Часть I
Она не из тьмы, не из лона, не из крови. Она целиком здесь, готовая, завершенная: в оружии. У неё нет матери, у неё есть только отец, и даже из него она происходит не через генитальный путь, а через церебральный: она — рожденная из головы (Kopfgeburt).
Миф сообщает: Зевс проглотил свою супругу Метиду, когда та была беременна, ибо Гея и Уран предсказали ему: если она родит дочь, то та будет равна ему в мудрости, но если родит сына, тот станет царем богов и людей. Чтобы избежать этого, он поместил её в свое собственное тело. И когда пришло время, он призвал Гефеста, и тот расколол ему череп топором. Тогда, с мощным боевым кличем, от которого задрожали Уран и Гея, выпрыгнула Афина Паллада, сияющая в золотых доспехах.
Это событие разрывает цепи биологической необходимости. Здесь прерывается поток рождений, поток теплой, влажной, вскармливающей природы. То, что здесь является, — это не плод, это Результат. Это не дитя, требующее заботы, это Форма, требующая признания. Её появление сопровождается не криком младенца, а криком войны. Она вступает в бытие не для того, чтобы расти, а для того, чтобы Быть.
Взгляните на её атрибуты. Она никогда не снимает шлема. Её голова защищена металлом от прикосновений мира. Шлем — это знак того, что дух есть нечто отдельное, нечто, что должно быть ограждено. Она носит Эгиду — шкуру козы Амалфеи или, согласно иным толкованиям, щит с головой Горгоны. Взгляд Горгоны убивает жизнь, превращая её в камень. Но на груди Паллады этот взгляд становится принципом Искусства: остановить мгновение, вырвать его из потока умирания и закрепить в твердой, неизменной субстанции.
Она — Дева (Parthenos). Но её девственность — это не моральная категория и не состояние невинности. Это онтологическая позиция. Она бесплодна, ибо плодородие — это удел земли, удел сменяющих друг друга поколений, удел смерти. Она не участвует в круговороте смешения и распада. Она стерильна, как кристалл, и в этой стерильности заключена её сила. Она покровительствует не роженицам, а ремесленникам, гончарам, ткачам, строителям кораблей — тем, кто берет бесформенную материю и накладывает на неё печать Интеллекта.
В этом образе явлено то, что противостоит всему хтоническому, всему материнскому, всему, что тянет нас вниз, в уютное болото инстинктов. Она — свет, но не теплый свет солнца, согревающего пашню, а холодный, резкий свет молнии, освещающий структуру вещей. Она — принцип Конструкции, восставший против принципа Роста. Она — то, чем должен стать дух, когда он осознает свое одиночество во Вселенной: вооруженным, замкнутым в себе и рожденным из самого себя.
Часть II
Мир, который мы видим вокруг себя, этот мир истории и природы, есть ничто иное как бесформенное нагромождение фактов, лишенное внутреннего смысла. История — это кровавая баня (Blutbad), где одна волна варварства сменяет другую, прикрываясь лозунгами о прогрессе. Природа — это слепой механизм размножения и пожирания, где каждая особь — лишь средство для продолжения вида. Человек, погруженный в этот поток, есть существо страдающее, зависимое и смертное. Он ищет тепла, он ищет утешения, он ищет «смысла» в религии или в коллективе. Но это путь слабости.
Паллада указывает иной путь. Путь преодоления. Искусство — это не подражание природе, как учили нас наивные реалисты. Искусство — это насилие над природой. Художник берет материал жизни — эти страсти, эти крики, эту боль — и подвергает их холодной обработке. Он вымораживает из них «человеческое», чтобы оставить только «эстетическое».
Взгляд Горгоны на щите Паллады — это взгляд, который видит не «милого брата», а объект. Это взгляд хирурга, который разрезает плоть, не испытывая к ней жалости. Жалость — это тепло, это разложение. Холод — это сохранение. Только то, что стало холодным, может длиться вечно. Мрамор не гниет. Стиль не стареет.
Мы живем в эпоху, когда все кричат о «глубине», о «душе», о «почве». Но глубина — это муть. Глубина — это хаос подсознания, где кишат страхи и комплексы. Ясность — вот единственная добродетель духа. Ясность поверхности. Истина не спрятана в глубине, она лежит на поверхности, в безупречной линии, в точно подобранном слове.
Человек духа — это Фенотип (Phänotyp). Это одиночка, выброшенный из рода. У него нет предков, и он не заботится о потомках. Он живет в вертикали, в моменте «Здесь и Сейчас». Его задача — не продолжить жизнь, а выразить её. Выражение (Ausdruck) — это единственная цель. Создать фразу, которая будет стоять, как дорическая колонна, посреди руин времени.
Этот путь требует жестокой дисциплины. Это аскеза. Поэт работает в своей келье, как монах, но у него нет Бога, которому он мог бы молиться. У него есть только Язык. Он борется с языком, заставляя его подчиниться, стать твердым, стать прозрачным. Это «Сознательное творчество» (Bewusstes Schaffen). Вдохновение — это сказка для дилетантов. Настоящее искусство рождается из расчета, из напряжения воли, из холодной ярости ума, который отказывается принимать мир таким, какой он есть.
Мы должны научиться жить без надежды. Надежда — это трусость. Надежда переносит центр тяжести в будущее, которого может не быть. Нужно жить так, как будто каждое мгновение — последнее, и в этом мгновении нужно создать совершенную Форму. Это стоицизм без пафоса. Это Осанка (Haltung). Стоять прямо, когда все падают на колени. Молчать, когда все кричат. И работать, вытачивая слова, пока смерть не выбьет резец из рук.
Часть III
Больше не существует развития. Существует только артистизм (Artistik). Психологический роман, этот уютный дом буржуазии XIX века, где герои любили, страдали, женились и умирали в окружении внуков, — мертв. Он лжив, потому что предполагает, что у жизни есть сюжет, есть причинно-следственная связь, есть мораль. Но мы смотрим вокруг и видим только фрагменты. Мы видим разорванное сознание. Поэтому современная проза должна стать иной. Она должна стать «Абсолютной прозой».
Что такое Абсолютная проза? Это текст, который не служит ничему внешнему. Он не описывает пейзаж, не учит добру, не проповедует политические идеи. Он автореферентен — он ссылается только на сам себя, на свою внутреннюю грамматическую структуру. Он висит в пустоте, как математическая формула, сияющая собственным светом. В этом пространстве нет «содержания», есть только напряжение (Spannung) между словами.
Стиль превосходит истину, он несет в себе доказательство существования. Истина — это переменная величина, шлюха, которая меняет свои одежды каждое столетие. Сегодня истина — это Христос, завтра — Дарвин, послезавтра — Ницше. Все они лгут, потому что пытаются навязать хаосу смысл. Но Стиль — это константа. Если фраза построена идеально, если существительное подогнано к прилагательному с точностью инженера, если слова в ней сцеплены «жесткой кладкой», она переживет цивилизацию, которая её породила.
Поэт — это не пророк и не «душа народа». Поэт — это одинокий фенотип, запертый в лаборатории языка. Он — конструктор. Он берет слова — эти стертые, грязные монеты, которыми люди расплачиваются на базаре повседневности, — и переплавляет их в тигле своего интеллекта. Он очищает их от бытового смысла, от «тепла» человеческого общения, чтобы они зазвучали холодно и странно. Это алхимия слова: превращение свинца жизни в золото формы.
Искусство монологично. Оно не ищет диалога. Диалог — это компромисс, это попытка понравиться. Служитель Паллады не хочет нравиться. Он хочет завораживать. Цель искусства — Фасцинация (Faszination). Это состояние, когда читатель замирает перед текстом, как перед статуей бога, не понимая его, но чувствуя его подавляющую мощь. Это гипноз формы. Это холодное опьянение, которое трезвит сильнее, чем ледяная вода.
Мы живем в эпоху нигилизма. Небеса пусты. За звездами нет никого, кто бы нас любил. В этой ледяной пустыне у человека есть только одно оправдание — эстетическое. Создать Форму. Вырвать из хаоса кусок и придать ему законченность. Это и есть «Внутренняя трансценденция». Мы не можем спастись в загробном мире, но мы можем спастись в мгновении творчества. Когда форма достигает совершенства, время исчезает. Смерти больше нет. Есть только чистое, звенящее Бытие.
Таков завет Паллады. Надеть шлем. Взять щит с головой Горгоны. Забыть о надежде. Забыть о страхе. И работать, превращая свою жизнь и свою боль в холодные, твердые кристаллы слов, которые останутся лежать на песке, когда ветер истории сдует наши следы. Это мужество без награды. Это честь без зрителей. Это одиночество, ставшее памятником самому себе.
Глава IV
В этом финальном аккорде, когда слова уже выстроены в фаланги, а смысл отлит в бронзу, остается задать последний вопрос: кто способен вынести этот взгляд? Кто может жить под этим шлемом, не будучи раздавленным его тяжестью? Ответ Бенна прост и жесток: только тот, кто уже умер для мира. Служение Палладе — это посмертное существование (posthume Existenz). Это жизнь после того, как все иллюзии сгорели. Это состояние, когда человек, потеряв всё — родину, веру, любовь, — находит в этой потере не отчаяние, а ледяную свободу.
Мы, последние европейцы, стоим на краю. Наша культура, построенная на гуманизме и прогрессе, рухнула. Мы видим, что человек — это не «венец творения», а опасное, больное животное, способное на чудовищные преступления. Но именно в этот момент крушения, в момент Nullpunkt (нулевой точки), открывается возможность для высшего взлета. Когда всё потеряно, остается только Стиль.
Стиль — это последняя метафизическая деятельность. Это единственное, что отличает нас от амебы. Амеба живет, размножается и умирает. Человек Духа останавливает этот процесс. Он говорит «Нет» природе. Он говорит «Нет» истории. Он строит свой собственный, искусственный мир, где действуют только законы красоты и логики.
Это мир без утешения. Здесь нет «теплого Отца» на небесах. Здесь нет «светлого будущего». Здесь есть только холодный свет настоящего момента, освещающий совершенную форму. Это мир для взрослых. Для тех, кто перестал верить в сказки. Для тех, кто готов принять одиночество как королевскую привилегию.
Афина Паллада стоит перед нами не как добрая богиня, а как суровый идол. Её глаза — серые (glaukopis), как море в шторм. В них нет жалости. Она требует от нас не молитв, а работы. Она требует, чтобы мы взяли хаос своей жизни и превратили его в порядок. Чтобы мы взяли свой крик и превратили его в песню. Чтобы мы взяли свой страх и превратили его в мужество.
Это и есть «Осанка». Стоять прямо под ударами судьбы. Не гнуться. Не просить пощады. Знать, что ты проиграешь, но играть свою роль до конца, безупречно, холодно, красиво. И когда все закончится, когда пыль истории осядет, останется только то, что мы успели сделать. Останется Форма. Останется Фраза. Останется След Духа на лице материи. Это единственное бессмертие, которое нам доступно. И это единственное, ради чего стоило рождаться из головы, а не из праха.
Комментариев нет:
Отправить комментарий