Поезд

Глава 1. Сон

Он сел в поезд на маленькой, плохо освещенной станции, название которой уже через минуту вылетело у него из головы, растворилось в сырой вечерней мгле, навсегда прилипшей к стеклам вагона. Было поздно, или, вернее, то особое время суток, когда поздний вечер уже неотличим от ранней ночи, а усталость становится не просто физическим состоянием, а единственной формой существования. В вагоне было тепло и душно, пахло застарелой мастикой для пола, дешевым табаком из тамбура и еще чем-то неуловимо железнодорожным – запахом пути, смазки и бесконечных верст.

Он бросил видавший виды потертый портфель на соседнее сиденье и опустился к окну. За стеклом, в черноте, изредка проплывали редкие желтые пятна фонарей, выхватывая из темноты мокрые рельсы и серые очертания пакгаузов. Поезд дернулся, лязгнул, и мерный стук колес начал отсчитывать минуты его жизни, равнодушно и ритмично, как метроном в пустом зале.

Пассажиров было немного. Он машинально окинул взглядом купе, прежде чем позволить векам отяжелеть. Напротив него, у прохода, дремал грузный мужчина в клетчатом пиджаке, его голова мерно покачивалась в такт движению. Рядом с ним, у окна, сидела какая-то фигура, укутанная в темное пальто, разглядеть которую мешал блик тусклого плафона на стекле. Дальше по проходу слышался приглушенный говорок, позвякивание стаканов в подстаканниках, шуршание газет. Обычный, ничем не примечательный вечер в пути.

Он закрыл глаза. Сон навалился на него не постепенно, а почти мгновенно, тяжелой и липкой волной, не приносящей облегчения. То была не та благодатная дремота, что восстанавливает силы, а скорее глубокое забытье, в которое проваливаешься, как в темный колодец. Мысли путались, превращаясь в обрывки образов: лицо, оставшееся на перроне, чей-то неоконченный разговор, холодный дождь, стучащий по зонту, которого у него не было. Все это мельтешило, смешивалось со стуком колес и медленно угасало, пока не осталась лишь одна чернота и вибрация, проходящая сквозь кости.

Сколько времени прошло, он не знал. Могло пройти десять минут, а могло и несколько часов – во сне время теряет свою власть. Пробуждение было резким, как удар под дых. Он открыл глаза и не сразу понял, где находится. В ушах все еще стоял ровный гул, но к нему примешивалось что-то еще. Тишина. Не та тишина, что бывает в движущемся поезде, наполненная множеством едва уловимых звуков, а абсолютная, вакуумная пустота.

Он моргнул, прогоняя остатки сна. Тусклый плафон под потолком горел все так же тускло, но свет его казался каким-то мертвенным, неживым. Он перевел взгляд на сиденье напротив. Оно было пусто. Клетчатый пиджак исчез, фигура в темном пальто растворилась. Он резко повернул голову влево, потом вправо. Проход уходил в полумрак, и в нем не было ни души. Сиденья, обитые вытертым бордовым плюшем, тянулись ровными рядами, аккуратные, безжизненные, словно в музее транспорта. Никаких следов недавнего присутствия людей: ни скомканной газеты, ни забытого стакана, ни упавшего окурка. Вагон был абсолютно пуст.

Первой мыслью было, что он проспал свою станцию. Сердце неприятно кольнуло. Он судорожно посмотрел на свои наручные часы. Стекло было разбито, стрелки застыли на без десяти двенадцать. Чушь. Он точно помнил, что когда садился, было около одиннадцати. Он мог проспеть час, ну два, но не больше. Но даже если он и проехал, куда могли деться все остальные? Они бы вышли на промежуточных станциях, а он, скорее всего, даже не проснулся бы от толчка. Но чтобы вышли все, одновременно, на разных остановках? И почему проводник не разбудил его? Почему не прошел по вагону?

Он поднялся, чувствуя, как затекло тело. Стоя в проходе, он огляделся еще раз. Пустота давила на глаза, казалась неестественной, бутафорской. Он сделал несколько шагов в сторону тамбура, заглянул в соседний отсек. Те же пустые, сиротливо торчащие подголовники кресел. Тишина стояла такая, что у него заложило уши. Даже стук колес, который он слышал сквозь сон, теперь казался приглушенным, словно поезд шел не по рельсам, а по толстому слою ваты.

«Странно, — подумал он вслух, и собственный голос прозвучал глухо и чуждо. — Очень странно...».

Он попытался убедить себя, что всему есть простое объяснение. Может быть, это какой-то особый рейс, и большую часть вагонов отцепили? Но это было глупо. Поезд шел, он чувствовал его движение, вибрацию под ногами. Может быть, он просто спит и видит странный, затянувшийся сон? Он ущипнул себя за руку, боль отозвалась мгновенно и остро. Нет, это была не греза. Явь была слишком осязаемой, слишком плотной, слишком реальной в своей пугающей неправильности.

Он вернулся на свое место и снова сел к окну. Может, стоит просто подождать? Скоро будет остановка, войдут люди, и все станет на свои места. Эта мысль немного успокоила его. Он откинулся на спинку сиденья и попытался снова задремать, но сон не шел. Вместо него пришло беспокойство. Оно зародилось где-то внизу живота, холодным липким комком, и начало медленно расползаться по телу, сковывая мышцы, заставляя сердце биться чаще и громче. Тишина вагона словно обрела вес, навалилась на плечи, вдавила в кресло.

Он прислушался. Ничего. Только гул в ушах. Ни шагов проводника, ни скрипа дверей, ни разговоров, ни даже привычного лязга буферов. Поезд словно плыл в безвоздушном пространстве, не касаясь рельсов. Ему стало зябко. Он поежился, хотя в вагоне было по-прежнему тепло, даже душно. Он снова посмотрел в окно, надеясь увидеть огни станции, огни встречного поезда, хоть что-то, что разорвет эту бесконечную черноту.

За окном была тьма. Но не та ночная тьма, в которой угадываются очертания леса, холмы или далекие огни деревень. Это была абсолютная, непроглядная, маслянистая чернота. Она прилипла к самому стеклу, не оставляя ни миллиметра пространства для взгляда. Создавалось жуткое ощущение, что поезд не движется сквозь ночной пейзаж, а стоит на месте в центре бесконечной пустоты, и тьма снаружи — это не отсутствие света, а некая субстанция, плотная материя, окружающая вагон со всех сторон.

Он попытался разглядеть хочто-то, прильнув к холодному стеклу, загородив ладонями отражение тусклого света в вагоне. Ничего. Ни проблеска, ни тени. Только его собственное искаженное отражение смотрело на него из этой черноты — бледное, с широко раскрытыми глазами, в которых уже начинал зарождаться ужас.

Он резко отшатнулся от окна. Беспокойство, которое он пытался подавить, переросло в острое, щемящее чувство тревоги. Он снова встал и пошел по проходу, теперь уже решительнее, почти бегом, заглядывая в каждое купе, каждый закуток. Вагон был длинным, но пустым. Туалеты были открыты, и в них тоже никого, только кафельный пол и раковина с застывшей каплей воды на кранике. Проводницкой не было — просто запертая дверь, в которую он колотил кулаком до тех пор, пока не заболели костяшки. Никто не ответил.

Он прошел через тамбур в следующий вагон. Тяжелая межвагонная дверь поддалась с протяжным, тоскливым скрипом, и он шагнул в такое же пространство. Точно такие же ряды пустых кресел, тот же тусклый свет, та же мертвая тишина. Он пошел дальше, мимо купе, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. В следующем вагоне — то же самое. Пустота.

Он шел и шел, его шаги гулким эхом отдавались в этом царстве безлюдья. Вагоны сменяли друг друга, одинаковые, как близнецы, словно он ходил по кругу, по замкнутой петле. Он насчитал пять, семь, десять вагонов — и везде одно и то же. Пустые сиденья, тусклый свет, черные провалы окон, за которыми стояла абсолютная, бесконечная ночь.

Где-то на середине пути через одиннадцатый по счету вагон его ноги подкосились, и он рухнул на ближайшее сиденье, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Тишина давила на барабанные перепонки с такой силой, что он слышал, как кровь шумит у него в висках.

— Есть кто-нибудь? — закричал он, и крик его, отраженный десятками стекол и пластиковых кресел, прозвучал жалко и сиротливо, как крик заблудившегося в лесу ребенка. — Эй! Кто-нибудь!

Он подбежал к окну и снова впился взглядом во тьму, пытаясь найти в ней хоть какой-то разрыв, хоть что-то, что могло бы стать точкой опоры для его угасающего рассудка. Но за стеклом не было ничего. Абсолютная, бесконечная, беспросветная чернота...

Глава 2. Тьма

Он не помнил, сколько времени просидел так, вцепившись пальцами в холодный пластик подлокотника, глядя на свое призрачное отражение в черном стекле. Отражение смотрело на него с укором, с немым вопросом, на который у него не было ответа. Мысли в голове ворочались тяжело и медленно, как жернова, перетирающие пустоту. Первый приступ животного ужаса схлынул, оставив после себя выжженную пустыню, в которой эхом отдавался лишь стук колес. Этот стук теперь казался ему не ритмичным перестуком, а мерным дыханием самого поезда, огромного механического зверя, уносящего его в никуда.

Он заставил себя подняться. Ноги дрожали и плохо слушались, словно чужие. Нужно было что-то делать. Нельзя сидеть и ждать, пока эта тишина сожрет его окончательно. Он снова двинулся по проходу, но теперь не бежал, а шел медленно, вглядываясь в каждую мелочь, надеясь найти хоть какой-то след человеческого присутствия, хоть что-то, что нарушило бы стерильную правильность этого пустого мира.

Он заглядывал под сиденья. Там было пусто, только серая, въевшаяся пыль. Он ощупывал кармашки на спинках кресел — в них не было ни рекламных буклетов, ни гигиенических наборов, ничего. Салфетки, которая могла бы обронить пассажир, забытого билета, даже окурка в пепельнице — ничего. Вагон был не просто пуст, он был девственно чист, словно только что вышел из заводского цеха и никогда не видел пассажиров. Эта мысль показалась ему чудовищной. Но тогда как он здесь оказался?

Он подошел к окну в тамбуре. Здесь тьма за стеклом была особенно густой. Он попытался открыть форточку, дернул за резиновую ручку. Ручка не поддалась, словно приросла к раме. Он ударил по стеклу кулаком — глухой, ватный звук, и ни одной трещины. Стекло было не просто прочным, оно казалось монолитным, частью стены, за которой не было ничего. Он прислонился лбом к холодной поверхности и закрыл глаза. Может быть, если открыть глаза, все исчезнет? Может, это просто дурной сон, морок?

Он открыл глаза. Тьма за стеклом смотрела на него в ответ. Она была живой. Он вдруг отчетливо осознал это. Она не была пустой. Она была наполнена чем-то, что не имело формы, цвета или света, но присутствовало там, по ту сторону, совсем рядом. От этого осознания по спине пробежал ледяной озноб. Он отшатнулся от окна, вжался спиной в противоположную стену тамбура, не в силах оторвать взгляда от черного провала. Ему показалось, что там, в глубине этой черноты, зарождается движение. Едва уловимое, почти неразличимое, но неумолимо приближающееся.

— Нет, — прошептал он, и слово это прозвучало как сухой лист, упавший на камень. — Этого не может быть...

Он резко развернулся и почти побежал обратно в вагон, подальше от этого окна. Свет в вагоне, тусклый и желтый, показался ему сейчас спасительным островком. Но, вбежав в него, он остановился как вкопанный. Что-то было не так. Он огляделся, пытаясь уловить перемену. И понял. Свет больше не был ровным. Лампы под потолком слегка мерцали, с едва уловимой пульсацией, от которой начинало рябить в глазах. Тени, отбрасываемые спинками кресел, казались неестественно длинными и острыми, они тянулись к нему из каждого угла, словно пытаясь коснуться.

Он прошел в середину вагона и сел. Сесть было необходимо, потому что ноги больше не держали. Он сидел и смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Руки дрожали мелкой противной дрожью. Он сжал их в кулаки, до боли впившись ногтями в ладони. Боль отрезвляла, возвращала к реальности. Но реальность была хуже любого кошмара.

Он попытался мыслить логически, заставляя свой разум работать, строить гипотезы, искать объяснения. Может быть, произошла катастрофа? Может быть, поезд попал в зону поражения каким-то газом, усыпившим или убившим всех, кроме него? Но тогда почему вагон выглядит так, будто в нем никогда не было людей? Где вещи, чемоданы, пальто? Где тела? Где следы паники или борьбы? Все было стерильно чисто.

Может быть, он сошел с ума? Эта мысль пришла неожиданно и показалась почти спасительной. Если он сумасшедший, то все происходящее — лишь игра его больного воображения, галлюцинация. Но галлюцинации не бывают такими последовательными, такими физически ощутимыми. Он чувствовал холод стекла, жесткость сиденья, запах пыли и металла. Он слышал стук колес, чувствовал вибрацию пола. Слишком реально для безумия.

Он встал и снова пошел, но теперь уже не для того, чтобы искать людей. Он искал хоть какой-то признак времени, хоть какую-то зацепку, которая объяснила бы, где он находится. Он дошел до конца вагона и толкнул дверь в следующий. Те же пустые сиденья, тот же мерцающий свет. Он шел дальше, чувствуя, как с каждым шагом надежда тает, уступая место ледяной, всепоглощающей тоске. Вагоны были бесконечны. Они тянулись один за другим, одинаковые, как копии, как отражения в бесконечном коридоре зеркал. Он миновал, наверное, уже двадцать вагонов, но конца им не было.

В одном из вагонов он заметил нечто, заставившее его сердце пропустить удар. На одном из сидений лежала книга. Обычная книга в мягкой обложке. Он бросился к ней, схватил дрожащими руками. Книга была настоящей, он чувствовал шероховатость бумаги, видел стертые буквы на корешке. Он открыл ее. Страницы были чисты. Абсолютно чистые, белые, без единой буквы. Он перелистал всю книгу от корки до корки — ни одного слова, ни одной цифры, ни одного типографского знака. Только бумага. Он выронил книгу, и она с глухим стуком упала на пол, раскрывшись своими пустыми страницами, как раскрытый в беззвучном крике рот.

Он попятился от нее, споткнулся о чью-то ногу и, обернувшись, увидел, что на соседнем сиденье лежит шляпа. Темная, фетровая, мужская шляпа. Он готов был поклясться, что секунду назад здесь ничего не было. Он протянул руку, коснулся мягкого фетра. Шляпа была влажной, холодной, как будто ее только что сняли с головы человека, стоявшего под осенним дождем. Но человека не было. Он поднес шляпу к глазам, повертел ее. Обычная шляпа, старая, потертая. От нее пахло сыростью и табаком. Знакомый, почти родной запах, от которого к горлу подступил комок. Этот запах был из другого мира, из мира, где были люди, где перроны мокли под дождем, где горели желтые фонари.

Он отбросил шляпу, как что-то жуткое, и она упала на пол рядом с книгой. Два предмета, два призрака, два доказательства того, что здесь кто-то был. Или мог быть. Он смотрел на них и не мог двинуться с места. Они словно ждали чего-то. Ждали, когда он сделает следующий шаг.

Он заставил себя отвести взгляд и посмотреть в окно. Тьма за ним уже не была просто тьмой. В ней появились какие-то сгустки, более темные пятна на абсолютно черном фоне. Они медленно перемещались, проплывали мимо окон, как стаи огромных невидимых рыб. Или как тени. Бесформенные, безмолвные тени, сопровождающие поезд в его бесконечном пути.

Он вскочил и бросился назад, в тамбур, к другой двери, ведущей, как он надеялся, к локомотиву. Если есть машинист, если есть хоть кто-то живой, то он должен быть там. Он промчался через несколько вагонов, спотыкаясь, падая, сдирая кожу с ладоней, но не чувствуя боли. Двери тамбура вели в следующий вагон, потом еще в один, и еще. Пустота, пустота, пустота. Мерцающий свет, длинные тени, черные окна.

Наконец он добрался до головного вагона. Впереди была дверь с табличкой «Служебное помещение. Вход воспрещен». Он навалился на нее плечом, ударил ногой. Дверь даже не скрипнула, она была заперта намертво. Он стал колотить в нее кулаками, кричать, царапать ногтями краску. Тишина была ответом. Он прильнул ухом к холодному металлу и попытался услышать хоть что-то — голоса, дыхание, движение. Ничего. Только ровный, неутомимый гул двигателя, доносящийся откуда-то из-под пола.

Он сполз по двери на пол и замер. Силы оставили его. Он сидел в тамбуре последнего вагона, прижимаясь спиной к запертой двери, и смотрел в окно, выходящее вперед, в бесконечный тоннель ночи. И там, впереди, он увидел то, что окончательно и бесповоротно уничтожило остатки его рассудка. Впереди, насколько хватало глаз, в этой абсолютной, всепоглощающей тьме, горели огни. Огни его поезда. Десятки, сотни желтых, тусклых окон бесконечной вереницей уходили в черноту, повторяя изгибы пути. Он увидел хвост своего состава. И понял, что поезд, в котором он находится, бесконечен. Он состоит из тысяч пустых вагонов, уходящих вперед и назад, в бесконечность, и нет у него ни начала, ни конца, ни машиниста, ни цели...

Глава 3. Пустота

Смех застрял в горле, превратившись в хриплый кашель. Он сидел на холодном полу тамбура, прижимаясь спиной к двери, за которой не было никого, и смотрел на бесконечную вереницу огней впереди. Огни эти были такие же тусклые, желтые, больные, как и те, что горели у него над головой. Они тянулись идеально ровной линией, уходя в черноту и растворяясь в ней, и не было видно ни конца, ни начала этому составу-змею, пожирающему собственный хвост.

Он поднялся на ноги, цепляясь за холодные поручни. Тело двигалось как будто само по себе, отдельно от разума, который уже начал давать трещины. Он побрел обратно, в вагон, но теперь его шаги были лишены всякой цели. Он больше не искал ни людей, ни выхода. Он просто двигался, потому что остановиться было страшнее. Движение создавало иллюзию жизни, иллюзию того, что он еще что-то контролирует.

Он проходил мимо кресел, и ему начало казаться, что они меняются. Нет, они оставались теми же самыми — бордовый плюш, пластиковые подлокотники, тусклый блеск металлических поручней. Но расположение их, промежутки между ними, угол, под которым они стояли, — все это неуловимо смещалось. Он закрывал глаза, делал несколько шагов, открывал — и ряды сидений были уже не такими, как секунду назад. Словно вагон дышал, перестраивал свои внутренности, играл с ним в злую игру.

Он остановился посреди прохода и заставил себя смотреть в одну точку — на спинку кресла перед ним. Он смотрел не отрываясь, считая про себя: раз, два, три, четыре... На счете «двадцать три» он моргнул, и кресло оказалось на полметра ближе, чем было. Он протянул руку и коснулся обивки. Она была теплой. Теплой, как будто на нем только что кто-то сидел. Он отдернул руку, как от раскаленного железа.

— Этого нет, — сказал он вслух, и голос его прозвучал сипло, почти неразборчиво. — Этого не может быть...

Он пошел дальше, стараясь не смотреть по сторонам, глядя только себе под ноги, на грязный линолеум пола, покрытый миллионами царапин и потертостей. Но боковым зрением он все равно видел, как тени шевелятся, как они тянутся к нему из-под кресел, как пульсируют лампы в такт его сердцебиению. Сердце билось где-то в висках, глухими, тяжелыми ударами, заглушающими даже стук колес.

Внезапно он услышал звук. Он замер, боясь дышать. Звук повторился. Это был не стук колес и не гул двигателя. Это был скрежет. Тонкий, высокий, металлический скрежет, похожий на тот, что издает ржавая пружина, когда ее с силой сжимают. Звук доносился откуда-то спереди, из глубины вагона. Он ждал, прислушиваясь, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Скрежет повторился снова, ближе, отчетливее. А потом наступила тишина. Такая глубокая, что он слышал, как скрипят его собственные зубы.

Он сделал шаг вперед, потом еще один. Он шел на то место, откуда, как ему показалось, доносился звук. Вагон был пуст. Абсолютно пуст. Он дошел до его конца, толкнул дверь в следующий. В следующем было так же пусто, но свет здесь горел ярче, без мерцания, ровным, холодным, белым светом. Это было еще страшнее. В этом резком свете каждый предмет казался неестественно четким, вырезанным из реальности, но при этом мертвым, как музейный экспонат.

Он прошел через этот вагон и остановился. На одном из сидений лежал его собственный портфель. Тот самый, старый, потертый, с которым он сел в поезд на той маленькой станции. Он не мог ошибиться — вон царапина на углу, вон оторванная ручка, которую он так и не пришил. Портфель лежал на сиденье у окна, именно там, где он сидел, когда задремал в самом начале своего пути. Но это было невозможно. Он оставил его в другом вагоне, далеко отсюда, в самом начале своего безумного путешествия по бесконечному составу. Или нет? Он вдруг осознал, что потерял всякое чувство направления. Где сейчас начало, где конец? Может быть, он ходил по кругу? Может быть, все эти вагоны — один и тот же вагон, лишь меняющий свою форму?

Он медленно подошел к портфелю, протянул руку и коснулся кожи. Она была холодной, как и все здесь. Он открыл замок, заглянул внутрь. Там лежали его вещи — записная книжка, ручка, сверток с бутербродами, которые он купил на вокзале. Все было на месте. Он достал записную книжку, открыл ее. Страницы были исписаны его собственным почерком, но буквы прыгали, складываясь в слова, которых он не писал. «Ты здесь один», — прочитал он на одной странице. «Никого нет», — на другой. «Выхода нет», — на третьей. Он захлопнул книжку и отбросил ее в сторону. Она упала на пол и раскрылась на чистой странице.

Он выбежал из этого вагона, не разбирая пути, толкая двери, спотыкаясь. Ему нужно было бежать, бежать от этого портфеля, от этих надписей, от самого себя. Он бежал через вагоны, и они мелькали перед ним, как кадры испорченной пленки — то тусклый свет, то яркий, то длинные тени, то полное отсутствие теней, то ряды кресел, то пустота. Он бежал, пока не выбился из сил и не рухнул на пол в очередном тамбуре, хватая ртом воздух.

Перед ним была дверь, ведущая в следующий вагон. Она была приоткрыта. Из щели сочился тот самый тусклый, больной свет. Он поднялся на ноги, чувствуя, как дрожат колени, и толкнул дверь. Вагон, в который он вошел, был другим. Здесь не было кресел. Вообще ничего не было. Пустое пространство, ограниченное стенами с окнами, за которыми стояла привычная уже чернота. Пол был металлическим, покрытым слоем ржавчины. В центре этого пустого зала стояло единственное кресло. Оно стояло спинкой к нему, и в нем кто-то сидел.

Сердце на мгновение остановилось, а потом забилось с утроенной силой. Он не мог двинуться с места, не мог отвести взгляда от этого темного силуэта, застывшего в кресле. Человек. Наконец-то человек. Радость, безумная, всепоглощающая радость захлестнула его, смешиваясь с ужасом. Он сделал шаг, другой, обходя кресло, чтобы увидеть лицо.

В кресле сидел он сам.

Тот, другой, сидел, откинувшись на спинку, с закрытыми глазами, с безвольно опущенными руками. Лицо его было спокойно, даже умиротворенно, как у спящего человека, которому снится хороший сон. Одежда была та же самая, та же небритость на щеках, те же темные круги под глазами. Он смотрел на самого себя и не мог пошевелиться. Двойник спал. Или был мертв.

Он протянул руку, чтобы коснуться его плеча, разбудить, спросить, объяснить... Но в тот момент, когда его пальцы почти коснулись ткани пиджака, двойник открыл глаза. Это были его собственные глаза, но взгляд их был пуст. Абсолютно пуст, как страницы той книги, как окна, за которыми не было ничего. Двойник смотрел на него и не видел. Смотрел сквозь него, сквозь стены вагона, сквозь тьму. Губы его шевельнулись, и он услышал свой собственный голос, произносящий одно-единственное слово:

— Пусто.

Он отшатнулся, закричал, но крик не вышел из горла, застряв там беззвучным спазмом. Двойник медленно поднялся с кресла. Движения его были плавными, неестественными, как у марионетки, которую дергают за нитки. Он сделал шаг навстречу, и этот шаг не был шагом человека. Это было скольжение. Он скользил по ржавому полу, не касаясь его, приближаясь, и пустота в его глазах засасывала, как та чернота за окнами.

Он попятился, споткнулся о порог двери и вывалился в тамбур, больно ударившись спиной. Двойник остановился на пороге пустого вагона и смотрел на него. .

Дверь между ними медленно, со скрежетом, который он слышал раньше, начала закрываться. Двойник не двигался, только смотрел сквозь сужающуюся щель. Когда дверь захлопнулась с тяжелым, глухим стуком, он остался один в тамбуре, прижимаясь спиной к холодной стене.

Он сполз на пол и закрыл лицо руками. Понимание накатило, став невыносимым. Слезы текли по его лицу. Поезд в бесконечной черноте... двойник, который был им самим и не был им...

Никогда не было никаких людей... Не было пассажиров в клетчатых пиджаках, не было фигур в темных пальто, не было говора и звона стаканов. Это был он. Всегда только он. Он сел в этот поезд один, и всю свою жизнь, которая тянулась сейчас сквозь бесконечную ночь, он ехал в нем один. А люди, которых он видел или думал, что видел, были лишь тенями, отражениями его собственного одиночества, миражами, которые развеялись, когда он попытался коснуться их. Поезд был его миром, его тюрьмой, его гробом, навеки запертым в черноте.

Он поднял голову и посмотрел на маленькое окошко в двери тамбура. Там, за мутным стеклом, в пустом вагоне с ржавым полом, стоял он сам и смотрел на него. Двойник ждал. Он понял это. Ждал, когда он сдастся, когда перестанет бороться, когда войдет в этот вагон и сядет в то кресло, чтобы занять свое место в бесконечной веренице отражений.

Он встал. Тело больше не дрожало. Странное спокойствие снизошло на него, спокойствие человека, который наконец перестал искать ответы, потому что понял, что вопросов больше нет. Он толкнул дверь. Она поддалась легко, без скрипа. Он вошел в пустой вагон. Двойник исчез. Кресло стояло пустое, ожидая его. Ржавый пол, черные окна, тусклый свет.

Он подошел к креслу и сел. Сел так же, как сидел тот, другой — откинувшись на спинку, опустив руки. Он закрыл глаза. Стук колес звучал ровно, убаюкивающе. Где-то далеко, за пределами этого вагона, за пределами этой бесконечной ночи, может быть, и существовал другой мир, где светило солнце, где люди выходили на станциях, где жизнь имела смысл и конец. Но это было не здесь. Здесь был только он и поезд.

Он открыл глаза и посмотрел в окно. Тьма за ним уже не казалась враждебной. Она была просто тьмой. Ничем. Пустотой. И он сам был частью этой пустоты. Он смотрел на свое отражение в черном стекле и видел, как губы его шевелятся, произнося слова, которые он не хотел произносить.

— Пусто, — прошептал он.

Где-то в глубине состава, в одном из бесконечных вагонов, на сиденье у окна остался лежать старый потертый портфель. Рядом с ним на полу валялась книга с чистыми страницами и влажная фетровая шляпа. Поезд все так же мчался сквозь ночь, и не было ему ни конца, ни края, ни станций, ни рассвета...