Языки-изоляты. Вечная и абсолютная загадка

Глава первая. Языки-призраки: феномен абсолютной лингвистической изоляции

В истории человеческой цивилизации существует особая, почти мистическая категория языков, которые словно парят в безвоздушном пространстве лингвистической классификации, не желая подчиняться стройным схемам генеалогического древа. Эти языки-изоляты — своего рода сироты мирового языкознания, чьи родительские связи оказались навсегда утраченными в туманной глубине тысячелетий. Их существование представляет собой не просто научную проблему, но подлинную драму познания, где каждая новая гипотеза о родстве напоминает попытку ухватить ускользающую тень давно исчезнувшего мира...

Языки-изоляты — эти одинокие путники на генеалогическом древе человеческой речи — представляют собой одну из самых мучительных загадок современной лингвистики. Согласно общепринятому в научном сообществе определению, изолированным считается естественный язык, не имеющий доказанного генетического родства ни с каким другим языком мира, тем самым образуя самостоятельную языковую семью, состоящую из единственного представителя. Строгость этой дефиниции обманчива: за её сухой академической формулировкой скрывается подлинная драма человеческого познания, столкнувшегося с принципиальными ограничениями сравнительно-исторического метода. В мире насчитывается приблизительно 184 признанных изолята, включая как живые, так и вымершие языки, что составляет около 2,6 процента от примерно семи тысяч языков планеты, однако эта цифра остаётся предметом непрекращающихся дискуссий и методологических споров.

Принципиальное различие между полноценным языковым изолятом и языком с невыясненной классификацией имеет фундаментальное значение для понимания всей драмы. Изолят — это не просто язык, родство которого «пока не найдено», а язык, для которого накоплен достаточный объём данных, позволивший исследователям после самых тщательных и многолетних попыток установить генетические связи прийти к выводу о невозможности такого установления. В этом и заключается трагический парадокс: чем больше мы знаем об изоляте, тем более одиноким он предстаёт перед нами. Неклассифицированными же считаются языки, для которых недостаточно данных — либо из-за их скудной задокументированности, либо в силу недостаточного количества проведённых исследований. Неклассифицируемые языки — это те, которые задокументированы настолько фрагментарно, что их классификация в принципе невозможна; о некоторых из них мы не знаем практически ничего, от других сохранилось лишь несколько слов. Это различие между «ещё не классифицировано» и «принципиально неклассифицируемо» составляет самую суть драматического напряжения в современной компаративистике.

Японский язык в этом контексте занимает совершенно особое, можно сказать, привилегированное положение. Он возглавляет целую семью японо-рюкюских (или японских) языков, распространённых на Японском архипелаге и островах Рюкю, однако генетические связи этой семьи с другими языковыми семьями мира остаются окончательно не установленными. Фактически японский язык считается одним из изолированных именно потому, что лингвисты на протяжении многих десятилетий не могли прийти к однозначному выводу о том, к какой из известных генетических семей его следует отнести. Это не означает отсутствия гипотез — напротив, гипотез существует великое множество, но ни одна не достигла того уровня доказательности, который позволил бы считать вопрос закрытым.

Ситуация осложняется тем, что японский язык существует не в вакууме, а в окружении других языков, с которыми его настойчиво пытаются связать. Алтайская гипотеза, одна из самых масштабных и амбициозных в истории лингвистики, предполагает существование макросемьи, объединяющей на основе предполагаемой генетической сопринадлежности тюркские языки, монгольские языки, тунгусо-маньчжурские языки, а также изолированные корейский и японский языки. Эта гипотеза, первоначально возникшая как попытка объяснить очевидные типологические сходства между языками огромного евразийского ареала, со временем превратилась в настоящее поле интеллектуальных сражений, где сталкиваются не просто разные научные школы, но принципиально различные представления о самой природе языкового родства.

Драматизм ситуации усугубляется тем, что само существование алтайской семьи как генетического единства остаётся предметом ожесточённых споров. Как отмечается в научной литературе, не прекращаются дискуссии о том, связаны ли между собой генетически даже такие, казалось бы, очевидные кандидаты, как тюркские, монгольские и тунгусо-маньчжурские языки. В этой ситуации включение в алтайскую макросемью корейского и японского языков становится не просто смелым теоретическим шагом, но почти актом научной веры, требующим принятия целого ряда неподтверждённых допущений. Тем не менее, гипотеза о родстве японского и корейского языков с алтайскими продолжает обсуждаться, и некоторые лингвисты считают её вполне правдоподобной.

Корейский язык в этой драме занимает позицию, пожалуй, ещё более загадочную и интригующую. Его генеалогическая классификация остаётся предметом двух основных противоборствующих теорий: согласно первой, корейский язык принадлежит к алтайской семье; согласно второй, он является изолированным и не относится ни к одной языковой группе. При этом важно понимать, что речь идёт не о простом выборе между двумя равновесными альтернативами, а о принципиально различных методологических подходах к самому понятию языкового родства. Верным будет утверждение, что нельзя сделать однозначный вывод о родственных отношениях корейского языка с алтайской языковой семьёй, но точно так же нельзя сделать вывод, что таких отношений вообще не существует. Это состояние принципиальной неопределённости, эта невозможность поставить точку в вопросе, который кажется фундаментальным для понимания языковой истории Восточной Азии, и составляет главный нерв драмы вокруг корейского языка.

Особую остроту этой ситуации придаёт тот факт, что японский и корейский языки демонстрируют поразительное структурное сходство, которое трудно объяснить простым совпадением или даже длительными ареальными контактами. Оба языка обладают сходной морфологической структурой, аналогичными синтаксическими моделями, близкими системами вежливости и гоноративов. Однако сравнительно-исторический метод, этот краеугольный камень классической компаративистики, не позволяет уверенно реконструировать общий праязык для японского и корейского. Более того, существуют гипотезы о возможном генетическом родстве японского с австронезийскими языками или языками кра-дай, что ещё больше запутывает и без того сложную картину.

Трансъевразийская гипотеза, получившая развитие в последние годы, представляет собой одну из наиболее амбициозных попыток объяснить происхождение японского, корейского, тунгусских, монгольских и тюркских языков. Согласно этой теории, распространение носителей трансъевразийских языков связано с распространением земледелия в Северо-Восточной Азии, что подтверждается данными археологии и популяционной генетики. Однако, несмотря на междисциплинарный характер этих исследований, лингвистическое сообщество продолжает относиться к ним с осторожностью, справедливо указывая на то, что корреляция генетических и археологических данных с лингвистическими не может служить доказательством языкового родства без установления регулярных звуковых соответствий и реконструкции общей праязыковой морфологии.

На этом фоне совершенно особое место занимает айнский язык — возможно, самый трагический пример языкового изолята в Северо-Восточной Азии. Родство айнского языка с другими языками и языковыми семьями не установлено, несмотря на многолетние попытки сопоставить его с языками соседних и даже очень далёких народов — палеоазиатских, сибирских, а также с языками более отдалённых регионов. Некоторые исследователи, включая известного американского лингвиста Джозефа Гринберга, пытались включить айнский язык в ностратическую макросемью, однако эти попытки не получили широкого признания в академическом сообществе. Айнский язык, находящийся сегодня на грани полного исчезновения, представляет собой не просто лингвистическую загадку, но живое свидетельство существования древнейшего населения Японского архипелага, чьи языковые связи с остальным миром, возможно, были утрачены задолго до появления первых письменных памятников.

Не менее драматична судьба нивхского языка — ещё одного изолята, распространённого на Сахалине и в низовьях Амура. Часто классифицируемый как изолят и объединяемый с рядом других «палеоазиатских» или «палеосибирских» языков, нивхский образует амурскую языковую семью, включающую синхронно два отдельных, хотя и близкородственных языка: собственно нивхский (амурский) и нигвнг (сахалинский). Нивхский язык включают в группу палеоазиатских языков, однако этот термин, введённый ещё в XIX веке академиком Леопольдом Шренком, является чисто географическим объединением. Существует гипотеза Гринберга, согласно которой нивхский язык входит в евроазиатскую (ностратическую) семью языков, но и она остаётся недоказанной. Важно подчеркнуть, что термин «палеоазиатские языки» не предполагает генетического родства, а является чисто географическим объединением, включающим чукотско-камчатскую семью и неродственные языковые изоляты кетский, нивхский и юкагирский. Отсутствие генетического родства между этими языками было доказано последующими исследованиями, и термин «палеоазиатские языки» закрепился как условное название для группы неродственных между собой языков, распространённых на северо-востоке Евразии.

Особого внимания заслуживает кетский язык — последний живой представитель некогда обширной енисейской семьи языков, которая по давней традиции считается изолированной среди других языковых семей Евразии. Драматизм ситуации здесь заключается в том, что мы являемся свидетелями последнего акта многовековой языковой драмы: из всей енисейской семьи до XX века сохранялись лишь два языка — кетский и югский, причём последний вымер к концу столетия. Ещё раньше, в XIX веке, исчезли коттский, аринский, ассанский и пумпокольский языки — и вместе с ними ушли в небытие целые пласты лингвистической информации, которые могли бы пролить свет на древние миграции и контакты народов Сибири. Кетский язык, на котором сегодня говорят менее семисот человек, представляет собой уникальный случай «живого ископаемого», последнего могиканина целой языковой семьи, чьи генетические связи с другими языками мира остаются одной из самых интригующих загадок современной лингвистики.

Юкагирские языки, представленные двумя сохранившимися разновидностями — северной (тундренной) и южной (колымской), — также относятся к изолятам, хотя и с некоторыми оговорками. Основное направление лингвистического мейнстрима поддерживает точку зрения о генетической изолированности юкагирской семьи, однако предпринимались многочисленные попытки продемонстрировать её отдалённое родство с другими семьями, чаще всего с уральской. Урало-юкагирская гипотеза, несмотря на наличие определённого количества общей лексики и типологических параллелей, отвергается многими исследователями как недостаточно обоснованная, причём большинство специалистов согласны с тем, что наблюдаемые сходства могут быть объяснены древними заимствованиями из уральских языков в юкагирские, а не общим происхождением.

В мировой лингвистической панораме существует и множество других изолятов, каждый из которых представляет собой отдельную главу в драматической истории человеческого языка. Бурушаски — язык, на котором говорит небольшой народ в горах Каракорума, — остаётся генетически неклассифицированным, несмотря на многочисленные попытки связать его с самыми разными языковыми семьями, от кавказских до сино-тибетских. Баскский язык в Европе представляет собой, возможно, самый известный пример живого изолята, последнего представителя доиндоевропейского населения Западной Европы, чьё происхождение теряется в глубинах каменного века. Эти языки, словно одинокие острова в океане лингвистического разнообразия, напоминают нам о том, что наши знания о языковой истории человечества фрагментарны и неполны, а многие страницы этой истории утеряны навсегда.

Баскский язык или эускара, как называют его сами баски, не имеет известных лингвистических родственников и не похож ни на один другой современный язык. Согласно васконской гипотезе, баскский язык вместе с вымершим аквитанским языком образует васконскую языковую семью, причём некоторые исследователи включают в неё также вымерший иберский язык. Тео Феннеманн, известный немецкий лингвист, выдвинул теорию васконского субстрата, согласно которой типичные элементы доиндоевропейской топонимики Западной Европы могут быть объяснены через баскский язык — например, элемент «aran» (баскское «haran» — «долина») в названиях Валь-д'Аран, Арундел, Арендал. Эта гипотеза, при всей своей смелости, продолжает вызывать острые дискуссии в академическом сообществе, но сам факт её существования свидетельствует о том, насколько глубоко баскский язык вплетён в древнейшую историю европейского континента.

Однако подлинный масштаб драмы становится очевиден, когда мы обращаемся к вымершим языкам-изолятам, чьё родство с другими языками, по-видимому, никогда не будет установлено. Шумерский язык, этот великий язык первой в истории человечества цивилизации, после многих безуспешных попыток установить его лингвистическое родство сегодня широко рассматривается как изолят без каких-либо известных родственников. Он не демонстрирует чёткого родства ни с одним из известных языков, представляя собой архетипический пример изолированного языка. Попытки связать шумерский с уральскими, индоевропейскими, алтайскими, картвельскими, эламо-дравидийскими или афразийскими языками предпринимались неоднократно, но ни одна из них не получила широкого признания. Шумерский язык остаётся величественным и загадочным памятником языкового творчества, чьи корни, возможно, уходят в допотопные времена, когда лингвистическая карта Ближнего Востока выглядела совершенно иначе.

Эламский язык, ещё один вымерший язык древнего Ближнего Востока, представляет собой сходную загадку. Он считается изолятом, хотя существуют гипотезы о его родстве с дравидийскими языками, выдвинутая ещё в 1856 году Робертом Колдуэллом, или с афразийскими языками. Эламо-дравидийская гипотеза предполагает существование гипотетической языковой семьи, которая связывает дравидийские языки Индии с вымершим эламским языком древнего Элама, ареал которого находился на юго-западе современного Ирана. Эта гипотеза, несмотря на свою привлекательность и наличие определённых лексических и морфологических параллелей, остаётся недоказанной и вызывает острые дискуссии среди специалистов.

Иберский язык, на котором говорило доиндоевропейское население Пиренейского полуострова, также представляет собой вымерший изолят, чьё родство с другими языками является предметом постоянных споров. Баско-иберская гипотеза, сторонники которой выступают в поддержку генетического родства между современным баскским и вымершим иберским языками, рассматривая первый либо как потомка второго, либо как относящегося к той же языковой семье, остаётся одной из самых дискуссионных тем в европейской лингвистике. Скудость имеющихся иберских языковых данных делает доказательство этого родства чрезвычайно затруднительным, и многие виднейшие баскологи выступали против данной гипотезы. Этрусский язык, ещё один знаменитый вымерший изолят Европы, чья письменность до сих пор не расшифрована полностью, добавляет свою ноту в эту симфонию лингвистической неизвестности.

Тартессийский язык — ещё один вымерший язык доиндоевропейской Европы, известный по примерно ста надписям из юго-западной части Пиренейского полуострова, датируемым примерно восьмым-пятым веками до нашей эры. Этот язык, также известный как юго-западный или южно-лузитанский, представляет собой одну из самых интригующих загадок европейской лингвистики. Несмотря на то что письменность, использовавшаяся для его записи, в основном дешифрована, сам язык остаётся неизвестным, и его генетические связи с другими языками не установлены. Тартессийский язык, возможно, является ключом к пониманию языковой ситуации в Западной Европе до прихода индоевропейских народов, но, как и в случае с иберским, скудость данных делает его окончательную классификацию практически невозможной.

Этрусский язык — знаменитый вымерший изолят древней Италии — представляет собой ещё один пример языка, чьи генетические связи остаются невыясненными. Этрусский образует тирренскую языковую семью вместе с лемносским языком, засвидетельствованным на греческом острове Лемнос в первом тысячелетии до нашей эры, и ретийским языком, распространённым в альпийском регионе. Немецкий лингвист Хельмут Рикс предложил объединить эти три языка в тирренскую семью на основе тесных связей в лексике и грамматике, и эта гипотеза получила значительное академическое признание. Однако сама тирренская семья остаётся изолированной — её генетические связи с другими языковыми семьями мира не установлены, несмотря на многочисленные попытки связать этрусский с индоевропейскими, кавказскими или анатолийскими языками. Этрусский язык, процветавший в центральной Италии на протяжении многих столетий и оказавший глубокое влияние на латынь и раннюю римскую культуру, продолжает оставаться одним из самых загадочных лингвистических феноменов древнего мира.

Обращаясь к Новому Свету, мы сталкиваемся с ещё более запутанной картиной. Языки-изоляты здесь многочисленны и разнообразны, и их существование бросает вызов любым попыткам реконструкции доисторического заселения Америк. Язык хайда, распространённый на островах Королевы Шарлотты у побережья Британской Колумбии, первоначально включался в состав языковой семьи на-дене, но впоследствии был признан изолятом. Его сложная фонетическая система с тонами и глоттализованными согласными, а также уникальная грамматика не находят близких параллелей среди соседних языков. Хайда находится на грани исчезновения: осталось не более двух десятков носителей, и все попытки возрождения языка сталкиваются с огромными трудностями.

Язык зуни, на котором говорят около десяти тысяч человек в штате Нью-Мексико, представляет собой ещё один американский изолят, окружённый языками других семей — кересской, таноанской и атапаскской. Зуни не обнаруживает родства ни с одним из них, и его происхождение остаётся загадкой. Язык куитлатек, исчезнувший в середине XX века в мексиканском штате Герреро, известен лишь по нескольким записям, и его генеалогическая принадлежность, скорее всего, никогда не будет установлена. То же самое можно сказать о языке кочими, на котором говорили на Калифорнийском полуострове и который вымер в начале XX столетия. Эти и многие другие мёртвые языки Америк унесли с собой в небытие целые пласты человеческой культуры, и никакие усилия учёных не смогут вернуть их к жизни или восстановить их родословную.

Таким образом, языки-изоляты представляют собой не просто маргинальное явление в мировой лингвистике, но фундаментальную проблему, затрагивающую самые основы нашего понимания языковой истории человечества. Каждый такой язык — это свидетельство существования древних популяций, чьи языковые связи с остальным миром были утрачены в результате сложных исторических процессов: миграций, завоеваний, культурных трансформаций и, возможно, катастрофических событий, о которых мы никогда не узнаем. Изучение языков-изолятов сродни археологическим раскопкам, где каждый найденный артефакт может как пролить свет на древние тайны, так и породить новые загадки. Но время работает против нас: многие изоляты находятся на грани исчезновения, и вместе с ними безвозвратно уходит уникальная лингвистическая информация, которая могла бы помочь восстановить картину языкового прошлого человечества.

В этой связи особую актуальность приобретают современные методы лингвистического анализа, включая компьютерное моделирование, статистические методы сравнения лексики, анализ древней ДНК в корреляции с лингвистическими данными. Однако, несмотря на весь арсенал современных научных инструментов, многие языки-изоляты продолжают хранить свои тайны, словно напоминая нам о принципиальной ограниченности человеческого познания перед лицом бездны времени. Генетическая классификация некоторых языков, по-видимому, никогда не будет установлена.

Глава вторая. В лабиринте гипотез: отчаянные попытки найти родство там, где его, возможно, никогда не было

Вопрос о генетической принадлежности японского языка представляет собой, пожалуй, один из самых захватывающих сюжетов в истории сравнительно-исторического языкознания. Уже в 1857 году австриец Антон Боллер опубликовал первую работу, посвящённую внешним связям японского языка, в которой он пытался доказать его родство с урало-алтайскими языками. С этого момента начинается долгая и извилистая история поисков, которые, несмотря на всю свою интенсивность и изобретательность, так и не привели к общепризнанному результату. С консервативной точки зрения, японский язык является членом портманто-семьи, которую в западной литературе всё чаще называют японской (Japonic), и с этой позиции японский язык или японская языковая семья не имеет никаких доказуемых родственных связей с какой-либо другой языковой семьёй или языковым изолятом на планете.

Однако эта консервативная позиция, при всей своей научной осторожности, не способна утолить жажду познания, которая движет поколениями лингвистов, археологов и генетиков. Японо-рюкюские (или японские) языки представляют собой самостоятельную семью, распространённую на Японском архипелаге и на островах Рюкю, и генетические связи этой семьи с другими языковыми семьями мира остаются неустановленными. 

Наиболее грандиозной и одновременно наиболее противоречивой из этих попыток является, безусловно, алтайская гипотеза. Она предполагает существование макросемьи, объединяющей на основе предполагаемой генетической сопринадлежности тюркские языки, монгольские языки, тунгусо-маньчжурские языки, а также изолированные корейский и японский языки. Сама эта идея, возникшая в XIX веке и достигшая своего расцвета в трудах таких выдающихся учёных, как Густав Рамстедт, Евгений Поливанов и Николай Поппе, на протяжении десятилетий воспринималась многими как наиболее правдоподобное объяснение очевидных структурных сходств между языками огромного евразийского пространства. Сторонники алтайской теории указывают на агглютинативный строй этих языков, отсутствие грамматического рода, использование послелогов вместо предлогов, относительно фиксированный порядок слов в предложении, а также на наличие сингармонизма (гармонии гласных) — хотя в японском и корейском последняя черта либо отсутствует, либо представлена в сильно редуцированном виде.

Драматизм ситуации, однако, заключается в том, что само существование алтайской семьи как генетического единства остаётся предметом ожесточённых споров. В западной лингвистике, особенно под влиянием работ таких критиков, как Александр Вовин и Герхард Дёрфер, алтайская гипотеза считается несостоятельной, а наблюдаемые сходства объясняются длительными ареальными контактами и взаимными заимствованиями, а не общим происхождением. Как отмечает Оксфордская энциклопедия, японо-алтайская гипотеза является ещё более спекулятивной и надуманной. Таким образом, исследователь, пытающийся разобраться в этом вопросе, оказывается перед лицом фундаментального методологического конфликта: что следует считать доказательством генетического родства, а что — результатом конвергентного развития или заимствования?

В этом контексте особое место занимает фигура выдающегося российского лингвиста Сергея Анатольевича Старостина, который в 1991 году опубликовал монографию «Алтайская проблема и происхождение японского языка», где попытался, используя разработанный им метод ступенчатой реконструкции, доказать генетическое родство японского с алтайскими языками. Старостин утверждал, что от реконструированного им алтайского корня *pekV произошло современное японское слово hoka и древнеяпонское p(w)oka со значением «другой». Подобные этимологии, при всей их кажущейся убедительности, не смогли переломить скептицизм значительной части академического сообщества, и алтайская гипотеза сегодня, по признанию Британской энциклопедии, «не является широко принятой».

Не менее драматична и история поисков родства корейского языка. Его генеалогическая классификация остаётся предметом двух основных противоборствующих теорий: согласно первой, корейский язык принадлежит к алтайской семье; согласно второй, он является изолированным и не относится ни к одной языковой группе. Русский лингвист Евгений Дмитриевич Поливанов был одним из первых, кто выдвинул гипотезу о родственных отношениях корейского и «алтайских» языков, и именно его теория впоследствии легла в основу многих исследований европейских и корейских филологов. В XX веке идея о том, что корейский язык принадлежит к алтайской языковой семье, получила широкое признание, и исследования в этом направлении продолжаются по сей день.

Однако, как и в случае с японским, проблема определения места корейского языка в генеалогической классификации остаётся одной из самых сложных и нерешённых. Принадлежность корейского языка к алтайской семье пытаются доказать через сходство корейского и маньчжурского языков, а также, в большей степени, через сходство корейского и японского языков, поскольку и маньчжурский, и японский считаются языками алтайской группы. Но эта логика содержит в себе порочный круг: чтобы доказать принадлежность корейского к алтайским языкам, мы должны сначала доказать принадлежность к ним японского и маньчжурского, что само по себе остаётся предметом острых дискуссий.

На этом фоне особую интригу приобретает гипотеза о пуёских языках — ещё одна попытка распутать клубок языковых связей в Северо-Восточной Азии. Пуёские языки (языки пуё, буё, фую) представляют собой гипотетическую группу языков, состоявшую из ряда вымерших языков древней Кореи, а также современного корейского и японо-рюкюских языков. Гипотеза о родстве между японским и когурёским языком, существовавшим в древности на севере нынешней Кореи и на юге Маньчжурии, была впервые предложена японскими исследователями в 1907 году, в частности, Симпэем Огурой. Согласно китайским хроникам, языки Когурё, Пуё, восточного Окчо и Кочосон были похожи, что позволяет предполагать существование в древности на Корейском полуострове и прилегающих территориях целой группы родственных языков, возможно, связанных и с предками современных японского и корейского.

Оксфордская энциклопедия лингвистики осторожно замечает, что генетическое родство, вероятно, существует между японскими языками и рядом фрагментарно засвидетельствованных языков, которые некогда процветали на юге и в центре Корейского полуострова, но вымерли не позднее IX века нашей эры. Однако скудость доступного материала не позволяет установить надёжные регулярные соответствия, и всё, что выходит за пределы интуитивного ощущения родства, остаётся в области догадок и спекуляций. Что касается предполагаемого корейско-японского родства, то оно, согласно той же энциклопедии, лучше всего объясняется многовековыми контактными отношениями, нежели общим происхождением, учитывая практически полное отсутствие общей парадигматической морфологии и множественные проблемы с установлением реальных регулярных соответствий.

Параллельно с «северной» (алтайской) теорией происхождения японского языка существует и «южная» теория, связывающая его с австронезийскими языками. Австронезийская гипотеза основывается на присутствии в японском языке лексического слоя, имеющего параллели с австронезийскими языками Юго-Восточной Азии и Тихого океана. Некоторые исследователи предполагают, что современный японский язык сформировался в результате наслоения алтайского языкового суперстрата на австронезийский субстрат, что привело к образованию своеобразного австронезийско-алтайского гибрида. Эта гипотеза, при всей своей привлекательности, также остаётся недоказанной, хотя и продолжает обсуждаться в научной литературе.

Среди более экзотических и менее признанных гипотез особого упоминания заслуживает дравидо-корейская теория, предполагающая генетическую связь между дравидийскими языками Индии и корейским, а иногда и японским языками. Предположение о такой связи было впервые высказано американским исследователем хангыля Гомером Хульбертом в 1905 году. Позднее, в 1970 году, японский лингвист Сусуму Оно вызвал настоящую сенсацию своей теорией о том, что тамильский язык составляет лексический пласт как в корейском, так и в японском. Морган Э. Клиппингер в 1984 году представил детальное сравнение корейской и дравидийской лексики, однако после 1980-х годов интерес к этой идее значительно угас. Сегодня дравидо-корейская гипотеза считается отвергнутой и оставленной научным сообществом.

Ещё одним направлением поисков являются попытки связать корейский язык с языками палеоазиатской группы, в частности, с нивхским. Нивхский язык, распространённый на Сахалине и в низовьях Амура, учёные также относят к изолированным, что означает отсутствие установленного родства с какими-либо другими языками. По традиции его включают в группу палеоазиатских языков, однако этот термин, введённый ещё в XIX веке академиком Леопольдом Шренком, не предполагает генетического родства, а является чисто географическим объединением. Отсутствие такого родства было доказано последующими исследованиями, и термин «палеоазиатские языки» закрепился как условное название для группы неродственных между собой языков, распространённых на северо-востоке Евразии. Существует гипотеза Джозефа Гринберга, согласно которой нивхский язык входит в евроазиатскую (ностратическую) семью языков, но и она остаётся недоказанной.

Особую драматическую ноту в эту симфонию неопределённости вносит судьба айнского языка — возможно, самого трагического примера языкового изолята в Северо-Восточной Азии. Родство айнского языка с другими языками и языковыми семьями не установлено, несмотря на многолетние попытки сопоставить его с языками соседних и даже очень далёких народов — палеоазиатских, сибирских, а также с языками более отдалённых регионов. Некоторые исследователи, включая Джозефа Гринберга, пытались включить айнский язык в ностратическую макросемью, однако эти попытки не получили широкого признания. Айнский язык, находящийся сегодня на грани полного исчезновения (число носителей не превышает нескольких десятков человек, все они преклонного возраста), представляет собой не просто лингвистическую загадку, но живое свидетельство существования древнейшего населения Японского архипелага, чьи языковые связи с остальным миром, возможно, были утрачены задолго до появления первых письменных памятников.

Глава третья. Попытка прорвать завесу времени: макросемьи, статистика и пределы познания в мире языковых изолятов

На протяжении последних полутора столетий неоднократно предпринимались попытки выйти за пределы, очерченные классическим сравнительно-историческим методом, и заглянуть в туманные глубины лингвистической преистории, где традиционные инструменты перестают работать. Эти попытки породили целый спектр гипотез — от осторожных и взвешенных до откровенно спекулятивных, — каждая из которых по-своему пытается ответить на вопрос, почему одни языки находят своих родственников, а другие остаются в гордом, но трагическом одиночестве.

Наиболее амбициозным проектом в этом направлении является построение так называемых макросемей — гипотетических объединений, включающих несколько уже признанных языковых семей и изолятов и возводимых к общему предку, существовавшему в столь отдалённом прошлом, что все следы регулярных фонетических соответствий оказываются стёртыми временем. Самая известная из таких гипотез — ностратическая теория, выдвинутая датским лингвистом Хольгером Педерсеном в начале XX века и развитая впоследствии Владиславом Илличем-Свитычем, Аароном Долгопольским и Алланом Бомхардом. Согласно этой гипотезе, индоевропейские, уральские, алтайские (включая, возможно, корейский и японский), дравидийские и картвельские языки восходят к единому ностратическому праязыку, на котором говорили охотники-собиратели Передней Азии и Восточной Европы около пятнадцати-двадцати тысяч лет назад. Афразийские языки, по мнению одних исследователей, также входят в ностратическую макросемью, по мнению других — образуют отдельную ветвь более высокого порядка.

Реконструкция ностратического праязыка, выполненная Илличем-Свитычем, представляет собой монументальный труд, включающий несколько сотен лексических и морфологических соответствий. Критики, однако, указывают на то, что многие из этих соответствий либо слишком общи, либо могут быть объяснены заимствованиями, либо не удовлетворяют строгим критериям регулярности, принятым в классической компаративистике. Самый серьёзный упрёк, адресуемый ностратике, заключается в том, что на столь глубоких хронологических горизонтах — свыше десяти-двенадцати тысячелетий — доля случайных совпадений в базовой лексике становится сопоставимой с долей предполагаемых когнатов, и различить сигнал и шум статистическими методами оказывается практически невозможно. Тем не менее, ностратическая гипотеза продолжает привлекать внимание учёных, и в её рамках предпринимаются попытки найти место и для таких изолятов, как корейский и японский, обычно помещаемых в алтайскую ветвь, или даже для айнского и нивхского языков, чья принадлежность к ностратической макросемье остаётся крайне дискуссионной.

Параллельно с ностратикой развивалась сино-кавказская, или дене-кавказская, гипотеза, предложенная Сергеем Старостиным. Она объединяет сино-тибетские, северокавказские, енисейские языки и языки на-дене в единую макросемью, к которой, возможно, примыкают также бурушаски и баскский — два изолята, чьё происхождение остаётся загадкой для традиционной компаративистики. Гипотеза Старостина опирается на скрупулёзную реконструкцию прасеверокавказского, прасино-тибетского и праенисейского языков и на выявление регулярных соответствий между ними. В отличие от многих других макросемейных построений, сино-кавказская гипотеза подкреплена обширным корпусом лексических данных и демонстрирует поразительные параллели в области базовой лексики и грамматических показателей. Если эта гипотеза верна, то бурушаски и баскский перестают быть изолятами и обретают свою генеалогическую нишу в рамках одной из древнейших языковых общностей Евразии. Однако и здесь скептики указывают на то, что временная глубина сино-кавказского праязыка — не менее двенадцати-четырнадцати тысячелетий — находится на пределе или даже за пределом разрешающей способности сравнительно-исторического метода, и что многие соответствия могут быть результатом древних контактов, а не общего происхождения.

Отдельного упоминания заслуживает дене-енисейская гипотеза. В отличие от ностратической и сино-кавказской, она была встречена научным сообществом с большим энтузиазмом и получила широкое признание. Причина этого — в методической строгости работы, детальном анализе глагольной морфологии, выявившем сложные и нетривиальные соответствия в структуре префиксальных цепочек. Тот факт, что языки на-дене и енисейские разделены не только тысячами километров, но и Беринговым проливом, делает дене-енисейскую гипотезу свидетельством о существовании в глубокой древности языковой общности, населявшей Берингию — сухопутный мост, соединявший Азию и Америку в эпоху последнего оледенения. Если это верно, то кетский язык, последний живой представитель енисейской семьи, обретает родственников не где-нибудь в Сибири, а за океаном, среди индейцев навахо и апачей, и его изолированность оказывается мнимой, обусловленной лишь вымиранием всех промежуточных звеньев.

Все эти макросемьи, при всём различии в степени их обоснованности, объединяет одно фундаментальное допущение: они предполагают, что сравнительно-исторический метод может быть распространён на временные глубины, значительно превышающие те, для которых он изначально разрабатывался. Классическая компаративистика уверенно работает на горизонтах до пяти-шести тысячелетий, как в случае с индоевропейской или уральской семьями. Для афразийской семьи, чей возраст оценивается в восемь-десять тысячелетий, доказательная база уже становится более зыбкой, и многие исследователи предпочитают говорить о «вероятном» родстве, а не о «доказанном». Для ностратического или сино-кавказского уровня временная дистанция возрастает до двенадцати-пятнадцати тысячелетий и более, и здесь вступают в силу процессы, делающие традиционный метод практически бесполезным. За столь долгий срок любое слово в языке заменяется с вероятностью, близкой к единице, и доля унаследованной лексики от праязыка падает до статистически незначимых величин. Более того, регулярные фонетические соответствия, являющиеся краеугольным камнем компаративистики, размываются многочисленными перестройками фонологических систем, и восстановить их становится невозможно.

Именно для преодоления этих ограничений были разработаны статистические методы, самым известным из которых является глоттохронология, или лексикостатистика, предложенная Моррисом Сводешем в середине XX века. Идея Сводеша заключалась в том, что базовый словарь любого языка (местоимения, числительные, названия частей тела, основные глаголы и прилагательные) изменяется с приблизительно постоянной скоростью, и, сравнивая долю общей лексики в двух родственных языках, можно вычислить время их расхождения. Глоттохронология пережила периоды взлёта и падения, подвергалась уничтожающей критике за свои упрощения и необоснованные допущения, однако в последние десятилетия, с развитием вычислительных мощностей и более изощрённых статистических моделей, она переживает своеобразный ренессанс. Современные методы филогенетического анализа, заимствованные из эволюционной биологии, позволяют строить вероятностные деревья языкового родства и оценивать время дивергенции даже в тех случаях, когда классические методы пасуют.

Однако и статистические подходы имеют свои фундаментальные ограничения, когда речь заходит о языках-изолятах. Если у языка нет известных родственников, то любое сравнение его базовой лексики с лексикой других языков неизбежно будет давать некоторый процент совпадений, обусловленный либо случайностью, либо древними заимствованиями, либо универсальными тенденциями звукосимволизма. Задача состоит в том, чтобы отличить эти совпадения от следов подлинного генетического родства, и здесь статистика оказывается бессильной без дополнительных лингвистических аргументов. Классический пример — баскский язык, в котором доля лексических совпадений с индоевропейскими языками ничтожна, но это не доказывает его изолированности, а лишь свидетельствует о том, что если у него и были родственники, то они вымерли или ещё не идентифицированы.

В последние годы всё большую популярность приобретает метод массового сравнения, или мультилатерального сравнения, предложенный Джозефом Гринбергом. Суть его заключается в том, чтобы сравнивать не отдельные языки, а целые семьи и макросемьи, выявляя сходства в базовой лексике и грамматических показателях без предварительной реконструкции праязыков и без установления регулярных соответствий. Именно таким образом Гринберг выделил америндскую макросемью, объединяющую большинство языков коренного населения Америки, а также индо-тихоокеанскую макросемью и нило-сахарскую семью. Метод Гринберга вызвал ожесточённую полемику: его сторонники указывают на эвристическую ценность массового сравнения, позволяющего выдвигать гипотезы, которые затем могут проверяться более строгими методами; противники же обвиняют Гринберга в игнорировании элементарных принципов компаративистики и в получении артефактных результатов, обусловленных случайными совпадениями и заимствованиями.

Применительно к изолятам метод массового сравнения даёт неоднозначные результаты. Гринберг, в частности, относил айнский язык к индо-тихоокеанской макросемье, а японский и корейский — к алтайской семье, однако большинство специалистов не приняли эти классификации. Проблема заключается в том, что без установления регулярных соответствий любое сходство может быть истолковано как угодно, и критерии, по которым одни сходства признаются доказательством родства, а другие — отвергаются, остаются субъективными. В результате метод массового сравнения, несмотря на свою внешнюю привлекательность, не смог предложить убедительного решения проблемы языковых изолятов и лишь добавил новые гипотезы к уже существующему массиву спекуляций.

Наиболее радикальным вызовом традиционной компаративистике является гипотеза моногенеза, согласно которой все существующие и известные нам вымершие языки восходят к единому праязыку человечества — так называемому прото-мировому, или прото-сапиенсному языку. Эта идея, восходящая к библейским представлениям о Вавилонском столпотворении, получила научное оформление в работах Альфредо Тромбетти, а в последние десятилетия — в трудах Мерритта Рулена, Джона Бенгтсона и других представителей «дальней компаративистики». Сторонники моногенеза утверждают, что некоторые слова — в первую очередь обозначения ближайших родственников, частей тела и базовых действий — демонстрируют поразительное сходство в языках, разбросанных по всему миру и не связанных между собой никакими известными контактами. Классические примеры — это так называемые глобальные этимологии для слов «мать», «отец», «вода», «рука» и некоторых других, обнаруживающие сходство в языках Африки, Евразии, Австралии и Америк.

Скептицизм, с которым академическое сообщество встречает гипотезу моногенеза, трудно переоценить. Критики указывают на то, что многие из «глобальных этимологий» могут быть объяснены универсальными тенденциями детской речи (отсюда сходство слов для «матери» и «отца» во многих языках), звукоподражанием (слова для «воды» часто содержат носовые сонанты, имитирующие журчание) или просто случайными совпадениями, неизбежными при сравнении тысяч языков. Более того, временная глубина, предполагаемая гипотезой моногенеза — от пятидесяти до ста тысяч лет, — на порядок превышает любые мыслимые пределы сохранности языкового материала, и сама идея о том, что мы можем восстановить слова праязыка, на котором говорили первые Homo sapiens, покинувшие Африку, представляется большинству лингвистов фантастической. Тем не менее, гипотеза моногенеза продолжает будоражить умы и служит напоминанием о том, что загадка происхождения языка, возможно, никогда не будет решена окончательно.

В этом контексте языки-изоляты приобретают особое философское и методологическое значение. Они — живые свидетели того, что история человеческой речи неизмеримо сложнее и богаче, чем любые наши реконструкции. Каждый изолят — это потенциальный ключ к целому исчезнувшему миру языков и культур, о котором мы не знаем и, вероятно, никогда не узнаем ничего. Японский и корейский языки, с которых мы начали это повествование, остаются загадкой не потому, что лингвисты недостаточно старательны, а потому, что само время стёрло все следы их древних родственников, оставив лишь смутные намёки и соблазнительные, но недоказуемые параллели. Возможно, когда-нибудь, с развитием новых методов — будь то компьютерный анализ гигантских лингвистических баз данных, нейросетевые модели эволюции языка или прорывы в изучении генетической истории человеческих популяций, — мы сможем приблизиться к разгадке, но некоторые тайны прошлого останутся тайнами навсегда.