Зов Бездны

Силлуан начал восхождение. Ступени Башни были сделаны из чистого света, который обжигал ноги. Но он не чувствовал боли. Он чувствовал лишь нарастающее напряжение, вибрацию, которая грозила разорвать его на атомы. Чем выше он поднимался, тем яснее становилось его видение. Он видел вселенные, рождающиеся и умирающие, как искры костра. Он видел бесконечную борьбу между Кристалменом и Суртуром, между формой и содержанием, между иллюзией и реальностью.

Он понял, что Кристалмен не умер. Гангнет был лишь одной из его масок. Кристалмен вечен, как вечна жажда материи к существованию. И Суртур вечен, как вечна жажда духа к свободе. Эта война не имеет конца. Она — двигатель бытия. И каждый, кто рождается в этот мир, становится солдатом в этой войне, осознанно или нет.

На вершине Башни не было ничего. Только окно, распахнутое в абсолютную тьму. Но эта тьма была не отсутствием света, а Светом иной природы, настолько интенсивным, что он воспринимался как мрак. Силлуан подошел к окну. Он знал, что должен сделать. Он должен шагнуть туда, в эту тьму, чтобы окончательно разорвать круг перерождений, чтобы стать частью Муспелла, стать чистой волей, свободной от оков бытия.

Он оглянулся назад. Внизу, в бездне, снова начинал формироваться мир. Из хаоса возникали новые звезды, новые планеты, новые формы жизни. Кристалмен уже начал свою работу заново, создавая новую ловушку для душ. Силлуан почувствовал укол жалости к тем, кто будет пойман в эту сеть, но тут же подавил его. Жалость — это слабость. Он сделал свой выбор.

Он шагнул в окно. Тьма поглотила его мгновенно. Не было ни падения, ни полета. Было лишь мгновенное расширение, взрыв, в котором исчезло все, что он знал о себе. Силлуан перестал существовать. Остался только Найтспор. Ибо Силлуан был лишь сном Найтспора, его аватаром, отправленным в мир иллюзий, чтобы пробить путь к пробуждению. Теперь спящий проснулся.

Найтспор открыл глаза. Он снова был в обсерватории Старкнесс, в Шотландии. Но это была не та обсерватория, которую они покинули. Это была Башня Муспелла, спроецированная на земной план. Крэг стоял рядом, его лицо было искажено гримасой боли, но в глазах горел торжествующий огонь.

— Работа сделана, — сказал Крэг. — Путь открыт. Но война продолжается.

Найтспор посмотрел в окно башни. Там, в ночном небе, горел Арктур. Но теперь он видел не звезду. Он видел дыру в ткани мироздания, сквозь которую изливался Муспелл-свет. И он знал, что его миссия только начинается. Он должен вернуться в мир, чтобы нести этот свет, чтобы будить спящих, чтобы разрушать иллюзии Кристалмена везде, где они возникают. Он был воином вечности, и его битва будет длиться до тех пор, пока последняя искра духа не будет освобождена из темницы материи.

*   *   *

Найтспор стоял у окна башни Старкнесс, но то, что он видел перед собой, не имело ничего общего с туманными пейзажами Шотландии. Стены башни, казалось, истончились, превратившись в мембрану, отделяющую иллюзию от реальности. Он находился в сердцевине бытия, в точке абсолютного наблюдения, откуда открывалась панорама метафизической механики вселенной. Холод, который он ощущал, был не физическим — это был холод вечности, ледяное дыхание Муспелла, обдувающее обнаженный дух. Силлуан, тот наивный гигант, ведомый страстями и заблуждениями, исчез окончательно. Он был лишь скафандром, временной оболочкой, необходимой для того, чтобы искра Суртура могла пройти сквозь плотные слои лживого мира Торманса и вернуться сюда, к источнику, закаленной и осознавшей себя. Теперь остался только Найтспор — чистая воля, лишенная сентиментальности.

Взгляд Найтспора был прикован к зрелищу, разворачивающемуся в бездне за окном. Он видел поток. Это была река ослепительного, голубовато-белого огня, исторгающаяся из недр Муспелла. Этот свет был живым; каждая его частица обладала сознанием, радостью и свободой. Это была "Муспелл-материя", субстанция подлинного существования, не знающая распада и смерти. Она текла свободно и мощно, стремясь заполнить собой все пространство, утверждая жизнь как бесконечное, неразбавленное горение. Но этот поток не достигал своей цели.

На его пути стояла Тень.

Это было нечто гигантское, аморфное и в то же время обладающее чудовищной плотностью. Найтспор с ужасом и отвращением узнал в этой Тени сущность, которую на Тормансе называли Шапингом или Кристалменом. Здесь, в свете истины, Кристалмен не выглядел величественным творцом. Он был паразитом, космической опухолью, разросшейся поперек потока жизни. Тень перехватывала лучи Муспелла, поглощала их, и внутри ее темного чрева происходила чудовищная трансформация.

Найтспор видел процесс "творения" во всех его омерзительных деталях. Кристалмен захватывал свободные частицы духа и заключал их в тюрьму. Он облекал их в оболочку из мертвой материи, создавая формы. То, что люди и существа Торманса называли "жизнью", было на самом деле медленным удушением духа. Красота природы, сладость любви, экстаз искусства — все это были лишь разные виды анестезии, призванные скрыть факт тюремного заключения. Кристалмен дробил единый поток на миллиарды изолированных "я", заставляя их бороться друг с другом, страдать и умирать, чтобы питать своей агонией его собственное существование.

— Смотри внимательно, — раздался голос Крэга. Он стоял рядом, но теперь Найтспор видел и его истинный облик. Крэг не был просто проводником. Он был Суртуром, тем аспектом Муспелла, который проникает в мир Тени, чтобы разрушать его изнутри. Он был болью. Болью, которая не дает уснуть. Болью, которая напоминает узнику о свободе.

— Я вижу, — ответил Найтспор. Его голос был лишен эмоций, он звучал как звон стали. — Я вижу Великое Преступление. Он крадет наш свет и превращает его в грязь. Он называет эту грязь "миром".

Найтспор перевел взгляд на лицо Кристалмена. Оно проступало сквозь туман материи — огромное, занимающее полнеба. И самым страшным в этом лице была улыбка. Это была та самая улыбка, которую он видел на лице призрака в доме Монтегю Фолла, та же улыбка, что играла на губах Гангнета. Выражение бесконечной, приторной доброжелательности, маска всепрощения, за которой скрывалась ненасытная жажда поглощения. Кристалмен улыбался, переваривая души. Он наслаждался каждым мигом их бытия, потому что их бытие было его пищей. "Бог" этого мира был вампиром, сосущим не кровь, а саму возможность истинной жизни.

— Все они поклоняются ему, — продолжил Найтспор, и в его словах прозвучала холодная ярость. — Джойвинд со своей любовью, Каттайс со своим разумом, даже Глимил со своей жаждой — все они молились своему тюремщику. Они называли его Отцом.

— Потому что они слепы, — отозвался Крэг. — Тень умеет очаровывать. Она предлагает уют. Она предлагает смысл. Муспелл не предлагает ничего, кроме свободы. А свобода — это холод и одиночество для тех, кто привык к теплу хлева.

Теперь Найтспор понял смысл своего путешествия. Силлуан должен был пройти через все искушения Торманса — через сентиментальность, через жестокость, через интеллектуальную гордыню, через мистический экстаз — и отвергнуть их все. Он должен был "умереть" для мира Кристалмена, чтобы Найтспор мог родиться. Каждый этап пути был снятием очередного слоя иллюзии. И теперь, стоя на вершине башни, он был абсолютно наг, лишен всяких надежд и страхов, вооруженный лишь знанием.

Но знание — это не финал. Знание — это оружие.

*   *   *

Найтспор отвернулся от окна. Видение было невыносимым, но оно дало ему необходимый заряд ненависти. Не той мелкой, человеческой ненависти, что рождается из обиды, а высокой, метафизической ненависти, которая является обратной стороной любви к истине. Он посмотрел на Крэга.

— Что мы должны делать? — спросил он. — Мы не можем уничтожить его отсюда. Он слишком огромен. Он врос в бытие.

— Мы не можем уничтожить его силой, — согласился Крэг. — Но мы можем лишить его пищи. Мы можем разбудить искры. Каждая душа, которая осознает свою природу и отвергнет сладкую ложь Шапинга, становится дырой в его теле. Каждая искра, возвратившаяся в Муспелл, ослабляет Тень.

Крэг указал на винтовую лестницу, ведущую вниз, во тьму основания башни.

— Мы должны вернуться, — сказал он просто.

Эти слова упали в сознание Найтспора тяжелым камнем. Вернуться. Вернуться в мир плоти, в мир гниения и рождения, в мир, где правит идиотская улыбка Кристалмена. После того, как он вдохнул чистый воздух Муспелла, мысль о возвращении в душную атмосферу Земли вызывала тошноту. Это было похоже на добровольное возвращение в выгребную яму.

— Зачем? — спросил Найтспор, хотя в глубине души уже знал ответ. — Я свободен. Я могу шагнуть в поток и уйти навсегда.

— Ты можешь, — кивнул Крэг. — Ты заслужил это право. Но там, внизу, остались другие. Миллиарды искр, задыхающихся во тьме. Если ты уйдешь, ты спасешь себя, но оставишь их на съедение. Ты станешь подобен тем, кого презирал — искателем личного спасения.

Найтспор вспомнил лица тех, кого встречал на Тормансе. Он вспомнил мучительную смерть Оушенэкса, пустые глаза Спэйда, фанатизм Глимил. Все они были жертвами. Все они были частями его самого, разбросанными по вселенной. Оставить их — значило предать самого себя. Суртур не бежит от битвы. Суртур ищет битвы.

— Война, — произнес Найтспор. — Ты говорил, что война продолжается.

— Она вечна, — подтвердил Крэг. — Пока существует Тень, должен существовать и Свет, который ее выжигает. Мы — солдаты этой войны. Наше оружие — не мечи, а правда. Наша цель — не победа в земном понимании, а пробуждение. Мы должны спуститься в самый низ, в самую гущу лжи, и стать там живыми камертонами, звучащими на частоте Муспелла. Мы будем причинять боль, потому что правда болезненна. Мы будем разрушать иллюзии, и нас будут за это ненавидеть. Но это единственная достойная работа во вселенной.

Найтспор подошел к лестнице. Взгляд его стал жестким и решительным. Жалость к себе исчезла. Брезгливость отступила перед чувством долга. Он ощущал себя не человеком, а инструментом, заточенным до бритвенной остроты. Он был стрелой, нацеленной в сердце Кристалмена.

— Я готов, — сказал он.

*   *   *

Они начали спуск. С каждым витком лестницы свет Муспелла тускнел, уступая место серой мгле материального мира. Воздух становился плотнее, запахи сырости и земли ударили в ноздри. Найтспор чувствовал, как на его плечи снова ложится тяжесть гравитации, как его дух снова втискивается в узкие рамки телесности. Но теперь это тело не было тюрьмой. Это была броня. Это был танк, внутри которого сидел оператор, не забывший о небе.

Когда они достигли подножия башни, дверь была открыта. За ней лежал мир — не фантастический Торманс, а старая, усталая Земля. Холодный предрассветный ветер шевелил вереск на холмах Шотландии. Небо было серым и низким. Вдали мерцали огни какой-то фермы — слабые, жалкие огоньки, символизирующие хрупкость человеческого существования.

Найтспор вышел на порог. Он вдохнул влажный воздух. Он чувствовал биение своего сердца — глухой, ритмичный звук, отсчитывающий секунды до смерти. Но страха не было. Было лишь ясное, холодное понимание задачи. Он посмотрел на Крэга. Тот стоял рядом, опираясь на посох, и на его грубом, изрезанном морщинами лице играла едва заметная, суровая улыбка. Это не была улыбка удовольствия. Это была улыбка товарищества перед боем.

— Ну что, Найтспор, — произнес Крэг, и его голос звучал обыденно, по-земному, но в нем слышался рокот подземного огня. — Пора за работу. День начинается.

— День начинается, — эхом отозвался Найтспор.

Он поднял глаза к небу. Там, среди разрывов облаков, все еще тускло светила звезда. Арктур. Но теперь для него это была не просто звезда. Это был маяк, напоминание о доме, о настоящей родине, которую он покинул, чтобы сражаться здесь, в тылу врага.

Они шагнули в вереск, их фигуры растворились в утреннем тумане. Два одиноких странника, несущих в себе огонь, способный сжечь вселенную. Мир спал, убаюканный сладкими сказками Кристалмена, не подозревая, что внутри него уже поселился вирус пробуждения. История путешествия закончилась, но история войны только начиналась. И в этой войне не будет перемирия, не будет пощады и не будет конца, пока последняя тень не будет развеяна светом Муспелла. Найтспор шел твердо, впечатывая следы в сырую землю, и каждый его шаг был ударом молота по фундаменту великой лжи.