Редкие и уникальные языки России

Глава 1. Редкие и уникальные языки Сибири: изоляты, исчезающие семьи и палеоазиатское наследие

Языковое пространство Сибири с точки зрения исторической лингвистики представляет собой одну из наиболее сложных и интригующих областей исследования. Наряду с языками, принадлежащими к крупным и относительно хорошо изученным семьям — тюркской, тунгусо-маньчжурской, уральской (в её самодийской и финно-угорской ветвях), — здесь сохранились осколки древнейших языковых общностей и языки-изоляты, чьё происхождение и генетические связи до сих пор остаются предметом острых научных дискуссий. В научной традиции за этими языками закрепилось собирательное наименование «палеоазиатские» (Paleoasiatic, или Paleosiberian). Этот термин, введённый в середине XIX века академиком Леопольдом Ивановичем Шренком, не подразумевает генетического единства; напротив, он носит сугубо ареальный и исторический характер, указывая на то, что языки эти предшествовали экспансии более поздних языковых групп и сохранились на периферии огромного сибирского пространства как своего рода лингвистические реликты. Именно эта архаичность и изолированность делает их бесценным материалом для понимания дописьменной истории Северной Азии и древнейших миграционных процессов, связывавших Старый и Новый Свет.

История научного изучения сибирских языков прошла долгий и плодотворный путь от первых фрагментарных записей путешественников и миссионеров до современных междисциплинарных исследований, сочетающих методы сравнительно-исторического языкознания, популяционной генетики и археологии. Первые систематические сведения о языках коренных народов Сибири начали накапливаться в XVIII веке благодаря академическим экспедициям, организованным Российской академией наук. Так, начало изучению енисейских языков было положено Петром Симоном Палласом в конце XVIII века, который использовал как материалы русских купцов и путешественников, так и собственные научные наблюдения. В 1723 году участник первой научной экспедиции в Сибирь Даниэль Готлиб Мессершмидт зафиксировал в своём полевом дневнике образцы кетского счёта, что стало одним из самых ранних документальных свидетельств о языке енисейских остяков. В XIX веке эстафету подхватили выдающиеся финские лингвисты, прежде всего Матиас Александр Кастрен, чьи экспедиции 1840-х годов заложили фундамент научного описания самодийских, енисейских и других языков Сибири. Кастрен не только составил первый енисейско-кетский словарь и доказал изолированность кетского языка, но и выделил в нём два диалекта: кетско-сымский и имбатский. Как отмечал впоследствии Владимир Германович Тан-Богораз, «творческий гений Кастрена сказался наиболее выпукло в изучении той части сибирских племен, которая стоит в стороне от главной массы так называемых урало-алтайских племен и которой со второй половины XIX века этнографы дают какое-то сборное имя палеоазиатов — древне-азиатов».

Фундаментальный вклад в систематизацию знаний о палеоазиатских языках внёс Иннокентий Степанович Вдовин, чей обобщающий труд «История изучения палеоазиатских языков» (1954 год) до сих пор остаётся одним из важнейших источников по истории вопроса. В советский период центрами изучения языков Сибири стали Институт языкознания АН СССР, а также региональные научные центры в Новосибирске, Томске, Якутске и Магадане. Среди выдающихся исследователей XX века, внёсших неоценимый вклад в изучение палеоазиатских языков, следует особо отметить Ерухима Абрамовича Крейновича, чьи работы по юкагирскому и нивхскому языкам заложили основы их научного описания, а также Андрея Петровича Дульзона и Генриха Каспаровича Вернера, посвятивших свою научную деятельность всестороннему изучению кетского языка и енисейской семьи в целом. В постсоветский период к исследованиям активно подключились зарубежные учёные, что привело к появлению новых, порой сенсационных гипотез о дальнем генетическом родстве сибирских языков.

Центральное место среди редких и уникальных языков Сибири по праву занимает кетский язык — единственный ныне живущий представитель енисейской языковой семьи. Все остальные языки этой семьи — югский, коттский, аринский, ассанский и пумпокольский — являются мёртвыми. Согласно данным, приведённым в Большой российской энциклопедии, югский язык, бывший распространённым по Енисею от города Енисейск до села Ворогово, а также в верховьях реки Кеть, лишился последнего компетентного носителя в 1980-х годах. Коттский язык, на котором говорили к юго-востоку от Красноярска, в бассейне реки Бирюса, был зафиксирован в последний раз в середине XIX века, когда экспедиция Кастрена обнаружила его последних носителей на реке Кан. Аринский, ассанский и пумпокольский языки исчезли ещё раньше — в XVIII веке, и известны нам лишь по кратким словарикам, составленным исследователями Сибири того времени. Анализ топонимических данных, в частности многочисленных гидронимов, содержащих элементы енисейского происхождения со значением «река» и «вода» (кетское -ses/-sis, югское -sym/-sim, коттское -šet/-čet, ассанское -ul’, аринское -set/-sat/-kul’, пумпокольское -tet/-tom), позволяет предполагать, что в прошлом енисейские языки были распространены на обширной территории — от бассейна реки Селенга в Северной Монголии до реки Кама на Урале. Этот факт свидетельствует о том, что нынешний крошечный ареал кетского языка является лишь жалким остатком некогда обширного языкового континуума.

Вопрос о внутренней классификации енисейских языков остаётся дискуссионным, однако большинство учёных сходятся во мнении о необходимости выделения двух основных ветвей — северной (кетско-югской) и южной (ассано-коттской). Статус пумпокольского и аринского языков остаётся под вопросом: одни исследователи объединяют их в арино-пумпокольскую ветвь, другие склоняются к тому, чтобы считать их отдельными ветвями енисейских языков. Что касается внешних генетических связей енисейской семьи, то здесь наиболее обсуждаемой в современной науке является дене-енисейская гипотеза. Комплекс морфологических, фонетических и лексических доказательств свидетельствует о глубоком генетическом родстве енисейских языков с языками семьи на-дене, распространёнными в Северной Америке. Ключевым аргументом в пользу данной гипотезы является структурное сходство глагольных систем: в обоих случаях наблюдается преобладание префиксации над суффиксацией, а также ряд специфических морфологических соответствий. Если эта гипотеза верна, то она указывает на существование в глубокой древности единой дене-енисейской общности, часть которой впоследствии мигрировала через Берингию в Новый Свет, а часть осталась в Сибири, где постепенно была ассимилирована более поздними пришельцами. Следует, однако, отметить, что дене-енисейская гипотеза не является общепризнанной и продолжает вызывать оживлённые дискуссии в научном сообществе.

Другим уникальным языком Сибири, традиционно относимым к палеоазиатским, является юкагирский. Некогда юкагирские языки (тундренный и колымский, которые некоторые лингвисты считают самостоятельными языками, а не диалектами) были распространены на огромной территории от реки Лены до Анадыря, однако к настоящему времени число их носителей сократилось до нескольких десятков человек. Юкагирский язык представляет собой классический пример языка-изолята, чьи генетические связи с другими языковыми семьями остаются предметом споров. Наибольшее признание получила урало-юкагирская гипотеза, согласно которой юкагирские языки находятся в отдалённом родстве с уральскими. Эта гипотеза основывается на ряде лексических и морфологических соответствий, однако не является окончательно доказанной. Существует и альтернативная точка зрения, высказанная, в частности, Алексеем Касьяном, согласно которой юкагирская семья представляет собой чистый изолят, а современные юкагиры являются потомками прасамодийцев, перешедших на юкагирский языковой субстрат, сохранив при этом несколько исконных самодийских слов в базовой части словаря. Неоценимый вклад в изучение и сохранение юкагирского языка внёс Гаврил Николаевич Курилов, который фактически создал юкагирскую письменность, написал первый юкагирский букварь (1987 год), первый юкагирско-русский разговорник (1994 год) и первый академический «Юкагирско-русский словарь» (2003 год).

Нивхский язык, распространённый на острове Сахалин и в низовьях реки Амур, также относится к числу языков-изолятов, хотя предпринимались многочисленные попытки установить его родство с другими семьями — алтайской, уральской, чукотско-камчатской и даже с языками индейцев Северной Америки. В современной лингвистике нивхский язык обычно рассматривается как изолят, образующий отдельную амурскую семью. В 1931 году Е.А. Крейновичем был разработан первый нивхский алфавит на латинской основе для амурского диалекта, после чего в Николаевске-на-Амуре стала выходить газета «Нивхская правда». Позднее, в 1937 году, нивхский алфавит, как и алфавиты других народов Крайнего Севера, был переведён на кириллическую основу. Начатое Крейновичем изучение структуры нивхского языка было продолжено В.З. Панфиловым, который в ряде своих работ вышел за рамки чисто филологических проблем и попытался выявить связи между языком и мышлением, впервые специально рассмотрев данную проблему на материале нивхского этноса.

Чукотско-камчатская языковая семья, включающая чукотский, корякский, алюторский, керекский и ительменский языки, представляет собой ещё одну уникальную генетическую общность, традиционно относимую к палеоазиатским. Согласно данным переписи 2010 года, общее число говорящих на этих языках составляет около 6,8 тысяч человек. Чукотско-камчатские языки делятся на две ветви — чукотско-корякскую и ительменскую. Ранее ительменская ветвь включала три языка, из которых до наших дней сохранился лишь западный ительменский, представленный двумя диалектами — северным (седанкинским) и южным (напанским). Генетическая принадлежность ительменского языка вызывает разногласия среди специалистов. Сторонники гипотезы дивергенции, представленные В.Г. Богоразом, В.И. Иохельсоном, П.Я. Скориком, О.А. Мудраком и другими, считают, что ительменский и чукотско-корякские языки восходят к одному праязыку, а их различия объясняются процессом дивергенции под влиянием субстратного языка. Альтернативная точка зрения, выдвинутая А.П. Володиным и А.С. Асиновским, сводится к гипотезе конвергенции, согласно которой ительменский является языком-изолятом, а его сходство с чукотско-корякскими языками представляет собой результат длительных языковых контактов. Ряд особенностей ительменского языка — богатый консонантизм, значительные грамматические отличия от идиомов чукотско-корякской ветви, большой объём лексики, несводимой к прачукотско-камчатской, — действительно могут свидетельствовать в пользу контактного характера сходства. Керекский язык, принадлежавший к чукотско-корякской ветви, ныне считается исчезнувшим: по имеющимся данным, его последние носители ушли из жизни в конце XX — начале XXI века.

Особое место среди палеоазиатских языков занимает айнский язык, который до начала XX века был распространён на Сахалине, Курильских островах и южной оконечности Камчатки. К настоящему времени айнский язык в России полностью утрачен, хотя некоторые потомки айнов, проживающие на Камчатке, по-прежнему называют его своим родным языком, не владея им на протяжении нескольких поколений. Айнский язык традиционно считается изолятом, хотя предпринимались попытки доказать его родство с алтайской, австронезийской и австроазиатской семьями. В отечественной научной традиции айнский язык условно относят к палеоазиатской семье, объединяющей языки лишь территориально, а не по принципу генетического родства.

Наконец, следует упомянуть эскимосско-алеутскую семью, которая на территории России представлена языками азиатских эскимосов (юитов) — чаплинским и науканским. До 1960-х годов язык сиреникских эскимосов считался особым диалектом юитского языка, однако в настоящее время он трактуется как самостоятельный язык, ныне, по-видимому, вымерший. На чаплинском диалекте говорит около 1600 человек (из них на территории Российской Федерации около 500), на науканском — около 100 человек. Эскимосско-алеутские языки являются единственной палеоазиатской семьёй, имеющей достоверно установленные генетические связи за пределами Евразии: они родственны языкам эскимосов и алеутов Северной Америки, что служит ещё одним убедительным доказательством существования древних миграционных маршрутов через Берингию.

Современные лингвистические, археологические и генетические данные позволяют с достаточной долей уверенности утверждать, что палеоазиатские языки представляют собой остатки древнейшего языкового субстрата Северной Азии, сформировавшегося в эпоху, предшествовавшую распространению тюркских, тунгусо-маньчжурских и уральских народов. Примерный возраст этих языковых общностей оценивается в несколько тысячелетий: так, распад праенисейской общности, согласно глоттохронологическим расчётам, мог произойти около 2000–2500 лет назад, а разделение чукотско-камчатской семьи — примерно в ту же эпоху. Что касается более глубоких генетических связей, таких как дене-енисейская или урало-юкагирская, то они, если они действительно существуют, должны восходить к эпохе верхнего палеолита, то есть иметь возраст порядка 10–15 тысяч лет. Дальнейшие междисциплинарные исследования, сочетающие методы сравнительно-исторического языкознания, археологии и популяционной генетики, несомненно, позволят пролить новый свет на древнейшую историю языков Сибири и их носителей.

Глава 2. Редкие и уникальные языки Кавказа: изоляты, малые семьи и вымершие ветви

Кавказский регион с точки зрения лингвистической типологии и генетической классификации представляет собой одну из наиболее сложных и насыщенных языковых зон планеты. На относительно небольшой территории здесь сосуществуют три автохтонные языковые семьи — абхазо-адыгская (западнокавказская), нахско-дагестанская (восточнокавказская) и картвельская (южнокавказская), — а также многочисленные языки, принесённые более поздними волнами миграций: тюркские, индоевропейские (русский, осетинский, армянский) и семитские. При этом само понятие «кавказские языки», как подчёркивается в Большой российской энциклопедии, не является генетическим: гипотеза о родстве всех трёх автохтонных семей, долгое время обозначавшаяся термином «иберийско-кавказские языки», не получила убедительного подтверждения и в современной компаративистике считается отвергнутой. Гораздо более разработанной представляется гипотеза о генетическом единстве абхазо-адыгских и нахско-дагестанских языков, которые в рамках макрокомпаративистики объединяются в северокавказскую семью, в то время как картвельские языки, согласно ностратической теории, обнаруживают родство с индоевропейскими, уральскими, алтайскими и дравидийскими языками. Внутри этих семей сохранилось значительное число редких, малочисленных, а также вымерших языков, многие из которых являются изолятами внутри своих групп или занимают уникальное положение, проливающее свет на древнейшие этапы этноязыковой истории Кавказа.

История научного изучения кавказских языков насчитывает не одно столетие и отличается исключительной интенсивностью. Как отмечает М. Е. Алексеев в своей работе «Кавказоведческие исследования в отделе кавказских языков Института языкознания РАН» (2002 год), начало систематическому исследованию было положено ещё в конце XVIII века, когда Пётр Симон Паллас и Иоганн Антон Гюльденштедт составили многоязычные словари ряда кавказских языков. Именно Гюльденштедту принадлежит первая научная классификация, в которой он выделил черкесскую (абхазо-адыгскую), грузинскую (картвельскую), кистинскую (нахскую) и лезгинскую (дагестанскую) группы. Дальнейшее развитие кавказоведения связано с именами выдающихся учёных XIX века: академика Антона Антоновича Шифнера, барона Петра Карловича Услара, а также немецкого исследователя Адольфа Дирра, заложивших фундамент описательного кавказоведения. Работы Услара, по оценке специалистов, отличаются строгой методикой описательного анализа и богатством языкового материала; его монографии по абхазскому, чеченскому, аварскому, лакскому, даргинскому, лезгинскому и другим языкам до сих пор сохраняют свою научную ценность. В конце XIX века к изучению кавказских языков приступил Николай Яковлевич Марр, который основал серии «Тексты и разыскания по армяно-грузинской филологии» (1900–1919) и «Материалы по яфетическому языкознанию» (1910–1925). Хотя значительная часть его теоретического наследия оказалась обесценена влиянием псевдонаучного «нового учения о языке», его конкретные описания и публикации текстов остаются важным источником. В советский период сформировалась мощная школа кавказоведения, представленная именами И. И. Мещанинова, А. С. Чикобавы, Г. А. Климова, А. А. Бокарёва, Е. А. Крейновича и многих других. Во второй половине XX века на первый план выдвинулись проблемы сравнительно-исторического изучения кавказских языков, что привело к появлению фундаментальных этимологических словарей и реконструкций праязыкового состояния, в том числе выполненных С. А. Старостиным и С. Л. Николаевым.

Среди абхазо-адыгской семьи особое место занимает убыхский язык, исчезнувший в 1992 году со смертью последнего компетентного носителя Тевфика Эсенча в Турции. Убыхский язык, самоназвание которого /tʷaχəbza/, является уникальным явлением даже на фоне экстремального консонантизма западнокавказских языков: по различным подсчётам, его фонетическая система насчитывала от 80 до 84 согласных фонем при наличии всего двух или трёх гласных фонем, что делает его одним из рекордсменов среди всех известных языков мира по соотношению согласных и гласных. Первоначальная зона распространения убыхского языка охватывала Черноморское побережье Кавказа в районе современного Лазаревского района города Сочи. После Кавказской войны (1817–1864) убыхи практически в полном составе переселились в Османскую империю, где их язык продолжал бытовать в нескольких деревнях на северо-западе Турции. Научная фиксация убыхского языка связана прежде всего с именами немецкого кавказоведа Адольфа Дирра, опубликовавшего в 1928 году первое грамматическое описание («Die Sprache der Ubychen»), и французского лингвиста Жоржа Дюмезиля, который в 1930-х годах провёл систематическую запись текстов и грамматики от последних носителей. В отечественной науке значительный вклад в изучение убыхского языка внёс М. А. Кумахов, а в последние десятилетия — В. А. Чирикба, опубликовавший ряд работ по фонологии и лексике убыхского языка.

Нахско-дагестанская семья, насчитывающая, по разным оценкам, от 40 до 60 языков, представляет собой настоящую сокровищницу редких и уникальных языковых явлений. Среди нахской ветви особого внимания заслуживает бацбийский язык (цова-тушинский), носители которого проживают в единственном селе Земо-Алвани в Ахметском районе Грузии. Бацбийский язык уникален тем, что он является единственным нахским языком, сохранившим категорию грамматического рода в полном объёме (восемь именных классов), в то время как в близкородственных чеченском и ингушском языках она редуцировалась до шести классов. Кроме того, бацбийский язык подвергся сильнейшему влиянию грузинского языка, что проявилось в заимствовании фонем, грамматических конструкций и значительного пласта лексики. Число носителей бацбийского языка неуклонно сокращается и в настоящее время составляет, по разным оценкам, от 500 до 3000 человек, причём полноценно владеют языком преимущественно представители старшего поколения. Первые научные описания бацбийского языка были выполнены академиком А. А. Шифнером в середине XIX века («Versuch über das Thuschische», 1856), а наиболее полное грамматическое описание принадлежит Ю. Д. Дешериеву («Бацбийский язык», 1953).

Внутри дагестанской группы нахско-дагестанской семьи выделяется целый ряд языков, занимающих изолированное положение или образующих малые ветви. Хиналугский язык, распространённый в единственном высокогорном селе Хыналыг в Губинском районе Азербайджана, традиционно считался одним из лезгинских языков, однако современные исследования, в том числе работы М. Е. Алексеева и других кавказоведов, убедительно показывают, что хиналугский образует отдельную ветвь в составе нахско-дагестанской семьи, сопоставимую по степени дивергенции с цезской, лезгинской или даргинской группами. Хиналугский язык обладает уникальной фонологической системой, включающей 77 согласных и 9 гласных фонем, а также сложной морфологией с элементами эргативности и развитой системой именных классов. Число носителей хиналугского языка составляет около 3000 человек. Первое научное описание хиналугского языка было выполнено А. М. Дирром в 1928 году, а в 1972 году вышел фундаментальный труд Ю. Д. Дешериева «Грамматика хиналугского языка». В последние десятилетия хиналугский язык активно изучается азербайджанскими и российскими лингвистами, в том числе в рамках проектов по документации исчезающих языков.

Арчинский язык, на котором говорит около 1200 человек в селе Арчиб Чародинского района Дагестана, занимает особое положение внутри лезгинской группы, демонстрируя ряд архаичных черт, утраченных другими лезгинскими языками. К числу таких черт относится сохранение четырёх именных классов и сложной системы пространственных падежей. Арчинский язык знаменит своей фонетической системой, насчитывающей, по разным подсчётам, от 70 до 80 согласных фонем, что ставит его в один ряд с абхазо-адыгскими языками по степени консонантной насыщенности. Будухский язык, распространённый в селе Будух Губинского района Азербайджана, принадлежит к шахдагской подгруппе лезгинских языков наряду с крызским языком. Число носителей будухского языка не превышает 2000 человек, и он находится под серьёзной угрозой исчезновения из-за массового перехода населения на азербайджанский язык. Первое описание будухского языка было выполнено А. М. Дирром, а в советское время его изучением занимались Р. М. Шаумян и другие исследователи. Особый интерес представляет цезская (дидойская) подгруппа аваро-андо-цезских языков, включающая цезский, хваршинский, инхокваринский, гинухский и бежтинский языки, многие из которых насчитывают от нескольких сотен до нескольких тысяч носителей и сохраняют архаичные черты, проливающие свет на ранние этапы развития дагестанских языков.

Среди вымерших языков Кавказа особое место занимает кавказский албанский (агванский) язык, являющийся предком современного удинского языка и принадлежавший к лезгинской ветви нахско-дагестанской семьи. Этот язык был распространён в Кавказской Албании — государственном образовании, существовавшем с I века до нашей эры по VII век нашей эры на территории современного Азербайджана, южного Дагестана и восточной Грузии. Кавказский албанский язык обладал собственной письменностью — агванским алфавитом, созданным, согласно армянским источникам, Месропом Маштоцем в начале V века и насчитывавшим 52 буквы. Долгое время о существовании кавказской албанской литературы было известно лишь из косвенных источников, в частности из «Жития Маштоца» Корюна и «Истории кавказских албан» Мовсеса Каганкатваци. Подлинный прорыв в изучении агванского языка произошёл в конце XX века, когда грузинский учёный Заза Алексидзе обнаружил в монастыре Святой Екатерины на Синае палимпсесты, содержащие тексты на кавказском албанском языке, датируемые V–VIII веками. Расшифровка этих текстов позволила подтвердить гипотезу о том, что агванский язык является древней формой удинского языка, и восстановить значительные фрагменты его грамматики и лексики. Агванский язык квалифицируется как один из древнейших письменных языков Кавказа, а его памятники имеют неоценимое значение для реконструкции пралезгинского и пранахско-дагестанского состояний.

Вопрос о внешних генетических связях кавказских языков остаётся одним из наиболее дискутируемых в современной лингвистике. Северокавказская гипотеза, предложенная С. А. Старостиным в 1980-х годах и развитая впоследствии С. Л. Николаевым, постулирует существование единого прасеверокавказского языка, от которого произошли абхазо-адыгские и нахско-дагестанские языки. В фундаментальном «Северокавказском этимологическом словаре» (1994), подготовленном С. Л. Николаевым и С. А. Старостиным, приведено несколько сотен лексических и морфологических соответствий, подтверждающих, по мнению авторов, генетическое родство двух семей. С. А. Старостин также выдвинул гипотезу о родстве северокавказских языков с хуррито-урартскими, сино-тибетскими, енисейскими и языками на-дене, объединяя их в сино-кавказскую (дене-кавказскую) макросемью. Согласно расчётам Старостина, сино-кавказская макросемья распалась на отдельные семьи в 8-м тысячелетии до нашей эры, а северокавказская семья разделилась на абхазо-адыгские и нахско-дагестанские языки примерно через два-три тысячелетия после этого. Хуррито-урартские языки, вымершие к началу I тысячелетия до нашей эры, по предположению И. М. Дьяконова и С. А. Старостина, родственны современным нахско-дагестанским языкам; в своей работе 1988 года они привели около 170 лексических соответствий между хуррито-урартскими и нахско-дагестанскими корнями, в первую очередь в нахских и лезгинских языках. Кроме того, С. А. Старостин полагал, что абхазо-адыгские языки обнаруживают специфическую близость к вымершему хаттскому языку, распространённому в Малой Азии в III–II тысячелетиях до нашей эры. Эти гипотезы, однако, не являются общепризнанными и вызывают серьёзную критику со стороны многих кавказоведов и компаративистов, указывающих на недостаточную надёжность предлагаемых реконструкций и возможность альтернативных объяснений наблюдаемых сходств через ареальные контакты и типологическую конвергенцию. Тем не менее, интенсивные исследования последних десятилетий, включающие методы не только классической компаративистики, но и популяционной генетики и археологии, постепенно приближают нас к пониманию сложнейших процессов этноязыкового генезиса в Кавказском регионе.

Глава 3. Редкие и уникальные языки Европейской России, Урала и Дальнего Востока

Лингвистическое пространство Европейской части России, Урала и дальневосточных окраин характеризуется сложным переплетением языковых семей, чьи границы многократно менялись на протяжении последних тысячелетий. В отличие от Сибири, где палеоазиатские языки сохранились в качестве островков древнейшего субстрата, и Кавказа, где высокая степень языковой дробности объясняется горным рельефом и длительной изоляцией, Европейская Россия представляет собой зону, где языки, принесённые миграционными волнами с востока, на протяжении столетий испытывали мощнейшее воздействие со стороны балто-славянского расселения, а языки Дальнего Востока — со стороны тунгусо-маньчжурской экспансии. В результате здесь сформировался уникальный набор реликтовых языков и диалектов, многие из которых находятся на грани полного исчезновения или уже перешли в разряд мёртвых, сохранившись лишь в виде субстратной топонимии и фрагментарных записей исследователей.

История изучения уральских языков Европейской России насчитывает несколько столетий. Первые систематические сведения начали накапливаться в XVIII веке благодаря академическим экспедициям. Подлинный прорыв произошёл в середине XIX века благодаря деятельности академика Андрея Михайловича Шёгрена и выдающегося финского лингвиста Матиаса Александра Кастрена. Экспедиции Кастрена 1840-х годов охватили огромную территорию от Лапландии до Саянских гор и заложили фундамент научного изучения финских, пермских и самодийских языков. В советский период центрами исследований стали Институт языкознания АН СССР, а также научные учреждения Петрозаводска, Сыктывкара, Йошкар-Олы и Саранска. Среди крупнейших отечественных финно-угроведов XX века следует назвать Клавдия Ефимовича Майтинскую, Бориса Александровича Серебренникова, а также представителей московской школы компаративистики — Владимира Михайловича Иллич-Свитыча и Арона Борисовича Долгопольского.

Вымершие языки финно-угорской группы — мерянский, муромский и мещерский — известны нам исключительно по данным субстратной топонимии и отрывочным упоминаниям в древнерусских летописях. В «Повести временных лет» упоминаются такие народы, как меря, мурома, мещёра, весь, чудь заволочская, языки которых давно исчезли из употребления на землях своего былого распространения, не оставив письменных памятников, в силу чего учёным-лингвистам и археологам приходилось работать с языковым субстратом. Выдающийся вклад в изучение субстратной топонимии Русского Севера внёс Александр Константинович Матвеев, который на основании анализа гидронимов выдвинул гипотезу о существовании в прошлом особой группы языков, реконструируемых на базе субстратной топонимии Центральной России. В работах А. К. Матвеева, О. В. Смирнова и других исследователей «надежно обоснована старая гипотеза о родстве мерянских языков (сегодня представляется возможным говорить о целой группе языков или диалектов, реконструируемых на базе субстратной топонимии Центральной России: ростовском мерянском, костромском мерянском и муромском, или „нижнеклязьминском“) с марийским».

Особую ценность представляет реконструкция этнонимов, выполненная В. В. Напольских и А. В. Савельевым (2023). С привлечением данных по историческому вокализму марийского и тех особенностей вокализма мерянского и муромского языков, которые можно извлечь из топонимического материала, реконструируются праформы: мар. *märə, мер. *märə, муром. *mürə, возводимые к общей мар.-мер. *märə. Как отмечают исследователи, эту праформу «предлагается возводить к какому-то рефлексу арийского *marya- ‘юноша, молодой воин, член молодежного воинского союза’». Реконструкция общего для марийцев, мери и муромы этнонима служит сильнейшим аргументом не только в пользу близости языков марийско-мерянской группы, но и указывает на тесные этнические связи носителей этих языков и их общее происхождение. Вымершие языки мери, муромы и мещеры, будучи утраченными как живые идиомы уже к XI–XII векам, оставили неизгладимый след в топонимике Центральной России — от названий многочисленных рек и озёр до самого города Мурома, сохранившего в своём имени память об исчезнувшем народе.

Среди живых уральских языков Европейской России наиболее критическая ситуация сложилась с водским языком. Водский язык (самоназвание vaďďā tšēli или vaďďa ceeli) входит в финскую группу финно-угорской ветви уральской языковой семьи наряду с эстонским, ижорским, ливским, финским, вепсским и карельскими языками. В прошлом водский язык был распространён на значительной территории северо-запада современной Ленинградской области. В 1930-е годы водский лингвист Дмитрий Цветков разработал алфавит на основе кириллицы и написал первую книгу на водском языке — грамматику под названием «Эсимейн' ваддя чээлэ грамаатикк» («Начальная грамматика водского языка»). Однако в силу ряда исторических причин эта письменность не получила распространения, и водский язык остаётся бесписьменным. В настоящее время число носителей водского языка сократилось до нескольких человек старшего поколения, проживающих в деревнях Краколье и Лужицы Кингисеппского района Ленинградской области.

Близкородственный водскому ижорский язык (ižorin kēli) также находится на грани исчезновения. Согласно данным Всероссийской переписи населения 2010 года, число говорящих на ижорском языке в России составляло 123 человека, а к 2021 году сократилось до 76 человек. В 2009 году ижорский язык был включён ЮНЕСКО в Атлас исчезающих языков мира как «находящийся под сильной угрозой». Исторически ижорский язык был распространён на южном побережье Финского залива и в нижнем течении реки Луги. В советский период, в 1926–1937 годах, существовали ижорские национальные сельсоветы, а развитие литературного ижорского языка достигло определённых успехов, однако в 1937 году эта работа была свёрнута. Как отмечается в современных публикациях, «созданного в то время словарного запаса не хватает, чтобы ижоры могли общаться на современные темы, вести научные дискуссии или даже просто обсуждать в магазине новые товары». В настоящее время численность носителей ижорского языка не превышает 400 человек, и язык продолжает неуклонно угасать.

Вепсский язык, на котором говорит народ вепсов (древнерусское «весь»), занимает особое положение в прибалтийско-финской группе. Фундаментальное описание вепсского языка было выполнено Марией Ивановной Зайцевой, чья «Грамматика вепсского языка (Фонетика и морфология)» вышла в свет в 1981 году в издательстве «Наука». Вепсский язык по своей структуре сравнительно однороден, хотя диалектные различия существуют. Учёные выделяют три диалекта: северновепсский (прионежский), средневепсский и южновепсский. На северновепсском диалекте говорят вепсы, живущие в Вепсской национальной волости Карелии; на средневепсском — жители вепсских территорий Вологодской и Ленинградской областей; в Бокситогорском районе Ленинградской области живёт немногочисленная группа вепсов, говорящих на южновепсском диалекте. Характерной особенностью вепсского языка в области фонетики являются отсутствие оппозиции кратких и долгих гласных и согласных (кроме южного диалекта, где имеются вторичные долгие гласные), наличие палатализации как фонологического признака. В отличие от других прибалтийско-финских языков, в вепсском отсутствует чередование согласных. Гармония гласных является частичной. Вследствие синкопы и апокопы большинство двусложных слов превратилось в односложные. Созданная в 1930-е годы вепсская письменность развития не получила; с конца 1980-х годов разрабатывается новая письменность на основе латинского алфавита. В настоящее время вепсский язык преподаётся как предмет в начальной школе, изучается в вузах, на нём издаётся учебная и художественная литература, выходит ежемесячная газета, ведутся радиопередачи.

Саамские языки, распространённые на Кольском полуострове, представляют собой уникальное явление в уральской семье. В российской научной традиции долгое время было принято говорить о едином саамском языке с множеством далеко разошедшихся диалектов, тогда как в европейской традиции принято считать, что саамских языков несколько. Кольские саамы говорят на четырёх диалектах: нотозёрском, бабинском, йоканьгском и кильдинском. Интенсивное изучение языка кольских саамов началось в конце XIX века. Как отмечает Г. В. Костина в работе «Этнокультурные аспекты функционирования саамского языка на Кольском полуострове» (2012), «основными характеристиками ситуации для саамского языка в Мурманском регионе России являются малочисленность этноса, отсутствие статуса титульного языка, незначительная или отставшая во времени активность языковой и образовательной политики в отношении этноса. Потеря саамского языка является серьезной проблемой, вызывающей озабоченность в обществе».

Особого внимания заслуживает бабинский саамский язык, недавно признанный вымершим. В России распространены четыре саамских идиома: скольтский, бабинский (аккала), кильдинский, йоканьгский (терский). Их статус среди исследователей является спорным. Оценки численности говорящих на йоканьгско-саамском языке колеблются от 2 до 20 человек. Кильдинский саамский язык является основным языком саамов России, однако и он находится под серьёзной угрозой исчезновения. Фундаментальный вклад в изучение саамских языков внёс Г. М. Керт, автор трудов «Саамский язык (кильдинский диалект)» (1971) и «Словарь саамско-русский и русско-саамский» (1986). В настоящее время предпринимаются усилия по сохранению и ревитализации саамских языков, однако перспективы их выживания остаются крайне неопределёнными.

Обращаясь к дальневосточным рубежам России, нельзя обойти вниманием ительменский язык, нахожящийся в одном из наиболее критических исчезающих состояний. Ительменский язык относится к чукотско-камчатской языковой семье и является единственным сохранившимся представителем ительменской ветви, поскольку южноительменский и восточноительменский языки исчезли ещё в XVIII–XIX веках. Фундаментальное описание ительменского языка было выполнено Александром Павловичем Володиным. В его работе «Ительменский язык» (1997), опубликованной в коллективной монографии «Языки мира. Палеоазиатские языки», представлено детальное описание фонологической системы и морфологического строя этого уникального языка. Ительменский язык обладает сложной системой склонения и спряжения, включающей множество видо-временных форм глагола. Как показано в работе Володина, глагольная система ительменского языка включает противопоставление по завершённости/незавершённости действия, а также разветвлённую систему императивных форм. Ительменский язык демонстрирует ряд уникальных черт, нехарактерных для других чукотско-камчатских языков, что долгое время служило предметом дискуссий о его генетической принадлежности. А. П. Володин в своей докторской диссертации «Ительменский язык (фонология, морфология, диалектология, проблема генетической принадлежности)» (1979) подробно рассмотрел этот вопрос. В настоящее время ительменский язык находится на грани полного исчезновения: число его носителей сократилось до нескольких человек преклонного возраста, а передача языка детям полностью прервана.

Алюторский язык, относящийся к чукотско-корякской ветви чукотско-камчатской языковой семьи, до 1960-х годов рассматривался как диалект корякского языка. В настоящее время он признан самостоятельным языком и является исчезающим. Количество его носителей, компактно проживающих в нескольких сёлах Корякского округа Камчатского края, по данным Всероссийской переписи населения 2010 года, составляет всего 25 человек. Алюторский язык является бесписьменным, и перспективы его сохранения оцениваются как крайне неблагоприятные. Ещё более трагична судьба керекского языка, также входившего в чукотско-корякскую ветвь. Язык был распространён на Чукотке по побережью Берингова моря от Анадырского лимана до Олюторского мыса на Камчатке; затем ареал сузился с юга до устья реки Опуки. Последние носители керекского языка умерли между 1991 и 2005 годами; со смертью последнего носителя этот язык классифицируется лингвистами как исчезнувший.

Особое место среди палеоазиатских языков занимает айнский язык, который до начала XX века был распространён на Сахалине, Курильских островах и южной оконечности Камчатки. К настоящему времени айнский язык в России полностью утрачен, хотя некоторые потомки айнов, проживающие на Камчатке, по-прежнему называют его своим родным языком, не владея им на протяжении нескольких поколений. Айнский язык традиционно считается изолятом, хотя предпринимались попытки доказать его родство с алтайской, австронезийской и австроазиатской семьями. В отечественной научной традиции айнский язык условно относят к палеоазиатской семье, объединяющей языки лишь территориально, а не по принципу генетического родства.

Современные лингвистические, археологические и генетические данные позволяют с достаточной долей уверенности утверждать, что языки Европейской России, Урала и Дальнего Востока представляют собой результат длительных и сложных миграционных процессов. Языки финской группы, согласно современным палеогенетическим исследованиям, были принесены в Восточную Европу миграционной волной, двигавшейся с востока на запад. Время этой миграции оценивается примерно в 3-2 тысячелетии до нашей эры. Дальнейшие междисциплинарные исследования, сочетающие методы сравнительно-исторического языкознания, археологии и популяционной генетики, несомненно, позволят пролить новый свет на древнейшую историю этих языков и их носителей.