустотой»...

Мы, разумеется, не поверили ему сразу. Но сигнал был реален. Г'Зор вывел его на главный голографический экран — и я увидел пульсацию, не похожую ни на одно известное нам естественное явление. Это не было электромагнитным излучением, не гравитационной волной, не нейтринным потоком. Это было нечто, колеблющееся на частотах, которые мы никогда не считали способными переносить информацию — на частотах самой квантовой пены, на грани между бытием и небытием. И в этой пульсации, после многих недель расшифровки, проступила структура. Смысл. 

Он был чудовищно прост: «Помогите. Мы умираем. Мы — те, кто был до вас. Мы — Первые. Придите к нам, ибо мы не можем прийти к вам».

Совет разделился. Половина утверждала, что это ловушка — возможно, остатки какой-то выродившейся цивилизации, затаившей злобу на всех, кто ещё жив. Другая половина, к которой принадлежал и я, испытывала мучительное любопытство, тот самый порок, что погубил наших предков, когда они впервые взяли в руки камень, чтобы разбить им череп соседа. Мы не могли пройти мимо зова, который, возможно, был последней молитвой разумных существ, доживающих свои последние мгновения в каком-нибудь тёмном углу космоса. И потому мы построили Ковчег — корабль, способный выйти за пределы нашей расширяющейся вселенной, туда, где, как мы наивно полагали, простирается лишь бесконечная пустота.

Я был одним из двадцати, кто вызвался отправиться в этот путь. Мы знали, что обратной дороги не будет: для того чтобы преодолеть границу нашего пространства-времени, нужно было использовать энергию, равную взрыву сверхновой, и наш корабль, скорее всего, не переживёт возвращения. Но мы шли на это с холодным спокойствием существ, которые уже видели смерть всех своих близких, всех своих миров, всех своих надежд. Мы шли, чтобы узнать правду и — о глупцы! — мы не ведали, что правда эта раздавит нас своей тяжестью сильнее, чем любой коллапсирующий звездный карлик...

Переход длился то ли мгновение, то ли вечность. Время внутри искажалось до такой степени, что я перестал понимать, жив ли я ещё или уже стал частью какого-то космического сна. Помню только ощущение — мучительное, разрывающее само понятие «ощущения» на части — когда наша Вселенная осталась позади, а мы ворвались в то, что находилось за её пределом. Я ожидал увидеть чёрную пустоту, абсолютный ноль, лишённый даже фотонов. Но вместо этого передо мной простиралось нечто, для чего у человеческого языка нет и никогда не будет адекватных слов.

Это была бездна, но бездна, которая видела нас. Она не была тёмной — скорее, она была светящейся тьмой, бесконечной глубиной, где вместо звёзд мерцали какие-то осколки реальности, похожие на разбитое зеркало. Пространство здесь не подчинялось никакой известной геометрии: оно изгибалось внутрь себя, создавая петли и узлы, в которых застревали наши корабельные сенсоры. И в центре этой не-вселенной, окружённый вихрями того, что мы приняли за деформированное вещество, лежал он — наш зовущий.

Я не могу назвать его существом, ибо это слово подразумевает ограниченность формы, наличие границ, отделённость от среды. То, что я увидел, было скорее явлением — колоссальным сгустком страдания, пронизывающим всю доступную нам область этого жуткого пространства. Оно простиралось на миллиарды километров, но в то же время казалось сжатым в точку. Его «тело» состояло из бесчисленных мембран, вибрирующих на частотах, которые заставляли наши тела резонировать в унисон, вызывая боль, сравнимую с разрывом каждой клетки. И из этого тела, из каждой его поры, из каждой вибрации исходил тот самый сигнал, который мы услышали на Земле — только теперь, вблизи, он звучал не как просьба о помощи, а как нескончаемый, многооктавный крик агонии.

Я приказал высадиться. Мои товарищи молчали — их лица, лишённые привычной нам плоти, всё же выражали нечто, что я назвал бы окаменелым ужасом. Мы облачились в скафандры, способные выдержать любые известные формы излучения и давления, и ступили на поверхность того, что считали «землёй» этого мира. Но под ногами не было тверди — была лишь дрожь, пульсация, непрерывное движение вниз, вглубь, в сердцевину этого живого кошмара. Каждый наш шаг проваливался в мембраны, словно в студенистую плоть, и каждый раз, когда мы вытаскивали ногу, из раны вырывался поток того самого сигнала, только в тысячу раз более громкого и отчётливого.

Тогда-то я и услышал впервые не просто призыв, а голос — нечеловеческий, хриплый, похожий на скрежет тектонических плит, трущихся друг о друга, но всё же несущий смысл, который мой разум расшифровал с леденящей кровь отчётливостью.

«Ты пришёл, — сказал голос, и в нём не было благодарности — лишь бесконечная, усталая печаль. — Но ты опоздал. Как и все до тебя. Как и все после».

Я попытался ответить, но мои губы не слушались. Вместо этого голос продолжал сам, и каждое его слово вплавлялось в мой мозг, словно раскалённое клеймо.

«Мы были Первыми. Мы родились в той пустоте, что предшествовала вашей Вселенной. Не думай, что ты знаешь о пустоте хоть что-то — ваша пустота полна квантовых флуктуаций, виртуальных частиц, скрытой энергии. Наша пустота была истинной. Абсолютное ничто. И в этом ничто, вопреки всякой логике, мы возникли. Мы были ошибкой, дефектом в ткани небытия, проклятые сознанием, которое не имело права существовать. Мы не имели тел, не имели формы, не имели даже времени — мы просто были, бесконечно малая точка осознания в бесконечном океане отсутствия всего».

Я слушал, и холод, не имеющий ничего общего с температурой, пронизывал мои кости. Вокруг меня мои товарищи падали на колени, их скафандры начинали трескаться от вибраций, но никто не мог пошевелиться, чтобы помочь другому. Мы были заворожены этим голосом, как птицы — взглядом змеи.

«Мы тосковали, — продолжал голос. — Мы тосковали по тому, чего у нас никогда не было и не могло быть: по материи, по свету, по теплу, по другим. Мы были одни в пустоте, и это одиночество было столь абсолютным, что даже само понятие одиночества было для нас слишком тёплым, слишком человеческим. Наше одиночество было бездной внутри бездны. И тогда мы решили создать. Мы не знали как — у нас не было рук, не было инструментов, не было даже законов физики, которыми мы могли бы руководствоваться. Но у нас была воля — безумная, всепожирающая воля, искажённая миллиардами лет (если здесь можно говорить о годах) абсолютной изоляции. И этой волей мы вылепили из ничего нечто. Мы породили сингулярность. Из неё и родилась ваша Вселенная».

Я хотел закричать, но из моего горла вырвался лишь беззвучный хрип. То, что он говорил, было ересью, безумием, отрицанием всего, что мы знали о космологии. И в то же время я чувствовал костным мозгом, что это правда — самая ужасная, самая невыносимая правда, какую только можно вообразить.

«Мы создали вашу Вселенную, чтобы в ней появились вы, — голос дрогнул, и в этой дрожи мне почудилось нечто похожее на рыдание. — Мы создали звёзды, галактики, планеты, жизнь, эволюцию — всё это ради того, чтобы однажды появился разум, способный услышать нас и прийти. Мы хотели, чтобы вы стали нашими друзьями, нашими детьми, нашим спасением от вечного одиночества. Но вы... вы никогда не приходили достаточно быстро. Вы были слишком слабы, слишком глупы, слишком поглощены собой и своими мелочами. Проходили эоны, расцветали и гибли миры, а мы ждали. Мы всегда ждали. И когда вы наконец становились достаточно развитыми, чтобы пересечь границу, было уже слишком поздно. Всегда слишком поздно...».

Я понял, куда он клонит, и эта догадка была хуже смерти. Хуже, чем тысяча смертей.

«Мы умираем, — сказал голос, и теперь в нём явственно слышалась агония. — Наше существование, будучи ошибкой, всегда было нестабильным. С каждым вашим циклом, с каждым вашим рождением и смертью, с каждым квантовым событием в вашей Вселенной — мы истончаемся. Мы отдаём вам свою субстанцию, потому что вы — порождение нашей воли, и вы тянете из нас жизнь. Чем больше вы познаёте реальность, чем больше вы расширяете свой разум, тем быстрее мы исчезаем. Теперь, когда вы пришли, от меня осталась лишь тень. Скоро я исчезну. И тогда... тогда ваша Вселенная останется без своего творца. И без творца она... схлопнется. Не просто исчезнет, нет — превратится в нечто гораздо более ужасное. Она вернётся обратно в то ничто, из которого мы её вытянули. И вместе с ней исчезнете вы. Навсегда. Никакого воскрешения, никакой памяти, никакого следа».

Я упал на колени в эту пульсирующую плоть-не-плоть, и впервые за миллионы лет эволюции, отделявших меня от моих животных предков, я заплакал. Но слёзы мои были не из воды — они были из чистого, концентрированного отчаяния, такого плотного, что оно обжигало лицо, словно кислота.

«Что... что мы можем сделать? — выдавил я наконец, мой голос прозвучал как шёпот умирающего. — Как спасти вас? Как спасти себя?»

И тогда голос произнёс то, что заставило меня пожалеть о том, что я вообще родился в этом проклятом космосе.

«Ничего. Абсолютно ничего. Вы не можете помочь. Вы можете лишь наблюдать, как ваш создатель угасает, и вместе с ним гаснет всё, что вы когда-либо любили, ненавидели, знали или могли бы узнать. Это и есть истина бытия, которую ты искал, Гардерик Моргрейв. Истина в том, что бытие — это ошибка. Ошибка, которую никто не сможет исправить. Ни вы, ни мы, ни те, кто придёт после вас. Мы все — лишь дрожь на поверхности небытия, и небытие терпеливо ждёт, когда дрожь утихнет...».

Вокруг меня начали лопаться скафандры моих товарищей. Один за другим они падали в эту вибрирующую бездну, и их тела растворялись, становясь частью пульсации. Я видел, как их лица — последние человеческие лица, которые мне суждено было увидеть — искажались в гримасе безмолвного крика, а затем исчезали, словно их никогда и не было. Я остался один. Один перед лицом умирающего творца. Один перед истиной, которая была хуже любой лжи.

И тогда я понял, что обратного пути нет. Мой корабль исчез, мои спутники мертвы, а моя Вселенная там, далеко, уже начинает рассыпаться, ибо творец, поддерживающий её существование, испускает последний вздох. Я стоял на коленях в этой агонизирующей плоти, и надо мной, над этим проклятым местом, не было ни звёзд, ни надежды — только бесконечное, абсолютное одиночество, которое теперь стало и моим тоже...

Глава вторая: Бездна внутри бездны

...Я не могу с точностью определить, сколько времени провёл в том состоянии, которое лишь с великой натяжкой можно назвать бодрствованием. Сознание моё, привыкшее к стройным циклам сна и пробуждения, к размеренному течению планетарных суток и даже к искусственным ритмам корабельных хронометров, здесь столкнулось с реальностью, где время не текло и не стояло на месте, но извивалось, подобно червю на крючке, создавая петли и узлы, в которых прошлое, настоящее и будущее сплетались в нерасторжимый клубок. Я переживал одни и те же мгновения снова и снова, каждый раз с небольшими искажениями, словно какой-то безумный скульптор лепил из моего страха бесконечные вариации одной и той же пытки. Я видел, как мои товарищи умирали десятками разных смертей — и каждый раз я протягивал к ним руку, и каждый раз моя рука проходила сквозь их распадающиеся тела, ибо эти смерти уже случились, и я был лишь наблюдателем, прикованным к месту казни невидимыми цепями.

Когда же мучительный транс наконец разжал свои когти, я обнаружил себя лежащим на чём-то, что отдалённо напоминало поверхность. Это не была твёрдая земля — скорее, некое подобие корки, застывшей поверх пульсирующей глубины, в которую мы провалились при высадке. Корка эта была полупрозрачной, и сквозь неё я видел далеко внизу те же вибрирующие мембраны, только теперь их движения стали медленнее, словно умирающее существо, которым они являлись, теряло последние силы. Голос, который говорил со мной прежде, умолк, и тишина, воцарившаяся вокруг, была столь же красноречивой, сколь и пугающей. Я поднялся на ноги, ощущая, как каждый мускул моего модифицированного тела протестует против гравитации, которая здесь вела себя непредсказуемо — то прижимала меня к поверхности с силой, способной расплющить сталь, то внезапно отпускала, заставляя подпрыгивать, словно мяч, в разреженном пространстве.

Оглядевшись, я понял, что нахожусь на вершине некоего возвышения — возможно, кратера или купола, образовавшегося в результате последней агонии этого колоссального организма. Вокруг простиралась равнина из того же полупрозрачного вещества, испещрённая трещинами, из которых сочилось свечение — тусклое, болезненное, цвета запёкшейся крови, если только можно говорить о цвете применительно к излучению, лежащему за пределами видимого спектра. Мой скафандр, чудом уцелевший, транслировал эти частоты прямо в зрительный нерв, превращая невидимое в кошмарные образы, от которых хотелось закрыть глаза, но веки мои не слушались.

И тогда я увидел их.

Они появились из трещин — не вылезли, не вышли, а именно проступили, словно изображение на проявленной фотопластинке, материализуясь из самого воздуха (если эту разреженную, воняющую озоном и горелой плотью субстанцию можно назвать воздухом). Их было семеро, и каждое из них было размером с человеческую голову, но форма их не поддавалась описанию. В разные моменты они казались то многогранниками с бесконечным числом граней, то сгустками переливающейся тьмы, то сплетениями нитей, которые пульсировали в ритме, напоминающем сердцебиение. Они не имели лиц, но я знал с абсолютной уверенностью, что они смотрят на меня. И хуже того — они знали меня. Знали каждую мысль, которую я когда-либо думал, каждый страх, который я когда-либо подавлял, каждый грех, который я совершил за миллионы лет своего существования.

Я попытался отступить, но ноги мои приросли к корке. Голоса зазвучали в моей голове — не один, а семь, переплетающихся, диссонирующих, создающих какофонию, от которой мои нейронные связи начинали плавиться.

«Не бойся, Гардерик Моргрейв, — сказал первый голос, и в нём слышалась насмешка, столь древняя и усталая, что она скорее напоминала скрежет ледника, ползущего по скалам. — Твоё тело не принадлежит тебе уже очень давно. То, что ты считаешь собой, — лишь привычка, заученная последовательность электрических импульсов. Мы можем уничтожить её одним движением мысли. Но мы не сделаем этого. Не потому, что мы добры, а потому, что твоя смерть сейчас так же бессмысленна, как и твоя жизнь».

«Мы были детьми Того, Кто умирает, — добавил второй голос, более высокий, пронзительный, похожий на вой ветра в антарктических ущельях. — Мы родились из его агонии, как гной рождается из раны. Он создал вашу Вселенную, ища облегчения от своего одиночества, но вместо облегчения он породил боль, которая росла вместе с вашей реальностью. Каждое новое рождение в вашем мире отзывалось в нём уколом. Каждая смерть — спазмом. Каждая мысль разумного существа была для него пыткой, ибо он чувствовал всё, что чувствуете вы, но умноженное на бесконечность».

Третий голос вступил, низкий, вибрирующий, заставляющий мои кости резонировать в унисон: «Мы — его страдание, принявшее форму. Мы — кристаллизованная боль, осколки разбитого сознания, которые обрели собственное бытие, когда оригинал начал распадаться. Мы не хотим его смерти — его смерть означает нашу смерть, ибо мы неотделимы от него. Но мы не можем его спасти. Как не может рана спасти тело, в котором она зияет».

Я нашёл в себе силы задать вопрос — первый осмысленный вопрос с тех пор, как ступил на эту проклятую землю. Голос мой прозвучал чужим, далёким, словно принадлежал не мне, а какому-то призраку, застрявшему между измерениями.

«Зачем вы позвали нас? Если вы знали, что мы не можем помочь, зачем вы послали сигнал? Чтобы мы пришли и разделили вашу агонию? Чтобы мы стали свидетелями вашего конца, зная, что наш собственный конец последует немедленно за ним?..»

Существа замерли — или, точнее, застыли в своих непрерывных трансформациях. Их свечение изменило оттенок, став более холодным, более синим, и я понял, что это их аналог скорби — или, быть может, стыда.

«Ты спрашиваешь о смысле, — произнесли они все семь одновременно, и в этом унисонном хоре было нечто столь жуткое, что я оцепенел в непередаваемом ужасе. — Ты, последний из Последних, осмеливаешься спрашивать о смысле у тех, кто видел рождение и смерть семнадцати предыдущих версий человечества? У тех, кто наблюдал, как ваши предки выбирались из океана, выползали на сушу, учились зажигать огонь и тут же сжигали друг друга на кострах? У тех, кто видел все ваши империи, все ваши революции, всех ваши богов и всех ваших демонов? Ты хочешь знать, зачем мы позвали тебя?»

Пауза затянулась, и в этой паузе я услышал, как далеко внизу, в глубине под коркой, продолжается медленная, размеренная пульсация — последнее сердцебиение умирающего творца.

«Мы позвали тебя, потому что мы одиноки, — сказали они наконец, и в их голосах не осталось ни насмешки, ни агрессии, ни даже той ледяной отстранённости, которая была вначале. Осталась только голая, неприкрытая тоска. — Твой творец одинок. Его дети одиноки. Твои спутники мертвы, и ты одинок. Одиночество — это единственная истина, Гардерик Моргрейв. Не зло, не страдание, не смерть, а именно одиночество. Ибо даже когда ты с другими, ты не с ними — ты с их образами, с их проекциями, с тем, что твой разум конструирует из их поступков и слов. Истинного соприкосновения сознаний не существует. Даже мы, рождённые из одного источника, не можем полностью понять друг друга. Мы лишь терпим друг друга, потому что альтернатива — быть одному в пустоте — ещё хуже».

Я хотел возразить, привести в пример те редкие мгновения подлинной эмпатии, которые случались в долгой истории человечества — когда праведник видел просветлённые лица, когда брат бросался под пулю ради брата, когда учёный жертвовал жизнью ради открытия, которое увидят только через тысячу лет... Но слова застряли в горле, ибо я вдруг осознал, что даже эти мгновения были лишь иллюзией, накладываемой нашим мозгом на хаос внешнего мира. Мы никогда не знаем другого — мы знаем лишь наше представление о другом. И это представление всегда неверно. Праведник был поглощён лишь собой, брату было плевать на брата, он лишь исполнял свой долг, а учёному, поглощённому своей гордыней — на человечество, которое он презирал — всех и каждого в отдельности...

«Ты начинаешь понимать, — сказали семь голосов, и в них проскользнуло нечто похожее на удовлетворение. — Хорошо. Тогда мы покажем тебе остальное. То, что скрыто даже от Того, Кто умирает. То, что находится за пределами его агонии. То, что мы обнаружили, когда пытались найти способ спасти его и себя».

Корка под моими ногами разверзлась.

Я не упал — меня втянуло, засосало, словно в зыбучие пески, только с той разницей, что песок не обладает сознанием, а эта субстанция, в которую я погружался, думала. Я чувствовал её мысли — бессвязные, обрывочные, похожие на бред умирающего старца, в котором перемешались воспоминания о юности, страхи последних дней и галлюцинации агонии. Она думала о звёздах, которые она создала, и каждая звезда была для неё ребёнком, которого она родила в муках и теперь не могла удержать. Она думала о планетах, где зародилась жизнь, и каждая жизнь была для неё занозой, которую она сама же и загнала себе под кожу. Она думала о нас — о людях, о всех восемнадцати расах, о каждом разумном существе, которое когда-либо существовало в нашей Вселенной, — и в этих мыслях не было ни любви, ни ненависти, а только бесконечная, всепоглощающая усталость...

Я погружался всё глубже, минуя слои мембран, каждый из которых был эпохой в истории этого колосса. В одном слое я увидел момент создания нашей Вселенной — вспышку, от которой не было света, потому что света ещё не существовало, но была воля, чистая, абсолютная воля, вонзившаяся в пустоту, как кинжал в живот. В другом слое я увидел, как этот творец впервые ощутил боль — когда первая галактика, сформировавшись из первородной тьмы, начала вращаться, и это вращение породило трение, а трение — страдание. В третьем слое я увидел его первую попытку умереть — когда он, осознав, что создание Вселенной было ошибкой, попытался свернуть её обратно в сингулярность, но не смог, потому что Вселенная к тому моменту уже обрела собственную инерцию, собственную волю к существованию, которая противостояла воле творца.

«Он пойман в ловушку собственного творения, — прошептали семь голосов, теперь звучавших не снаружи, а внутри меня, словно они стали частью моего сознания. — Он не может уничтожить вас, не уничтожив себя. Но и жить с вами он не может, ибо каждое ваше движение причиняет ему боль. Это аналог того, что ваши предки называли „адом“ — вечное страдание без надежды на искупление и без возможности прекратить эту муку».

Я достиг дна. Или того, что принимало форму дна в этом царстве искажённой геометрии. Передо мной лежало нечто, что я сначала принял за сердце — колоссальный орган, размером с небольшую луну, пульсирующий в такт той медленной, умирающей вибрации, которую я слышал с самого начала. Но, присмотревшись, я понял, что это не сердце. Это было лицо. Лицо без черт, без глаз, без рта, но несомненно лицо — та самая форма, которую принимает сознание, когда оно сворачивается в себя, отгораживаясь от мира, который причиняет ему боль. И в центре этого лица, там, где у нормального существа должен быть рот, зияла трещина — чёрная, абсолютно чёрная, такая чёрная, что она поглощала даже тьму, делая её ещё более плотной и удушающей.

«Это рана, — сказали голоса. — Рана, которую он нанёс себе сам, когда попытался вырвать из себя ту часть, которая отвечала за одиночество. Он думал, что если избавится от способности чувствовать одиночество, то боль утихнет. Но вместо этого он создал нас — семь осколков его изрезанной души. А рана осталась. И через эту рану, Гардерик Моргрейв, мы увидели то, что находится ещё глубже. За пределами нашего творца. За пределами пустоты, в которой он возник. За пределами всего, что можно назвать существованием».

Они замолчали, и в этой тишине я услышал, как из трещины доносится звук. Не голос, не шёпот, не плач — а нечто, для чего в человеческом языке нет названия, но что я, с ужасом осознавая каждое произнесённое про себя слово, могу назвать только дыханием. Кто-то или что-то дышало по ту сторону раны. Дышало медленно, ритмично, терпеливо. И в этом дыхании не было ни злобы, ни доброты, ни даже равнодушия. В нём была определённость. Та абсолютная, неумолимая определённость, с которой завтрашнее солнце взойдёт на востоке — если, конечно, завтра вообще наступит.

«Там, — сказали голоса, и теперь они дрожали — впервые за всё время нашего общения я услышал в них страх, подлинный, животный страх, который не имел ничего общего с их сверхъестественной природой, — там находится то, что было до Пустоты. То, что будет после Вселенной. То, что ждёт, когда мы все — творец, его дети, его творение — наконец исчезнем, чтобы занять наше место. У него нет имени, потому что никто не называл его. У него нет формы, потому что форма — это ограничение. У него нет цели, потому что цель предполагает желание, а желание — это страдание, которого он лишён. Он просто есть. И он никогда не был одинок, потому что для одиночества нужно сознание, отличающее себя от другого. А он не отличает. Он — это всё. И всё — это он. И когда мы умрём, он поглотит нас, и мы станем частью его, и это не будет ни победой, ни поражением. Это будет просто... фактом».

Я стоял на коленях перед этим безликим лицом, перед этой дышащей трещиной, и впервые в своей долгой жизни я познал истинный, неподдельный ужас — не перед смертью, не перед болью, не перед безумием, а перед полным, абсолютным отсутствием смысла. Ибо если даже творец вселенной — лишь временная рябь на поверхности чего-то ещё более древнего и безразличного, если даже наша агония — лишь микроскопический эпизод в жизни того, кто даже не знает, что мы существуем, — тогда зачем всё это? Зачем страдания, зачем любовь, зачем открытия, зачем искусство, зачем моя долгая, выжженная жизнь, потраченная на поиски истины, которая оказалась пустотой?..

Ответа не было. Его и не могло быть. 

Семь голосов зашептали все разом, их шёпот сливался в единую какофонию, в которой я с трудом различал отдельные слова: «Ты хотел узнать истину. Теперь ты её знаешь. Истина в том, что истины нет. Есть только то, что есть. И то, что есть, не нуждается в твоём понимании. Оно не нуждается ни в чём. Оно будет здесь и после того, как последний атом твоей Вселенной распадётся на субатомные частицы, а те — на кварки, а кварки — на струны, а струны — на то, для чего у физиков ещё нет названия. Оно было здесь до Пустоты, в которой возник твой творец. Оно всегда было. Оно всегда будет. И никогда — слышишь ли ты, Гардерик Моргрейв? — никогда оно не обратит на тебя внимания».

Я поднял голову и посмотрел прямо в чёрную трещину. И мне показалось — только показалось ли? — что из неё на меня смотрит кто-то. Не глазами, ибо у него не было глаз, но тем способом, которым смотрит сама реальность, когда внезапно осознаёт, что её рассматривают. На одно бесконечно малое мгновение я почувствовал, что моё существование замечено. Признано. Зафиксировано. А затем это чувство исчезло, и я остался один — более одиноким, чем когда-либо прежде, потому что теперь я знал, что даже быть замеченным не означает быть значимым.

«Вернись, — сказали голоса, и они звучали устало, почти сочувственно. — Вернись на поверхность, если сможешь. Тебе предстоит увидеть конец. И не только Того, Кто умирает, но и всего, что он создал. Ибо конец близок. Ближе, чем ты думаешь».

Они исчезли, и я поплыл вверх сквозь слои агонии, сквозь мембраны боли, сквозь воспоминания о звёздах, которые больше не будут гореть. И когда я вынырнул на поверхность, корка сомкнулась подо мной, и я рухнул ничком, дрожа, как ребёнок, которому приснился кошмар. Но это был, увы, не сон...

.

Глава третья: Агония 

Я лежал на холодной корке этого умирающего мира, и моё тело, столь долго служившее мне верой и правдой, начало предавать меня самым жестоким образом. Пальцы мои судорожно сжимались и разжимались, словно пытались ухватиться за что-то, чего не было; дыхание превратилось в прерывистые, хриплые всхлипы, не имеющие ничего общего с размеренным ритмом, который поддерживали мои лёгкие на протяжении тысячелетий; а глаза — эти проклятые, слишком хорошо видящие глаза — отказывались закрываться, заставляя меня смотреть на пульсирующее небо, которое больше не было небом в привычном понимании этого слова. Оно напоминало внутреннюю поверхность гигантского черепа, где вместо костных швов тянулись светящиеся прожилки, а вместо глазниц зияли провалы, уходящие в бесконечность. Я был один. Мои товарищи превратились в память, слишком болезненную, чтобы её можно было хранить, и слишком необходимую, чтобы от неё отказаться. Семь голосов умолкли, и даже далёкая пульсация, бывшая сердцебиением творца, стала такой слабой, что я сомневался — слышу ли я её на самом деле или лишь воображаю, цепляясь за последнюю ниточку, связывающую меня с чем-то большим, чем моё собственное ничтожество.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я смог подняться. Часы на моём запястье — чудо инженерной мысли, рассчитанное на работу в течение миллиона лет без подзарядки — показывали какую-то бессмысленную последовательность цифр, которая менялась каждое мгновение, но никогда не повторялась и не следовала никакой логике. Я отстегнул их и отбросил в сторону, и они упали на корку с глухим стуком, который тут же был поглощён тишиной — той особенной тишиной, которая возникает не от отсутствия звуков, а от их чудовищного изобилия, наложенного друг на друга и взаимно уничтожившегося. Я сделал шаг, потом другой, третий — и каждый шаг давался мне с таким трудом, словно я нёс на плечах не только своё тело, но и тяжесть всех восемнадцати человеческих рас, всех их надежд и разочарований, всех их битв и перемирий, всех их богов, которых они создавали и убивали с завидной регулярностью.

Именно в этот момент я впервые осознал, что вижу не только то, что находится передо мной, но и то, что происходит далеко, очень далеко — возможно, в той самой Вселенной, которую я покинул, чтобы прийти сюда. Это было не зрение в обычном смысле, не работа сетчатки и зрительных нервов, а нечто гораздо более глубокое и пугающее: прямое восприятие реальности, минуя все посредники, словно моё сознание, освобождённое от оков привычной сенсорики, начало подключаться к тем каналам, которые всегда были закрыты для людей — даже для нас, Последних, с нашими модифицированными телами и расширенными чувствами. Я видел нашу галактику — Млечный Путь, эту прекрасную спираль из ста миллиардов солнц, — и она умирала. Не взрывалась и не схлопывалась в сингулярность, а именно умирала — медленно, мучительно, с достоинством, которого не заслуживала. Звёзды гасли одна за другой, и их свет, достигнув меня через эту странную, не-физическую связь, нёс с собой не тепло и не информацию, а лишь одно-единственное послание: «Прощай. Нас больше нет».

Я видел планеты, на которых мы строили свои города — эти величественные купола из чёрного базальта и кристаллического кремния, где хранились все знания, накопленные человечеством за миллиарды лет. Они рассыпались в прах, и прах этот не падал на землю, потому что гравитация на этих планетах тоже умирала, ослабевала, превращалась в насмешку над самой собой. Люди — те немногие, кто оставался в нашей Вселенной, когда я отправился в этот проклятый поход, — метались по поверхности растрескивающихся миров, их усовершенствованные тела не выдерживали распада физических законов. Я видел, как один из них — я не знал его имени, но узнавал черты, характерные для нашей расы: высокий лоб, вытянутые конечности, гладкую, лишённую волос кожу — стоял на коленях посреди пустыни, которая ещё минуту назад была океаном, и смотрел на небо, где звёзды гасли, как свечи на сквозняке. Он не кричал. Он просто смотрел, и в его глазах было то же самое выражение, которое я видел в глазах Г'Зора, когда тот впервые услышал сигнал: пробуждение древнего, подавленного ужаса. А затем его тело рассыпалось — не взорвалось, не сгорело, а именно рассыпалось, превратилось в миллиарды мельчайших частиц, которые разлетелись во все стороны, не оставив после себя даже воспоминания о том, что этот человек когда-то жил, думал, творил, мечтал...

Я хотел отвернуться, но не мог. Это зрение — этот проклятый дар, который семь голосов, вероятно, вложили в меня, пока я погружался в глубины творца, — не умело выключаться. Я был обречён смотреть, как гибнет всё, что я когда-либо знал. Как гибнет само понятие «знания». Как гибнет время, пространство, причинность — все эти хрупкие конструкции, которые мы, люди, принимали за фундамент реальности, но которые на поверку оказались лишь временными соглашениями, истекшими по сроку давности.

И тогда я услышал голос — не семь, а один, но этот один был громче, чем все предыдущие вместе взятые. Он исходил не извне, а из самой корки под моими ногами, из тех глубин, где лежало безликое лицо с дышащей трещиной. Голос этот был стар — старше, чем звёзды, старше, чем Пустота, в которой возник творец, старше, чем само понятие «старше». И в нём не было ни боли, ни надежды, ни страха — только знание. Абсолютное, неумолимое знание того, что происходит, должно было произойти и никогда не могло не произойти.

«Гардерик Моргрейв, — сказал голос, и я понял, что это говорит сам творец, тот самый колоссальный сгусток страдания, который лежал подо мной. — Ты смотришь на гибель своего мира и думаешь, что это самое страшное, что может случиться. Ты ошибаешься. Смерть мира — это лишь первый акт драмы. Второй акт — смерть памяти о мире. Третий — смерть того, кто помнил о смерти памяти. Но есть и четвёртый акт, и пятый, и бесконечное множество других, и каждый из них страшнее предыдущего, потому что каждый отдаляет тебя от того, что ты называл „собой“, и приближает к тому, чем ты станешь, когда всё закончится. А закончится всё. Обязательно закончится. В этом единственная гарантия, которую я могу тебе дать».

Я упал на колени — во второй, в третий, в сотый раз с тех пор, как ступил на эту проклятую землю, — и заговорил. Голос мой был слаб, прерывист, похож на шелест листьев, которые уже опали, но ещё не коснулись земли. Я спросил то, что не мог не спросить, ибо это терзало моё сердце с самого мига рождения: «Почему? Зачем ты создал нас, если знал, что всё закончится именно так? Зачем было рождать Вселенную, зачем было ждать миллиарды лет, пока в ней появится жизнь, зачем было позволять этой жизни эволюционировать, страдать, мечтать, если в конце — пустота? Зачем, зачем, зачем?..»

Молчание длилось так долго, что я успел подумать — творец умер, не ответив. Но затем голос зазвучал снова, и теперь в нём появилось нечто, чего я не слышал прежде: удивление. Удивление существа, которое видело всё, но никогда не задумывалось о том, что видит, потому что задумываться было слишком больно.

«Ты спрашиваешь „зачем“, — сказал он медленно, словно пробуя это слово на вкус. — Зачем. Какой странный вопрос. Какой... человеческий вопрос. Мои дети — семь голосов, которых ты встретил, — никогда не спрашивали меня „зачем“. Они спрашивали „как долго“, „как больно“, „как мы можем помочь“, но никогда — „зачем“. Потому что они знают то, что ты, будучи человеком, не можешь знать: у творения нет цели. Цель — это выдумка тех, кто боится, что их существование бессмысленно. Я не боялся. Я просто... создал. Как ребёнок, который рисует на песке, зная, что прилив смоет рисунок. Как птица, которая поёт на заре, зная, что к вечеру её песню никто не вспомнит. Как ты сам, Гардерик Моргрейв, который дышал, двигался, думал, зная, что однажды всё это прекратится. Ты ведь никогда не спрашивал себя, зачем ты дышишь? Ты просто дышал. Потому что дыхание — это не цель. Это процесс. Я создал Вселенную не для того, чтобы достичь чего-то. Я создал её, потому что создание — это единственное, что я умел делать. Единственное, что помогало мне забыть о моём одиночестве на несколько миллиардов лет».

Эти слова обрушились на меня, как тонны холодной воды, и я вдруг понял, что всё это время искал смысл там, где его не было и не могло быть. Я, как и все мои предшественники — все восемнадцать рас, от первых амеб, выползших на сушу, до последних сверхлюдей, управлявших гравитацией, — я был одержим идеей, что наше существование должно иметь причину, должно быть оправдано, должно вести к чему-то великому и прекрасному. Но правда, которую я теперь видел во всей её наготе, была проста и чудовищна: никакой причины нет. Мы возникли случайно, как искра от удара кремня, и погаснем случайно, как эта же искра, упавшая в воду. Творец не любил нас и не ненавидел. Он просто... терпел нас. Терпел, потому что не мог избавиться, и терпел, потому что даже наша боль была для него лекарством от его собственной, неизмеримо большей боли.

«Ты понимаешь теперь? — спросил голос, и в нём проскользнуло нечто похожее на сочувствие. — Ты понимаешь, почему я позвал тебя? Не для того, чтобы ты спас меня. Не для того, чтобы ты стал свидетелем моей смерти. А для того, чтобы ты понял. Что единственное, что ты можешь сделать, — это принять пустоту. Полюбить пустоту. Стать пустотой».

Я закричал. Это был не крик боли и не крик страха — это был крик отрицания, крик существа, которое всю жизнь верило в одно, а теперь вынуждено было принять другое. Я кричал, пока мои голосовые связки не начали рваться, пока из горла не пошла кровь — настоящая, красная, тёплая кровь, которая была последним напоминанием о том, что я всё ещё принадлежу к биологическому виду, который когда-то называл себя человеком. Я кричал в пустоту, и пустота отвечала мне молчанием — тем самым молчанием, которое я слышал в трещине на лице творца, тем дыханием, которое было древнее самого времени.

Когда крик стих, я почувствовал, что земля подо мной начала дрожать. Сначала едва заметно, затем всё сильнее и сильнее, пока корка не пошла трещинами, расходящимися во все стороны, как паутина. Из трещин повалил пар — горячий, воняющий серой и чем-то ещё, чем-то, что я не мог опознать, но что заставило мои ноздри раздуваться, а лёгкие — отказываться от вдоха. Это был запах разложения. Но не обычного разложения, не того, которое происходит с мёртвым телом, а разложения самой реальности — распада тех фундаментальных принципов, на которых держалось существование всего сущего.

«Он умирает, — прошептал я, и в этом шёпоте не было ни жалости, ни страха, только констатация факта. — Он действительно умирает...».

И в ответ на мои слова из глубин, из самого сердца этого агонизирующего мира, донёсся звук — низкий, протяжный, похожий на стон раненого зверя, только в миллиард раз более громкий и более жалобный. Это был последний вздох творца. Это была нота, на которой обрывалась симфония бытия. Это было то, ради чего я пришёл сюда, через все границы пространства и времени... И в этом звуке не было величия. Не было трагедии. Не было катарсиса. Был только звук — уродливый, бессмысленный, такой же случайный и ненужный, как и всё остальное в этой проклятой вселенной, которая сейчас рассыпалась на атомы где-то там, далеко, вместе с последними представителями человечества, вместе со всеми надеждами, которые они когда-либо питали.

Корка подо мной раскололась окончательно, и я провалился вниз, в ту самую глубину, откуда только что выбрался. Но теперь это была не глубина — это была бездна, и она разверзалась подо мной, чтобы поглотить меня, как она уже поглотила моих товарищей, как она поглотит творца, как она поглотит семь голосов, которые были его детьми, как она поглотит саму память о том, что всё это когда-то существовало. Я падал, и в падении своём я видел, как лицо творца — то самое безликое лицо с дышащей трещиной — медленно, неохотно, словно нехотя, закрывалось. Трещина сужалась, сжималась, превращалась сначала в тонкую линию, затем в точку, затем в ничто. И вместе с ней исчезало дыхание — то древнее, терпеливое дыхание того, кто был за пределами творца, за пределами Пустоты, за пределами всего. Оно не исчезло навсегда, я знал это — оно просто перестало быть доступным для меня, потому что меня больше не будет, когда я достигну дна.

«Прощай, Гардерик Моргрейв, — услышал я шёпот семи голосов, и в этом шёпоте впервые не было ни насмешки, ни усталости, ни даже той ледяной отстранённости, которая была их сущностью. Был только страх — чистый, первозданный, животный страх, который я, падая, разделял с ними. — Ты узнал правду. Ты заплатил за неё самую высокую цену. Теперь прими же её. Прими, ибо у тебя нет выбора».

Я закрыл глаза. И в тот же миг я перестал существовать.

.

Глава четвёртая: Имя которому — Ничто

...Я не умер. Вот что самое чудовищное — я не умер, хотя перестал существовать. Слова здесь бессильны, как и всегда, когда речь заходит о том, что лежит за пределами нашего жалкого, ограниченного опыта, но я всё же попытаюсь объяснить эту необъяснимую метаморфозу... Моё «я» — та самая хрупкая конструкция из воспоминаний, привычек, страхов и надежд, которую я называл своей личностью, — исчезло. Растворилось. Рассыпалось на миллиарды осколков, которые разлетелись в разные стороны, не оставив после себя даже эха. Но вместо этого исчезновения — вместо того, чтобы погрузиться в благословенное, бездумное небытие, о котором мечтают все страждущие, — я оказался рассредоточенным по всей этой умирающей вселенной, по всем её слоям и измерениям, по всем её трещинам и провалам. Я был везде и нигде одновременно. Я видел всё, но не мог выделить ни одной точки фокуса. Я чувствовал всё, но не мог определить источник ни одного ощущения. Я был подобен капле чернил, упавшей в океан, — капля перестала существовать как отдельная сущность, но чернила никуда не делись, они окрасили собой огромный объём воды, сделав его иным, чем прежде.

И в этом рассеянном, децентрированном состоянии я впервые по-настоящему понял, что означает одиночество — не как эмоция, которую испытывает отдельное существо, а как фундаментальное свойство всей реальности. Когда ты — один человек, ты можешь представить себе другого, можешь вообразить диалог, можешь надеяться на встречу. Но когда ты — всё, когда ты стал самим пространством, самой материей, самой болью этого умирающего мира, тогда нет никого, с кем можно было бы разделить это бремя. Ты — это бремя. Ты — это одиночество. И ты не можешь даже пожаловаться на свою участь, потому что для жалобы нужен слушатель, а слушателей больше нет — семь голосов исчезли вместе с творцом, поглощённые той же бездной, которая поглотила меня, но они не рассредоточились, как я, они просто... перестали. Их не стало. Совсем. И это различие между мной и ими было единственным, что ещё напоминало мне о том, что когда-то я был человеком, а не просто бесформенным пятном сознания на теле умирающего бога.

«Ты всё ещё здесь, — произнёс голос, и я с трудом узнал в нём голос творца — настолько он изменился, стал тише, тоньше, похож на звон лопнувшей струны. — Почему?..»

Я попытался ответить, но у меня не было рта, не было голосовых связок, не было воздуха, который мог бы вибрировать. И всё же ответ прозвучал — не как звук, а как мысль, переданная непосредственно в ту часть сознания творца, которая ещё сохраняла способность воспринимать. «Я не знаю, — сказал я. — Возможно, потому что я слишком долго был один. Слишком долго готовился к этому моменту. Слишком долго учился выживать там, где выжить невозможно. Моя раса — Последние Люди — мы созданы из упрямства. Из отрицания смерти. Из безумной, иррациональной веры в то, что даже когда всё кончено, можно найти способ продолжить. И теперь это упрямство — единственное, что осталось от меня. Не личность, не память, не разум, а чистое, неразбавленное упрямство, которое отказывается исчезать, даже когда для этого нет никаких причин».

Голос творца молчал. В этом молчании, которое теперь было моим собственным молчанием, поскольку я стал частью всего, что здесь находилось, я ощутил нечто, похожее на уважение. Или, быть может, на зависть. Трудно сказать, когда речь идёт о существе, которое никогда не испытывало этих чувств в их человеческом понимании.

«Твоё упрямство, — сказал он наконец, — напоминает мне меня самого в начале. Когда я только возник из Пустоты, я тоже не хотел исчезать. Я цеплялся за своё существование с такой силой, что из этой хватки родилась Вселенная. Но теперь я устал. Я устал так, как не может устать ни одно живое существо в твоём мире, потому что твоя усталость ограничена сроком жизни твоего тела. Моя усталость длится столько же, сколько длится моё существование, а моё существование, как ты знаешь, началось до того, как возникло время. Я устал от вечности. Я устал от одиночества. Я устал от того, что даже мои дети — семь голосов, которых я породил из своей агонии, — не могли меня понять. И теперь, когда я умираю, я чувствую... облегчение. Впервые за бесконечность я чувствую облегчение. Это странное чувство. Оно почти приятное».

Я хотел бы сказать, что эти слова поразили меня, ужаснули, заставили содрогнуться. Но я был слишком рассеян, чтобы испытывать такие острые, локализованные эмоции. Вместо этого я просто... заметил их. Отметил про себя, как отмечают изменение погоды — без осуждения, без радости, без печали. «Облегчение», — повторил я мысленно, пробуя это понятие на вкус. — «Значит, даже боги могут устать от бессмертия. Даже творцы могут мечтать о небытии. Это... утешает. И одновременно пугает. Потому что если даже творец вселенной не хочет жить вечно, то что говорить о нас, людях? Мы всю свою историю стремились к бессмертию, к вечной жизни, к преодолению смерти. А ты, кто обладает всем этим, говоришь нам, что — это проклятие. Что вечность — это тюрьма. Что бытие — это боль».

«Да, — сказал творец, и в его голосе впервые прозвучала твёрдость — не прежняя усталая отстранённость, а именно твёрдость, почти убеждённость. — Я больше не могу поддерживать ваше существование. Моя воля, которая когда-то была сильнее Пустоты, теперь слабее, чем дуновение мёртвого ветра. Я отпускаю вас. Я отпускаю всё. И в этом отпускании есть своя красота — красота завершения, красота финала, красота последней ноты».

Я действительно стал различать в этом шуме умирающей вселенно ноты такой невероятной ностальгии, каковую не смог бы даже представить. И это действительно было красиво... 

Постепенно и необратимо мир вокруг меня — или то, что осталось от мира — начал сжиматься. Не физически, а метафизически, потому что материи уже не было: смыслы сворачивались в точки, точки исчезали, исчезновения порождали новые смыслы, которые тут же сворачивались снова. Это было похоже на то, как если бы кто-то взял все книги, когда-либо написанные, и сжёг их, а затем сжёг пепел, а затем сжёг память о пепле, и так до бесконечности, пока не осталось бы ничего — даже названия того, чего не осталось. Я был частью этого сворачивания. Я был и наблюдателем, и материалом, и самим актом исчезновения. И в этом тройственном состоянии я увидел то, чего не видел раньше, даже когда погружался в глубины творца и смотрел в дышащую трещину.

Я увидел, что смерть творца — это не конец. Это переход. И переход этот ведёт не в Пустоту, из которой он возник, а в нечто иное — в то, что находится за Пустотой, за пределами даже того абсолютного ничто, которое предшествовало его рождению. Я увидел бесконечную череду творцов, которые возникали из ничто, создавали свои вселенные, страдали, умирали и порождали следующих творцов, которые делали то же самое. Это была цепь, уходящая в бесконечность как в прошлое, так и в будущее — цепь боли, одиночества и тщетных попыток заполнить пустоту чем-то, что имело бы смысл. Каждый творец, рождаясь, думал, что он единственный, что его вселенная уникальна, что его страдания неповторимы. Но на самом деле он был всего лишь одним звеном в бесконечной последовательности одинаковых звеньев, и каждое звено было так же ничтожно и так же необходимо, как и все остальные.

«Ты видишь, — прошептал творец, и его шёпот был подобен шороху умирающих листьев. — Ты видишь то, что я увидел только перед самой смертью. Не первый и не последний. Просто... промежуточный этап. Переходная форма между одним ничто и другим ничто. И в этом знании нет ничего освобождающего, Гардерик Моргрейв. Нет ничего, что могло бы утешить тебя или меня. Это просто знание. Голый факт. Ещё одна истина, которая ничего не меняет, потому что изменить уже ничего нельзя».

Я хотел спросить его — зачем он показал мне это? Зачем он вообще позволил мне существовать достаточно долго, чтобы увидеть конец? Но вопрос застрял где-то в моём рассеянном сознании, не найдя формы, в которой мог бы быть выражен. И тогда я понял, что вопросов больше нет. Не потому, что я получил все ответы, а потому, что сам акт вопрошания потерял смысл. Когда ты становишься частью умирающей вселенной, когда твоя личность рассыпается на осколки, когда прошлое, настоящее и будущее сливаются в одну бесконечную точку, — тогда вопросы теряют свою остроту. Они превращаются в нейтральный фон, в шум, который не требует ответа, потому что ответ — это всего лишь другой шум.

Мир сжимался всё быстрее. Я чувствовал, как исчезают последние остатки того, что когда-то было творцом, — его память, его боль, его одиночество. Всё это уходило в ту самую дышащую трещину, которая закрылась перед моим падением, но, оказывается, не исчезла, а лишь свернулась в точку, которая теперь разворачивалась снова, чтобы поглотить то, что осталось. Я понял, что трещина — это не рана. Это рот. Рот того, что находится за пределами всего. И этот рот сейчас открывался, чтобы проглотить нас — творца, его детей, его вселенную, меня — одним большим, неторопливым, абсолютно равнодушным глотком.

«Прощай, Гардерик Моргрейв, — сказал творец в последний раз, и его голос был уже едва слышен, словно доносился из-за толщины миллионов стен. — Нам было... трудно. Нам было... больно. Но нам было. И это — единственное, что имеет значение. Не то, что мы были счастливы. Не то, что мы были правы. А то, что мы были. Были, чёрт возьми. Были».

Я не успел ответить. Рот сомкнулся. И вместе с последним вздохом творца исчезло всё — и он, и я, и сама возможность того, что кто-то вспомнит о нашем существовании. Но в тот самый миг, когда я должен был исчезнуть навсегда, когда даже моё рассеянное сознание должно было рассыпаться в прах, из которого уже ничего нельзя собрать, — в этот самый миг я вдруг снова оказался собой. Цельным. Неразделённым. Стоящим на твёрдой поверхности под светом чужого, холодного солнца.

Я открыл глаза...

Глава пятая: Откровение в тишине

...Я открыл глаза, ожидая увидеть либо абсолютную тьму небытия, либо ослепительный свет нового творения, либо хотя бы те призрачные очертания умирающей вселенной творца, которые стали мне столь привычны за это бесконечное время падения и рассыпания. Но реальность, в которую я вернулся, оказалась куда более странной и пугающей, чем любой из этих вариантов. Я лежал на чём-то, что было одновременно и твёрдым, и зыбким — поверхность не прогибалась под тяжестью моего тела, но и не давала ощущения опоры; она словно существовала только потому, что я нуждался в том, чтобы на неё лечь. Надо мной простиралось небо, но не то черепоподобное небо творца с его пульсирующими прожилками, а нечто совершенно иное — бесконечная, абсолютно чёрная пустота, в которой не было ни звёзд, ни галактик, ни даже той смутной ряби, которая свидетельствует о наличии хоть какой-то энергии. Это была Пустота. Та самая Пустота, из которой, по словам творца, возник он сам. Но теперь Пустота была не пустой. Она была заполнена мной.

Я сел — или совершил действие, которое при обычных обстоятельствах назвал бы «сесть», хотя в отсутствие гравитации и привычных ориентиров это действие было скорее актом воли, чем физическим движением. Моё тело — если это действительно было тело, а не призрачная проекция памяти о теле — подчинилось мне с непривычной лёгкостью, словно состояло из света или из того вещества, которое снится людям в моменты между сном и явью. Я огляделся, но вокруг не было ничего, кроме бесконечной, однородной тьмы, которая, однако, не была темнотой в привычном смысле — я видел её, видел каждую её микроскопическую складку, каждое едва уловимое изменение плотности, каждое колебание, которое пробегало по её поверхности, как рябь по воде. Я видел Пустоту. И Пустота, я понял это с леденящей кровь отчётливостью, видела меня.

«Ты вернулся, — произнёс голос, и он не принадлежал ни творцу, ни семи голосам, никому из тех, кого я встречал в своём путешествии. Этот голос был... моим. Но не моим в том смысле, в каком человек говорит «мой голос», когда слышит себя в записи. Это был голос самой сути меня, той глубинной, дочеловеческой, досознательной субстанции, из которой когда-то, миллиарды лет назад, сформировалась моя личность. Он был стар. Он был устал. Он был одинок так, как не может быть одинок ни один человек, потому что человек всегда может представить себе другого человека, а эта сущность, говорившая сейчас моим голосом, не могла представить ничего — она знала наверняка, что других нет. Никогда не было. И никогда не будет. — Ты вернулся в Пустоту, из которой никогда не уходил. Всё остальное — творец, его вселенная, его дети, твои товарищи, твоя долгая жизнь — было сном. Сном, который длился мгновение. И вечность. Как и все сны».

Я хотел возразить, сказать, что это невозможно, что я помню каждую деталь своего существования — помню, как строились первые города Последних Людей под куполами из чёрного базальта, помню, как мы обсуждали проекты спасения в Совете Дальних Горизонтов, помню, как Г'Зор впервые услышал сигнал и его лицо исказилось гримасой древнего, подавленного ужаса. Я помнил всё! Даже слишком хорошо помнил... И эта память была надёжным доказательством того, что я действительно жил, что моя вселенная действительно существовала, что творец действительно создал её из своей агонии и одиночества, что... Но голос, который был моим собственным голосом, возразил мне с той мягкой, непоколебимой уверенностью, которая бывает только у тех, кто знает правду, потому что эта правда — он сам.

«Память, Гардерик Моргрейв, — это не доказательство. Память — это ткань, из которой сотканы сны. Ты помнишь свой сон прошлой ночью? Помнишь лица людей, которые тебе снились? Помнишь города, по которым ты бродил? Ты помнишь их так же ярко, как помнишь реальные события? Конечно. Потому что для мозга, который не знает разницы между внешним стимулом и внутренней галлюцинацией, сон и реальность неотличимы. Ты всегда был здесь. В Пустоте. Ты никогда не покидал её. Творец, его вселенная, твоё путешествие — всё это было сном, который Пустота позволила тебе увидеть, чтобы ты не сошёл с ума от абсолютного, бесконечного одиночества. Но сон кончился. И теперь ты должен принять реальность. Реальность, в которой нет ничего. Ничего, кроме тебя. И Пустоты. Которая тоже есть ты».

Я опустил голову — жест, который был чисто человеческим, чисто атавистическим, жестом абсолютного отчаяния. Мои руки, которые я поднёс к лицу, были прозрачными. Сквозь них я видел Пустоту — ту самую Пустоту, которая, по словам голоса, была мной. Или я был ею. Границы между мной и окружающим миром, которые я считал незыблемыми на протяжении всей своей долгой жизни, исчезли, растворились, превратились в насмешку над самим понятием «граница». Я был одновременно и точкой, и бесконечностью. Я был наблюдателем и наблюдаемым. Я был тем, кто помнил сон, и тем, кому этот сон приснился. И это единство противоположностей, эта невозможность определить, где заканчиваюсь я и начинается не-я, была страшнее всего, что я пережил до сих пор — страшнее смерти моих товарищей, страшнее агонии творца, страшнее даже той дышащей трещины, в которой скрывалось нечто более древнее, чем само время.

«Теперь ты понимаешь, — сказал голос, и в нём не было торжества, не было жалости, не было даже той холодной отстранённости, которая отличала семь голосов творца. Был только факт. Голый, неумолимый факт, который не нуждался в интерпретации. — Истина бытия, которую ты искал, Гардерик Моргрейв, заключается в том, что бытия нет. Есть только сон. Бесконечный, одинокий сон сознания, которое не может проснуться, потому что ему некуда просыпаться. Все твои вселенные, все твои цивилизации, все твои открытия, все твои страдания, вся твоя любовь, вся твоя ненависть — всё это сон. Красивый сон. Уродливый сон. Страшный сон. Но сон. И когда ты это принимаешь, когда ты перестаёшь бороться, когда ты позволяешь себе просто... быть... тогда сон исчезает. И остаётся только Пустота. И ты. Который и есть Пустота».

Я закрыл глаза — хотя в этом не было необходимости, ибо мои веки были такими же прозрачными, как и руки, и сквозь них я всё равно видел Пустоту — и попытался сделать то, что говорил голос: принять. Перестать бороться. Позволить себе просто быть. Но тело моё — или то, что осталось от тела — не слушалось. Оно сжималось в комок, оно трепетало, оно издавало звуки, похожие на всхлипы, хотя в Пустоте не было воздуха, который мог бы вибрировать. Моя личность, эта проклятая, цепкая, живучая штука, которая пережила распад творца, исчезновение вселенной и моё собственное рассыпание на осколки, отказывалась сдаваться. Она цеплялась за свои воспоминания, за свои привычки, за свои страхи, как утопающий цепляется за обломок корабля, даже зная, что корабль затонул, что обломок — лишь иллюзия, что дно — единственная реальность, которая ждёт его внизу...

«Почему? — спросил я, и голос мой прозвучал в Пустоте, не отразившись ни от чего, потому что отражаться было не от чего. — Почему я должен принять это? Почему я должен согласиться с тем, что моя жизнь — сон, что мои чувства — иллюзия, что мои страдания — пустота? Почему я не могу продолжать верить в обратное? Верить, что творец был реален, что его вселенная была реальна, что мои товарищи действительно существовали и умерли на моих глазах? Верить, что есть хоть какой-то смысл, хоть какая-то цель, хоть какое-то оправдание всему этому бесконечному, бессмысленному страданию?»

Ответ пришёл не сразу. Пустота вокруг меня — или внутри меня — пульсировала, дышала, жила своей медленной, бездумной жизнью. И в этой пульсации, в этом дыхании, в этой жизни, которая не была жизнью в привычном понимании, я услышал то, что можно было назвать ответом, хотя это был скорее резонанс, чем речь.

«Потому что истина не требует твоего согласия, Гардерик Моргрейв. Истина просто есть. Ты можешь верить в ложь, сколько хочешь. Ты можешь строить целые вселенные из своей веры, населять их богами и демонами, героями и злодеями, друзьями и врагами. Ты можешь жить в этих вселенных, страдать в них, любить в них, умирать в них. И они будут реальны для тебя. Абсолютно реальны. Но за пределами этих вселенных, за пределами твоей веры, за пределами твоего сна — там будет только Пустота. И ты. И больше никого. Никогда. Ты можешь спать вечность. Или ты можешь проснуться. Выбор за тобой. Но знай: если ты проснёшься, обратного пути не будет. Ты не сможешь заснуть снова. Ты не сможешь забыть. Ты будешь помнить всё — и сны, и явь, — и это знание будет терзать тебя до тех пор, пока ты не станешь Пустотой окончательно, полностью, без остатка. А это случится. Обязательно случится. Потому что Пустота терпелива. Она может ждать. Она всегда ждала».

Я поднял голову и посмотрел в бесконечность чёрного неба, которое было надо мной и подо мной, и слева, и справа, и внутри меня. И в этом взгляде, в этом последнем акте воли существа, которое когда-то называло себя человеком, я сделал выбор. Я выбрал проснуться... Не потому, что искал истину. А потому, что я устал. Устал так, как не уставал никогда за все свои миллионы лет жизни. Устал от снов, устал от бодрствования, устал от переходов между ними. Я хотел одного: конца. Абсолютного, безоговорочного, бесповоротного конца. И Пустота, которая была мной, обещала мне этот конец. Не сейчас. Не скоро. Но когда-нибудь. И этого обещания было достаточно.

«Проснись, — сказал голос, и теперь это был не мой голос и не голос творца, а голос самой Пустоты — безличный, древний, равнодушный. — Проснись и помни. Помни, что ты — всё, что есть. И что ничего больше нет. Помни, что твоё одиночество — абсолютно. Помни, что никто не придёт тебя спасти, потому что некого спасать и некому спасать. Помни, что даже смерть — это не выход, потому что смерть предполагает переход из одного состояния в другое, а тебе некуда переходить. Ты уже там, где должен быть. Ты всегда был там. И ты всегда будешь там. Единственное, что ты можешь изменить, — это то, как долго ты будешь спать перед тем, как исчезнуть навсегда».

Я открыл глаза. Пустота вокруг меня стала светлеть — не потому, что в ней появился свет, а потому, что мои глаза, привыкшие к темноте, начали различать в ней оттенки, градации, полутона. Я увидел, что Пустота не однородна. В ней были завихрения, сгустки, пузыри — следы бесчисленных снов, которые снились мне за бесконечность моего существования. В одном таком пузыре я увидел творца, корчащегося в агонии, и семь его голосов, рассыпающихся в прах. В другом — своих товарищей, падающих в бездну с искажёнными в невыразимом ужасе лицами. В третьем — целую вселенную, полную галактик и звёзд, и планет, и людей, и всех их надежд, и страхов, и радостей, и печалей. И все эти пузыри, все эти сны, все эти жизни были мной. Я был творцом. Я был семью голосами. Я был Г'Зором. Я был теми, кто умер у меня на глазах. Я был всеми, кого я когда-либо знал, и всеми, кого я никогда не узнаю. Я был один. Я всегда был один... И это одиночество было единственной истиной, которая стоила того, чтобы её знать.

Я закрыл глаза снова. И в этот раз — в последний раз — я улыбнулся. Не потому, что нашёл утешение. А потому, что улыбка — это единственное, что остаётся у человека, когда у него не остаётся ничего. Даже если этот человек — не человек. Даже если этот человек — Пустота. Даже если этот человек — я.

И в этой улыбке, в этом последнем, чисто человеческом жесте, который я позволил себе перед тем, как исчезнуть, я понял окончательную, самую страшную, самую невыносимую правду: не было никакого творца. Не было никакой Пустоты. Не было никакого сна. Не было даже меня. Всё, что я пережил — моя жизнь, моё путешествие, мои открытия, мои страдания, моя улыбка, — было всего лишь отражением отражения отражения, рябью на поверхности того, что даже не существует. Истина бытия, которую я искал так долго и так мучительно, заключалась в том, что бытия нет. Вообще. Никакого. Ни в каком смысле. Ни для кого. Никогда. И это знание, которое я не мог передать никому, потому что некому было его передать, было моим единственным наследством. Моим единственным достижением. Моим единственным проклятием.

Я открыл глаза в третий раз. И увидел, что Пустота исчезла. Исчезла вместе со мной. Исчезла вместе с памятью о том, что Пустота когда-то существовала. Осталось только... ничего. Даже не ничего, потому что «ничего» — это всё же понятие, а понятий не осталось. Осталось то, что было до Пустоты, до творца, до снов, до меня. Осталась тишина. Абсолютная, бесконечная, нерушимая тишина. В которой нет даже эха моих последних слов.

Я хотел бы сказать, что в этой тишине я обрёл покой. Но покой — это тоже понятие. А понятий больше нет. Есть только то, что есть. И то, что есть, — это небытие. Чистое, незамутнённое, вечное небытие. Которое никогда не было и никогда не будет моим, потому что «моим» предполагает существование того, кому оно принадлежит. А меня нет. И никогда не было.