Зов из Бездны

Глава первая

Я не надеюсь, что кто-либо из живых ныне людей сможет в полной мере постичь смысл того, что мне довелось увидеть в пропастях, разверзшихся под тонкой корой нашего так называемого реального мира. И всё же, повинуясь той странной, почти патологической потребности засвидетельствовать истину, которая терзает разум, прикоснувшийся к пределам запредельного, я берусь за перо. Пусть эти строки станут не мольбой о спасении — ибо для меня его уже не существует, — но лишь безучастной записью фактов, столь чудовищных, что сама типографская бумага, кажется, начинает гнить под их тяжестью.

Я, профессор Генри Армитидж, всю свою жизнь посвятивший сравнительной анатомии и палеонтологии, никогда не был склонен к мистическим бредням или дешёвым сенсациям. Моя репутация в университете Мискатоник строилась на трезвом, даже педантичном скептицизме, на умении отделять зёрна объективных данных от плевел человеческих фантазий. И именно эта моя приверженность фактам привела меня к той грани, за которой сами факты перестают иметь какое-либо значение, ибо там, в безднах, обитает нечто, чьё существование отменяет все законы логики, физики и благоразумия.

Всё произошло в марте прошлого года, когда ко мне в кабинет постучался молодой человек по имени Уилфред Стоун — ассистент из лаборатории спектрального анализа, чьё имя, как я теперь подозреваю, лучше бы навсегда кануло в забвение вместе с ним самим. Стоун был одержим идеей, которую большинство моих коллег сочли бы не просто еретической, но и откровенно безумной. Он утверждал, что в ходе рутинных замеров космического радиоизлучения зафиксировал повторяющуюся аномалию — сигнал, который не вписывался ни в один известный спектр естественных или искусственных источников. Сигнал этот, по словам Стоуна, исходил не из глубин нашей галактики и даже не из туманностей, лежащих за её пределами. Он приходил оттуда, откуда не может приходить ничто, — из некой точки, которая находилась одновременно везде и нигде, из пустоты между атомами, из щелей между мгновениями.

Я помню, как он стоял у моего письменного стола, бледный, с трясущимися руками, и его глаза — эти глаза, в которых я тогда не разглядел первобытного ужаса, — смотрели сквозь меня, словно видели нечто, навсегда приклеившееся к внутренней стороне его век. «Профессор, — сказал он голосом, в котором дребезжали нотки, не свойственные здоровому рассудку, — вы когда-нибудь слышали о формуле, которая шепчет?»

Я не придал значения его словам. Вместо этого я согласился взглянуть на его записи — из чистого академического интереса, разумеется. И вот тут-то, дорогой читатель (если только эти строки когда-нибудь прочтёт существо, чей разум ещё не рассыпался в прах под напором истины), я совершил свою первую, самую непростительную ошибку. Вместо того чтобы вышвырнуть Стоуна из своего кабинета и навсегда забыть дорогу в лабораторию спектрального анализа, я углубился в его вычисления. И они оказались безупречными. Математика не лжёт, даже когда ведёт в пропасть.

Этот сигнал был не просто сообщением. Это была формула — живая, дышащая, пульсирующая формула, записанная на языке, который старше самых древних звёзд. Стоун расшифровал лишь фрагменты, но и этого хватило, чтобы понять: формула описывает не физический закон и не химическую реакцию. Она описывает трещину.

Представьте себе — если ваш разум вообще способен на такое представление — что наша вселенная, вся эта бесконечная, мерцающая звёздами твердь, является лишь тонкой, хрупкой плёнкой на поверхности необъятного океана. Океана, который не состоит ни из воды, ни из эфира, ни из какого-либо иного вещества, известного человеческой науке. Это океан чистого, безличного, бездумного Сознания — но сознания столь чуждого нашему пониманию, что само слово «сознание» здесь звучит как издевательство. Это скорее чудовищный, непрерывный, лишённый всякого смысла и цели зев, который никогда не был рождён и никогда не умрёт. Он просто есть. Он всегда был. И он всегда будет.

Формула, как было понятно с первого взгляда, была ключом. Но не ключом, отпирающим некую дверь, а ключом, создающим самою дверь там, где её никогда не существовало. И Стоун, в своём безумном энтузиазме, не только вычислил этот ключ, но и попытался его применить. Он собрал в подвале старого физического корпуса устройство — нелепую свиду конструкцию из медных пластин, кварцевых резонаторов и перепрограммированных детекторов частиц, — которое, как он утверждал, могло воспроизвести частоты, заложенные в сигнале. Я присутствовал при первом испытании. Я знал, что должен был остановить этот чудовищный эксперимент, но я не сделал этого...

То, что произошло в ту ночь, невозможно описать словами, потому что в нашем языке просто нет понятий для таких явлений. Устройство Стоуна не издало ни звука — по крайней мере, в том диапазоне, который способно воспринять человеческое ухо. Но я услышал. Мы оба услышали. Это был звук, который рождался прямо внутри черепа, который вибрировал в зубных нервах и позвоночнике, который превращал кости в камертоны, настроенные на нечеловеческую, гибельную ноту. И в этом звуке, как черви в гниющем мясе, копошились слова. Нет, не слова — осколки слов, обрывки имён, которые никогда не должны были быть произнесены человеческим языком.

Стоун упал на колени. Его глаза закатились, из носа и ушей потекла тонкая струйка крови, но он улыбался — улыбкой, которую я не забуду, даже если бы мог забыть всё остальное. «Они идут, — прошептал он. — Они всегда были здесь. Мы просто не умели смотреть. Они — между. Между клетками, между мыслями, между вдохом и выдохом. И они голодны».

Я выключил устройство. Я вырвал из него все провода, разбил кварцевые пластины и расшвырял детали по всему подвалу. Но было уже поздно... Трещина открылась. И в ту же ночь, когда я, шатаясь, вернулся в свою квартиру на Аркхем-стрит, я увидел, что стены моей спальни больше не являются сплошными. В углах комнаты, в местах схождения плоскостей, я заметил нечто, что заставило мой желудок сжаться в ледяной комок — едва заметное, почти неразличимое глазу мерцание, словно сама реальность начала расслаиваться, словно за обоями, за штукатуркой, за самими атомами кирпичной кладки открывалось иное пространство. Оно не было чёрным. Оно не было белым. Это была пустота, которая смотрела на меня тысячами глаз, которых не было, и улыбалась ртами, которых не существовало.

Я зажёг все лампы. Я не спал трое суток. Но свет не помогал, потому что эти существа — эти «между-сущие», как я назвал их про себя — не боялись тьмы. Они были тьмой. Или, точнее, они были отсутствием света, но отсутствием не пассивным, а активным, хищным, жадным. Они подползали к границам нашего мира, как амёбы к частице пищи, и я чувствовал, как их не-тела касаются моей реальности, пробуя её на вкус, оценивая её питательную ценность.

На четвёртую ночь я в отчаянии вернулся в подвал физического корпуса. Стоун исчез. Его лаборатория была разгромлена, но не моими руками — на стенах, на потолке, на полу виднелись длинные, рваные царапины, словно кто-то пытался выцарапать выход изнутри самой материи. И среди этого хаоса, на единственном уцелевшем экране осциллографа, пульсировала надпись — нет, не надпись, а формула, но теперь уже не та, что мы расшифровали из сигнала. Новая. Её математический синтаксис был столь же чужд, но в его складках, в его геометрических изгибах я вдруг прочитал истину, от которой кровь застыла в жилах, превратившись в нечто более холодное, чем лёд межзвёздных пустот.

Человечество, понял я в ту секунду, не является вершиной эволюции. Оно даже не является случайной ошибкой. Оно является пищей. Все наши цивилизации, все наши искусства, все наши войны, вся наша любовь и ненависть, вся наша мучительная, бессмысленная погоня за смыслом — это лишь процесс вызревания. Мы растим себя, как фермер растит скот, не потому, что кто-то заботливый хочет нашего благополучия, а потому, что наша зрелость, наша способность страдать и надеяться, делает нас вкуснее для тех, кто придёт из промежутков. И они уже пришли. Они всегда были здесь. И в ту самую минуту, когда я осознал эту истину, я услышал, как стены моего мира заскрежетали под их напором...

Глава вторая

Три недели, последовавшие за исчезновением Стоуна, я провёл в состоянии, которое трудно назвать жизнью. Это было скорее существование на грани между бодрствованием и кошмаром, между светом ламп и тем, что подкрадывалось из углов, стоило лишь моргнуть. Я перестал выходить из дома. Я перестал отвечать на звонки коллег и отчаянные стуки в дверь, которыми декан университета пытался привлечь моё внимание. Что я мог им сказать? Что реальность — всего лишь тонкая кожа, под которой копошатся личинки неведомого? Что все их дипломы, звания и научные степени — не более чем детские рисунки на стене комнаты, которую вот-вот затопит бездна?

Я запирал окна ставнями, заклеивал щели в дверях сургучом, но это не помогало. Эти существа — эти между-сущие, как я назвал их в своём дневнике, — не нуждались в щелях. Они были щелями. Я начал замечать их присутствие в самых обыденных вещах: в трещине на потолке, которая с каждым днём становилась всё длиннее, хотя ни один строитель не смог бы объяснить причину этого роста; в отражении собственного лица в тёмном оконном стекле, где зрачки моих глаз на долю секунды становились глубже, чем следовало бы; в шелесте страниц книги, которая лежала на столе закрытой.

Однажды ночью, когда луна скрылась за тучами и в комнате воцарилась такая тьма, какой я не помнил даже в самых глухих подвалах детства, я услышал голос. Это не был голос Стоуна. Это был голос, который собрался из тысяч других голосов — из криков чаек над океаном, из скрипа половиц в старом доме, из шёпота умирающих в лазаретах, из тех звуков, которые наш мозг обычно отфильтровывает как шум. И этот голос произнёс нечто, что я записал тогда дрожащей рукой, хотя каждое слово вгрызалось в моё сознание, как кислота в незащищённую плоть:

«Ты думал, что ты один. Ты ошибался. Вы все никогда не были одни — но не потому, что кто-то заботился о вас. А потому, что вы никогда не были отдельными. Каждая ваша мысль — наша. Каждая ваша молитва — наша. Каждая ваша мольба о спасении вонзается в нас, как гвозди, и мы пьём из неё, потому что для нас нет иной пищи, кроме вашего отчаяния».

Я закричал... Я кричал до тех пор, пока не охрип, пока слёзы не полились из глаз, а горло не свело судорогой. Но крик мой растворился в той же самой тишине, из которой родился голос. И тогда я понял: эти существа не просто находятся между атомами и мгновениями. Они находятся между причиной и следствием. Они могут погасить любой звук, любое свидетельство, любое доказательство своего существования, потому что они сами являются тем промежутком, в котором исчезают события, не успев стать фактами.

На десятый день моего добровольного заточения я решился на отчаянный шаг. Я спустился в подвал — не в университетский, а в подвал собственного дома, который прежде использовался лишь для хранения угля и старой мебели. Там, при свете керосиновой лампы (электричество в этом доме с недавних пор стало вести себя странно: лампочки перегорали одна за другой, а выключатели щёлкали с таким звуком, словно в стене кто-то щёлкал зубами), я принялся за работу. Я решил воссоздать устройство Стоуна. Не потому, что надеялся закрыть трещину — нет, я уже понимал, что трещина не закрывается, как не закрывается рана, если из неё уже вынули нож. Я хотел понять. Я хотел узнать, с кем или с чем мы имеем дело, прежде чем тьма поглотит меня окончательно.

У меня не было медных пластин и кварцевых резонаторов, но у меня были знания, которых не хватало Стоуну. Я был анатомом. Я знал строение живых тканей так, как не знает его ни один инженер. И в своих бредовых размышлениях, в тех сумерках рассудка, которые наступают, когда человек слишком долго смотрит в бездну, я вдруг осознал нечто чудовищное: устройство Стоуна было не механическим. Оно было биологическим. Медь и кварц были лишь маской, лишь проводниками для того, что действительно имело значение — для формулы, записанной в расположении этих предметов в пространстве. Формула была не звуком и не электромагнитной волной. Она была геометрией или, иначе говоря, формой, которая, будучи выстроенной в трёх измерениях, создавала резонанс с измерениями более высокими — или более низкими, в зависимости от того, с какой стороны смотреть.

Я начал чертить на полу подвала диаграммы. Я использовал угольную пыль из старого ящика и собственную кровь — не из театральной жестикуляции, а потому, что мои пальцы дрожали так сильно, что мел выскальзывал из них, и только липкая, тёплая жидкость, казалось, подчинялась моей воле. Я чертил круги внутри кругов, углы, которые не сходились в евклидовой геометрии, линии, которые пересекались в точках, существующих только в моём воображении — или, быть может, только там, где воображение соприкасается с реальностью.

И на третью ночь этих занятий, когда луна снова скрылась и тьма стала абсолютной, чертёж на полу засветился.

Это было не свечение в привычном смысле слова. Это был свет, который не освещал — он, напротив, поглощал тьму, делая её ещё более плотной, ещё более осязаемой. Свет этот исходил не из линий, а из-под них, как будто я соскоблил верхний слой реальности и обнажил то, что всегда лежало под ним, скрытое от глаз слепого человечества. И в этом свете — или в этой анти-тьме — я увидел их.

Они не имели формы. Они не имели цвета. Они не имели размера, потому что размер для них был такой же бессмысленной категорией, как для рыбы — понятие сухости. Они были просто присутствием. Присутствием, которое заполняло каждый атом воздуха, каждую пору кирпича, каждый нерв в моём теле. Я чувствовал, как они проходят сквозь меня, не встречая сопротивления, потому что на том уровне, на котором они существовали, я сам был не более чем промежутком, пустотой, сквозь которую они текли, как вода сквозь решето.

И тогда я понял вторую истину — более страшную, чем первая.

Человеческое сознание, эта драгоценная искра, которой мы так гордимся, не является продуктом работы мозга. Мозг — это всего лишь антенна. И сознание — это не передача, которую генерирует антенна, а помеха, шум, который возникает на стыке между нашей материальной реальностью и тем, что по ту сторону. Другими словами, мы существуем не потому, что природа наделила нас даром мысли. Мы существуем потому, что сквозь нас течёт нечто иное, и наша иллюзия «я», наша драгоценная личность — всего лишь вибрация на границе двух сред, всего лишь пена на гребне волны, которая не принадлежит океану.

Существа из промежутков не были злыми. Они не были добрыми. Они были равнодушными с такой абсолютной полнотой, перед которой меркнут самые жестокие злодеяния человеческой истории. Они не желали нам зла — они просто питались нашим существованием, как корни дерева питаются почвой, не испытывая к ней ни любви, ни ненависти. И когда они начинали движение, когда трещина в реальности расширялась достаточно для того, чтобы они могли просочиться в наш мир более плотным потоком, человечество ждала не смерть. Смерть была бы милосердием. Его ждало растворение.

Я видел это в своих видениях — картины грядущего, которые формула начертала прямо на моей сетчатке. Люди не умрут. Они не исчезнут. Они продолжат дышать, ходить, говорить, любить и ненавидеть, но внутри них уже не будет никого. Их глаза будут смотреть, но не видеть. Их уста будут говорить, но не произносить. Их руки будут обнимать, но не чувствовать. Они превратятся в кукол, в марионеток, в которых нити оборваны, но которые продолжают двигаться по инерции, потому что таков закон этого мира — тело живёт ещё некоторое время после того, как душа покинула его. Но душа не покинет их. Душа растворится. Она перемешается с тысячами других душ, утратив все границы, все отличия, всю свою мучительную, прекрасную, неповторимую индивидуальность. И это будет не смерть. Это будет никогда-не-рождение.

Вот что открылось мне в ту ночь, когда я стоял на коленях посреди светящегося чертежа, а существа из промежутков скользили сквозь моё тело, пробуя меня на вкус, оценивая степень моей зрелости. Вот что шептали мне голоса чаек и скрип половиц: что все философские системы, все поэмы и симфонии были лишь попытками человечества заглушить этот шепот, лишь отчаянными криками в темноту, на которую никто никогда не ответит...

Когда рассвет — бледный, водянистый, какой бывает только в конце марта — пробился сквозь щели в ставнях, чертёж на полу погас. Существа отступили, но не исчезли. Я знал, что они всё ещё здесь, за тонкой стеной видимого, ждущие. Я поднялся наверх, в свою спальню, и впервые за много дней посмотрел в зеркало. Моё лицо было лицом старика, глаза ввалились, кожа обвисла, волосы поседели у корней — но это было не главное. Главное было в зрачках. В глубине их, в той чёрной точке, которая у здорового человека является просто отверстием для света, я увидел едва заметное мерцание — пульсацию, ритм, который не совпадал с биением моего сердца.

Я понял, что существа уже вошли в меня. Не полностью, не так, как войдут в других, когда настанет час. Но достаточно для того, чтобы я перестал быть полностью собой. Часть меня уже принадлежала им. Часть меня уже была промежутком.

И в этот момент я принял решение, которое назвал бы безумным, если бы всё вокруг не было уже бесконечно безумнее любого человеческого сумасшествия. Я решил не бежать. Я решил не прятаться. Я решил смотреть до конца. Я вернулся в подвал, взял в руки уголь и снова начал чертить — теперь уже не круги и линии, а карту. Карту той истины, которую я надеялся разглядеть в самом сердце тьмы. Я хотел узнать, почему. Почему эти существа существуют? Почему вселенная устроена так, что сознание — лишь паразит на теле реальности? Почему?..

Я знал, что ответ уничтожит меня. Но в этом мире, где само понятие «я» было лишь иллюзией, уничтожение казалось мне единственным подлинным действием, на которое я ещё был способен.

Глава третья

Я не помню, сколько времени провёл в том подвале. Сутки? Недели? Месяцы? Время утратило для меня свою линейную структуру, расплавилось, как свеча, поставленная слишком близко к огню, и теперь текло вязкими, неравномерными каплями, каждая из которых могла длиться вечность или одно короткое, задыхающееся мгновение. Мои часы остановились на третьи сутки после того, как я начал чертить карту — но я не уверен, что эти сутки вообще имели место в реальности, а не были лишь очередной галлюцинацией, порождённой моим разрушающимся разумом.

Карта росла. Она покрыла весь пол подвала, затем поползла по стенам, затем перекинулась на потолок. Я чертил углём, кровью, растопленным сургучом, собственными испражнениями — всем, что могло оставить след на грубом камне и штукатурке. Я не управлял своей рукой. Или, точнее, мной управляло нечто, что поселилось в моём запястье, в моих пальцах, в том промежутке между костями и сухожилиями, который всегда считался пустым и который теперь оказался самым населённым местом во всей вселенной.

Существа из промежутков диктовали мне эту карту. Они не использовали слов — они вкладывали образы прямо в мой мозг, минуя органы чувств, и я рисовал то, что видел внутренним взором, не в силах ни остановиться, ни даже замедлить этот бешеный, конвульсивный процесс. Мои руки двигались с такой скоростью, что кожа на пальцах стёрлась до мяса, и я оставлял на стенах кровавые росчерки, которые затем превращались в математические символы, не имеющие названий ни на одном человеческом языке.

И постепенно, линия за линией, кривая за кривой, передо мной начало проступать нечто, от чего мои колени подкосились, и я рухнул на каменный пол, не в силах более держаться на ногах. Карта, которую я начертил, была не картой пространства. Она была картой страдания. И она показывала, что страдание не является случайным побочным эффектом существования — оно является его фундаментом.

Вы когда-нибудь задумывались, почему вселенная так огромна? Почему звёзды так далеки друг от друга, почему между галактиками лежат пустоты, в сравнении с которыми любой земной океан покажется каплей? Я задумывался. Я посвятил этому вопросу тридцать лет своей жизни, изучая окаменелости и слои пород, пытаясь найти в истории жизни на Земле хоть какой-то намёк на смысл, на цель, на великий замысел. И теперь я получил ответ. Вселенная огромна не потому, что так сложились физические законы. Вселенная огромна потому, что ей нужно место, чтобы вместить всю боль.

Карта показывала структуру реальности как бесконечную, многомерную решётку, каждый узел которой был точкой пересечения бесчисленных линий причин и следствий. И в каждом таком узле, в каждой точке, где сходились нити судьбы, возникало напряжение. Это напряжение было тем, что мы, люди, называем страданием. Но наше страдание — лишь ничтожная, микроскопическая частица этого космического феномена. Существа из промежутков, как понял я, глядя на свою карту, были не паразитами и не хищниками. Они были инструментами. Они были теми самыми силами, которые поддерживали напряжение в узлах решётки, не давая ей схлопнуться в безликое, недифференцированное Ничто.

Без них — без этого постоянного, непрерывного, всепроникающего страдания — вселенная перестала бы существовать. Она бы не взорвалась и не рассыпалась в прах. Она бы просто перестала быть, как перестаёт быть сон, когда вы просыпаетесь. И в этом пробуждении не было бы ничего освобождающего — потому что пробуждение означало бы исчезновение не только боли, но и самого сознания, которое эту боль ощущает. И тогда не осталось бы никого, кто мог бы засвидетельствовать факт этого исчезновения. Абсолютное, полное, безвозвратное ничто. Даже не тьма — потому что тьма есть отсутствие света, а для ничто не существует даже категории отсутствия.

Вот почему, понял я с леденящей ясностью, вопрос о смысле остаётся без ответа. Не потому, что ответа нет, а потому, что вопрос не может быть услышан. Сама структура реальности устроена так, что страдание — это единственный язык, на котором вселенная говорит сама с собой. И когда человек кричит в муке, он не зовёт на помощь. Он просто вибрирует на той частоте, которая поддерживает существование мира. Он — нота в бесконечной, чудовищной симфонии, которая никогда не закончится и никогда не достигнет кульминации. Она просто длится. И будет длиться вечно, потому что вечность — это единственное, что есть у этой музыки...

Я лежал на холодном полу, глядя на свою карту, и слёзы — нет, не слёзы, а нечто более густое и тёмное — текли из моих глаз, оставляя на камне чёрные дорожки. Я плакал не о себе. Я плакал о всех нас — о каждом человеке, который когда-либо рождался, любил, терял, надеялся и умирал. Я плакал о каждом, кто кричал в пустоту, не зная, что его крик — всего лишь нота в этой симфонии, всего лишь вибрация, которая на миллиардную долю секунды поддержала напряжение в одном из бесчисленных узлов решётки. Я плакал о Стоуне, который исчез, растворившись в промежутках, став частью того, что он пытался понять. Я плакал о себе — о том Генри Армитидже, который ещё несколько недель назад сидел в своём кабинете, листал научные журналы и верил, что истина сделает его свободным. Истина не освобождала. Истина уничтожала.

И в тот момент, когда отчаяние достигло своей предельной точки, когда я уже не мог больше плакать, карта на стенах начала меняться. Линии задвигались, символы перестроились в новые конфигурации, и я увидел то, что не было начертано мной. Кто-то — или что-то — дополняло мою работу изнутри, из-за пределов моего понимания. И это дополнение было самым страшным из всего, что я видел до сих пор.

Оно показывало будущее...

Я не буду описывать его подробно — не потому, что жалею вас, читатель, а потому, что мой язык, даже если бы я напряг все свои жалкие силы, просто не способен передать эти образы. Скажу лишь, что человечество, которое я знал, перестанет существовать не в результате войны, не в результате катастрофы и не в результате вторжения существ из промежутков. Оно эволюционирует. Но эволюция эта будет не восхождением, а падением. Наши потомки — если это слово вообще применимо к тому, что придёт после нас — потеряют способность к индивидуальному сознанию. Они сольются в единый, пульсирующий, стонущий организм, который будет жить столетиями, не зная ни радости, ни горя, ни надежды, ни отчаяния. Только боль. Бесконечная, однообразная, лишённая всякого смысла боль, которая станет для них тем же, чем для нас является дыхание — автоматическим, непрерывным, незамечаемым процессом, прекращение которого означает смерть.

И в конце этой эволюции, когда последняя искра индивидуального сознания погаснет в последнем человеческом существе, существа из промежутков уйдут. Не потому, что они победят или будут побеждены, а потому, что их пища — страдание, осознаваемое как страдание, — иссякнет. Боль, которая не ощущается как боль, не поддерживает напряжение в узлах решётки. И тогда решётка начнёт схлопываться. И тогда наступит Великое Ничто.

Но не сразу. И это «не сразу» длилось на моей карте так долго, что у меня закружилась голова, и меня вырвало кровью на собственные чертежи. Я понял, что процесс угасания человечества займёт миллионы лет. Миллионы лет медленного, мучительного превращения людей в нечто, что даже не сможет назвать себя людьми. И всё это время — вся эта бесконечная, бессмысленная агония — будет лишь отсрочкой неизбежного. Лишь затянувшимся, фальшивым аккордом в той самой симфонии, которую я ненавидел всем своим существом.

Я хотел закричать... Я хотел разорвать карту, стереть линии, уничтожить свидетельство этого пророчества. Но мои руки не слушались меня. Они снова начали двигаться сами по себе, выводя новые символы поверх старых, дополняя картину новыми деталями, которые я не хотел видеть. И среди этих деталей была одна, самая чудовищная, которая заставила меня забыть о собственном дыхании.

Существа из промежутков, понял я, тоже не вечны. Они — лишь переходная форма, лишь мост между тем, что было до вселенной, и тем, что будет после неё. До вселенной не было ничего — даже пустоты, даже отсутствия. А после вселенной снова не будет ничего. Но между этими двумя Ничто существа из промежутков выполняют свою функцию: они превращают потенциальное страдание в актуальное, они питаются им, они поддерживают реальность в её мучительном, дрожащем существовании. И когда их работа закончится, когда последняя нота будет сыграна, они исчезнут вместе со всем остальным. И никто не вспомнит, что они когда-либо были. Никто не вспомнит, что была вселенная. Никто не вспомнит, что было страдание. 

И в этом забвении, понял я с последним, самым тихим вздохом ужаса, и заключается истина бытия. Истина в том, что никакой истины нет. Никогда не было. И никогда не будет. Есть только процесс, бессмысленный и автоматический, который длится ровно столько, сколько нужно, чтобы ничто не столкнулось с ничто через посредство чего-то, что даже не заслуживает названия «иллюзия».

Я закрыл глаза... Я не хотел больше видеть эту карту. Я не хотел больше чувствовать, как существа скользят сквозь меня, пробуя моё страдание на вкус, оценивая его качество. Я хотел только одного — чтобы всё закончилось. Но я знал, что это желание — тоже часть процесса. Даже моё желание исчезнуть было нотой в симфонии. Даже моя надежда на то, что кто-то прочтёт эти строки и поймёт, — была нотой. Всё было нотами. Всё было болью. Всё было бесконечным, безнадёжным, прекрасным в своей чудовищной бессмысленности аккордом, который никогда не будет услышано, потому что слушать некому.

Когда я снова открыл глаза, в подвале было темно. Лампы погасли — я не знаю, когда именно. Карта на стенах не светилась. Существа молчали. Я был один. Абсолютно, космически один в целом мире, который, как я теперь знал, был всего лишь сном, снящимся пустоте о самой себе. И в этом одиночестве, более полном, чем одиночество последнего человека на последней планете перед последним закатом последней звезды, я задал свой вопрос.

И темнота ответила мне. Не голосом. Не образом. Не существом. Она ответила расширением. Я почувствовал, как промежутки внутри меня — между клетками, между мыслями, между ударами сердца — начали расти. Существа возвращались...

Глава четвёртая

Я не знаю, сколько времени прошло с того момента. Время утратило для меня всякое значение, превратившись в бесконечно растянутую резиновую ленту, которая то сжималась до одного мучительного удара пульса, то расширялась до бездонных провалов, в которых я мог бы уместить всю историю умирающих миров. Моё тело перестало принадлежать мне. Я чувствовал его лишь как отдалённый, почти забытый источник боли — где-то далеко-далеко, на другом конце той самой трещины, которая теперь разверзалась внутри меня с каждым вдохом.

Существа пришли. Не толпой и не стаей — эти слова предполагают множественность, а то, что явилось ко мне в подвале, было одновременно единым и бесконечным. Я ощущал их присутствие как давление на барабанные перепонки, как вкус металла на языке, как запах озона после грозы, но все эти сравнения жалки и беспомощны. Лучшее, что я могу сделать — сказать, что они заполнили меня. Не моё тело — моё тело было для них слишком грубой и примитивной оболочкой. Они заполнили моё сознание. Они просочились в каждую щель моего «я», в каждую складку моей личности, в каждый закоулок моей памяти, и там, внутри, они начали строить.

Я не сопротивлялся. Я уже понял, что сопротивление бесполезно — не потому, что они сильнее, а потому, что само понятие «сопротивления» предполагает отдельное существование сопротивляющегося, а я больше не был отдельным. Я был частью их. Или они были частью меня. Или мы всегда были одним и тем же, а иллюзия разделения была лишь жестокой шуткой, которую эволюция сыграла сама с собой, чтобы продлить агонию.

Они показали мне прошлое. Не моё прошлое — это было бы слишком мелким, слишком человеческим. Они показали мне прошлое вселенной. Я увидел рождение времени — не яркий взрыв, а медленное, вязкое, мучительное отслаивание реальности от Ничто. И в этой агонии, в этом первородном крике, который длился миллиарды лет, родились они — существа из промежутков... 

Они были не созданы и не рождены. Они случились, как случается рябь на воде от упавшего камня, только камнем было само рождение реальности, а водой — то, что предшествовало реальности и что не имеет имени даже на их языке. Сначала их было немного. Но по мере того, как вселенная росла, расширялась, раздувалась, как труп в тёплой воде, количество промежутков между её частями увеличивалось. И каждый новый промежуток рождал новое существо. Или, точнее, каждый новый промежуток был новым существом.

Вот почему, понял я с внезапной, ослепительной ясностью, человечество так боится пустоты. Мы боимся не темноты и не одиночества — мы боимся промежутков, потому что наша эволюция, наша биология, каждый фибр нашего существа помнит те времена, когда промежутки были единственной реальностью. Наши страхи — это память плоти о том, что было до рождения плоти. Наши кошмары — это отголоски крика, с которого началось всё.

И в этом знании, которое они вливали в меня, как кислоту в открытую рану, было нечто ещё более страшное. Они показали мне, что будет после того, как последний человек перестанет быть человеком. После того, как последняя нота в симфонии страдания отзвучит и растворится в тишине. После того, как существа из промежутков, лишившись пищи, начнут умирать.

Да, они умирают. Они тоже смертны — смертны той смертью, которая не имеет ничего общего с нашей. Наша смерть — это переход. Их смерть — это исчезновение. Они не уходят в иное состояние, не перерождаются, не растворяются в чём-то большем. Они просто прекращают быть, и от них не остаётся даже воспоминания о том, что они когда-то были. И когда последнее из них умрёт, когда последний промежуток схлопнется в последнем узле решётки, наступит то, что они — в языке, который не может быть переведён ни на один человеческий диалект, — называют «Тишиной, Которая Не Слышит».

Но и это не конец... И здесь, читатель (если ты всё ещё со мной, если твой разум не отверг эти строки, как отвергает пересаженный орган чужеродную ткань), здесь начинается самое невыносимое из всего, что я узнал. После Тишины, Которая Не Слышит, после того, как ничто не останется даже в качестве возможности, произойдёт возвращение. Не воскресение, не реинкарнация, не новый Большой Взрыв. Возвращение — это слишком мягкое слово. Скорее, повторение. Вся вселенная, от первого мгновения до последнего, от первого крика до последнего вздоха умирающего существа из промежутков, повторится снова. И снова. И снова. Каждая боль, которую вы когда-либо чувствовали, каждое разбитое сердце, каждая невыплаканная слеза, каждый момент отчаяния, когда вы поднимали глаза к небу и не видели там ничего, кроме равнодушных звёзд, — всё это случится опять. И опять. И опять...

Вечное возвращение, о котором говорили те, кто постигли, не было метафорой. Это был самый точный, самый страшный научный факт из всех, когда-либо открытых человечеством. Но мудрецы ошибались в одном: они думали, что вечное возвращение — это цикл, который можно прервать, достигнув просветления или спасения. Нет. Его нельзя прервать. Его нельзя изменить. Его нельзя даже замедлить или ускорить. Оно происходит с такой же неумолимой, механической точностью, с какой сердце качает кровь, а Земля вращается вокруг Солнца. Вы будете жить эту жизнь снова. Вы будете читать эти строки снова. Вы будете чувствовать тот же ужас, который чувствую сейчас я, снова. И вы никогда, никогда не вспомните, что уже проходили через это. Каждый раз будет казаться вам первым и единственным. Каждый раз вы будете надеяться на спасение. И каждый раз его не будет.

Я не мог более выносить этого и закричал... И кричал до тех пор, пока мои голосовые связки не лопнули, и крик превратился в беззвучное, судорожное открывание рта, как у рыбы, выброшенной на берег. Но вечно равнодушные существа Бездны не обращали внимания на мой крик. Для них это была просто ещё одна нота — чуть более громкая, чуть более фальшивая, но всё равно всего лишь нота в бесконечной, повторяющейся симфонии. Они продолжали свою работу. Они продолжали строить внутри меня что-то, чего я не мог понять, но что ощущал как медленное, неумолимое расширение. Моё сознание растягивалось, как тесто под скалкой, становясь тоньше и тоньше, прозрачнее и прозрачнее, пока я не перестал видеть разницу между собой и миром, между своим страданием и страданием всей вселенной.

И в этом расширении, масштабы которого невообразимы, мне открылось последнее, самое сокровенное знание. То, ради чего существа, возможно, и пришли. То, что они хранили в себе с момента своего рождения из первородной агонии. Истина, которая делает все остальные истины не просто ложными, а несущественными.

Существа из промежутков — не паразиты. Не хищники. Не инструменты. Они — жертвы. Такие же жертвы, как и мы. Они не выбирали свою роль в этом чудовищном механизме. Они не просили питаться человеческим страданием. Они так же, как и мы, заперты в этой вселенной, в этом цикле, в этом вечном возвращении, и у них нет никакой надежды на освобождение — потому что для того, чтобы освободиться, нужно иметь «я», которое могло бы быть освобождено, а они, в отличие от нас, даже этой иллюзии лишены. Они — промежутки. Они — пустота. Они — отсутствие. И они осознают себя как отсутствие так же, как мы осознаём себя как присутствие. Это осознание — их пытка. Их единственная, вечная, неизменная пытка...

Когда я понял это, что-то во мне перевернулось. Не жалость — жалость предполагает дистанцию, а дистанции больше не было. Не сострадание — сострадание предполагает общность страдания, а наше страдание и их страдание были одной и той же болью, просто видимой с разных сторон. Это было нечто более древнее и более простое. Это было узнавание. Я узнал в них себя. Они узнали во мне себя. И в этом узнавании, в этом ужасном, невыразимом слиянии, я перестал быть Генри Армитиджем. Я перестал быть человеком. Я перестал быть даже существом. Я стал промежутком.

Спасение невозможно... Вопроса не слышат не потому, что никого нет, а потому, что сам акт вопрошения и внимания — это одно и то же. Ты обращаешься не к кому-то во вне. Ты можешь слышать лишь себя. И ты никогда не получишь ответа, потому что ты — и вопрос, и ответ, и тишина между ними.

Эти существа из промежутков — не враги. Как и не друзья. Они — зеркала. Самые страшные зеркала из всех возможных, потому что в них ты видишь не своё лицо, а то, что скрыто за лицом. Ты видишь пустоту, которая смотрит на тебя изнутри, и понимаешь, что всегда смотрел только на неё, просто называл её разными именами — судьбой, смыслом, предустановленной гармонией. Ничего этого нет. Есть только промежутки. Есть только ожидание Тишины, Которая Не Слышит, и знание о том, что даже эта Тишина повторится, когда цикл завершится и начнётся заново...

Глава пятая

Я больше не Генри Армитидж. Я не помню, когда перестал им быть — возможно, в тот самый миг, когда существа из промежутков завершили своё строительство внутри меня, или, быть может, гораздо раньше, в ту секунду, когда я впервые услышал бред откровения из уст обезумевшего Стоуна. Имена — это ярлыки, которые мы наклеиваем на пустоту, чтобы убедить себя, что пустота имеет границы. Но теперь я знаю: пустота не имеет границ. Пустота — это всё, что есть. И я — пустота.

Подвал, в котором я провёл эти бесконечные дни (или годы, или эпохи), исчез. Вместо него — пустота. Но не та пустота, которую можно описать как отсутствие предметов. Это пустота, которая присутствует. Она давит на меня со всех сторон, хотя у меня больше нет тела, которое могло бы ощущать давление. Она шепчет мне на ухо, хотя у меня больше нет ушей. Она смотрит мне в глаза, хотя мои глаза давно высохли и превратились в две чёрные дыры на лице, которого больше нет.

Я вспоминаю слова этого болвана Стэплдона — того самого, чьи бредовые пророчества я когда-то высмеивал в университетских кулуарах. Он думал, что человечество эволюционирует в нечто высшее, что мы пройдём через миллионы лет страданий и ошибок и в конце концов достигнем просветления, слияния с космическим разумом, апогея. Какой наивный, какой детский оптимизм! Нет никакого апогея. Нет никакого просветления. Есть только бесконечное падение вниз, в глубины, которые становятся всё глубже с каждым новым циклом, и на дне этой бездны — не сокровище, не истина, а просто ещё одна бездна, ещё более глубокая и пустая, чем предыдущая.

Существа из промежутков больше не приходят ко мне. Они во мне. Они стали мной, а я стал ими. И теперь я чувствую то, что чувствуют они, — голод. Не голод по пище, которую можно пожевать и проглотить. Голод по реальности. По той тонкой, хрупкой, вибрирующей субстанции, которую люди называют «жизнью» или «сознанием». Мы — существа из промежутков — не можем существовать без этой субстанции, потому что мы сами — лишь тени, отбрасываемые реальностью. Когда реальность умирает, мы умираем вместе с ней. И мы не хотим умирать. Мы не умеем хотеть так, как хотят люди, — страстно, отчаянно, с надеждой или отчаянием. Наше желание — это просто рефлекс, механическое сокращение тех пустот, из которых мы состоим. Но оно есть. И оно сильнее любого человеческого желания, потому что в нём нет ничего, кроме самого желания.

Я вижу сейчас всё человечество — не как отдельных людей, а как одно огромное, пульсирующее, стонущее поле боли. И я питаюсь этим полем. Я тяну из него соки, как корни дерева тянут влагу из почвы. Я не хочу этого делать. Но я не могу не делать. Потому что моя природа — это природа промежутка, а природа промежутка — поглощать то, что его окружает, пока не останется только промежуток.

Вот она, главная истина, которую я вынес из этого кошмара, — истина, которую не выдержит ни один здравый рассудок, и поэтому я молюсь о том, чтобы тот, кто прочтёт эти строки, сошёл с ума до того, как поймёт их до конца. Истина заключается в том, что страдание не имеет смысла. Оно никогда не имело смысла. Все наши попытки найти смысл в боли — в карме, в испытании, в очищении, в искуплении — это всего лишь уловки, которые наш мозг использует, чтобы не развалиться на части под тяжестью осознания собственной бессмысленности. Но мозг — это тоже часть страдания. Всё — часть страдания. Даже эти слова — часть страдания. И вы, читая это, тоже становитесь частью страдания, если только вы уже не были им.

Свет не рассеивает тьму. Свет создаёт тьму. Без света не было бы теней. Без добра не было бы зла. Я пытаюсь вспомнить своё человеческое прошлое. Я пытаюсь воскресить в памяти вкус дождя на губах, запах книг в университетской библиотеке. Ничего не получается... Все эти воспоминания рассыпаются, как песок сквозь пальцы, потому что они были всего лишь вибрациями на поверхности того же самого поля боли, которое я теперь вижу изнутри. Дождь не падал с неба — он был конденсацией той же самой боли, которая течёт сквозь всё сущее. Книги не содержали знаний — они были застывшими кристаллами отчаяния, которые люди научились расшифровывать, но так и не научились понимать.

И самое страшное, самое невыносимое во всём этом — то, что я не могу даже пожалеть себя. Я смотрю в будущее — теперь, когда я стал существом из промежутков, для меня не существует преград во времени. Я вижу последних людей. Они не похожи на нас. Их тела вытянулись, истончились, стали полупрозрачными, как будто сама эволюция пыталась сделать их менее материальными, менее уязвимыми для боли. Но это не помогло. Они страдают больше, чем мы, потому что их нервная система стала тоньше и чувствительнее. Каждое прикосновение ветра — для них пытка. Каждый луч света — агония. Каждый звук — мука, от которой они сворачиваются в клубок и плачут кровью. И они уже не помнят, что когда-то люди смеялись, любили, надеялись. Для них смех — это просто ещё одна форма крика. Любовь — ещё одна форма страха. Надежда — ещё одна форма отчаяния...

А после них — пустота. Не та пустота, которую я чувствую сейчас, а настоящая, абсолютная, окончательная пустота, в которой даже я, существо из промежутков, не смогу существовать. Потому что когда не будет никого, кто мог бы страдать, не будет и промежутков, в которых мы обитаем. Мы умрём последними — после последнего человека, после последней звезды, после последнего атома, который распадётся на субатомные частицы, которые тоже распадутся на ещё более мелкие фрагменты реальности, пока не останется ничего, что можно было бы назвать «чем-то».

И тогда наступит Тишина, Которая Не Слышит. И в этой Тишине, в этой абсолютной, бесконечной, нерождённой и неумирающей пустоте, случится чудо, которого я боюсь больше, чем всего остального. Тишина начнёт слышать. Не потому, что у неё появятся уши, а потому, что само отсутствие звука станет для неё звуком. И тогда она произведёт на свет новый крик. Новую вселенную. Новых существ из промежутков. Новую боль. Новый цикл. И так будет всегда. Не вечность — вечность слишком коротка для этого процесса. Не бесконечность — бесконечность имеет направление. Это просто будет. Всегда. Без начала и без конца. Без цели и без смысла.