Овраг Смерти

Глава 1. География преисподней: Врата между Холмом 304 и Мертвецом

В марте 1916 года на левом берегу реки Мёз, к северо-западу от Вердена, ландшафт перестал существовать в привычном понимании человеческой географии. То, что на штабных картах обозначалось изолиниями высот и названиями пасторальных лощин, превратилось в лунную поверхность, вывернутую наизнанку стальным плугом войны. Здесь, зажатый между двумя доминирующими высотами — Холмом 304 и возвышенностью со зловещим, пророческим именем Морт-Омм (Мертвец), — пролегал овраг. До войны его называли Оврагом Дамы, но история стерла это имя, заменив его единственно верным: Овраг Смерти. Это было не просто место на карте, а анатомическая аномалия фронта, гноящаяся рана, куда немецкое командование решило вогнать скальпель своего наступления, чтобы обескровить Францию.

Стратегическая геометрия этого места была проста и убийственна. Чтобы замкнуть кольцо вокруг Вердена и подавить французскую артиллерию, немцам необходимо было захватить господствующие высоты левого берега. Холм 304 и Морт-Омм возвышались над равниной как два циклопических стража. Овраг между ними представлял собой естественный коридор, но коридор этот был ловушкой. Он простреливался перекрестным огнем с обеих вершин, превращаясь в тир, где мишенями служили живые люди. Сюда, в эту горловину, стекались талые воды, смешанные с трупным ядом, и сюда же стекались полки, обреченные на уничтожение.

Март выдался холодным и сырым. Небо над Верденом, казалось, опустилось на землю, став свинцовой крышкой гигантского котла. Дождь шел непрерывно, превращая глинистую почву Аргонн в вязкую, липкую субстанцию, которая засасывала сапоги, колеса орудий и лафеты. Грязь была вездесущей. Она не была просто землей, смешанной с водой; это была сложная органическая масса, состоящая из раздробленного камня, осколков железа, лохмотьев униформы и фрагментов человеческих тел, перемолотых артиллерией. Для солдата, попавшего в Овраг Смерти, грязь становилась первой и главной стихией. В ней спали, в ней ели, в нее испражнялись и в ней умирали. Она забивала затворы винтовок «Лебель» и «Маузер», делая их бесполезными дубинами, она проникала в поры кожи, вызывая язвы, она становилась саваном для тех, кого не успевали вынести санитары.

Но главным архитектором этого пейзажа была артиллерия. Никогда прежде в истории человечества на таком узком участке фронта не концентрировалась такая чудовищная огневая мощь. Немецкая стратегия генерала фон Фалькенгайна — «Blutpumpe» (насос для выкачивания крови) — подразумевала не столько прорыв, сколько методичное перемалывание живой силы противника артиллерийским огнем. Овраг Смерти стал эпицентром этого эксперимента. Немецкие батареи, скрытые в лесах на севере, работали с точностью заводских станков. Калибры варьировались от юрких 77-миллиметровых полевых пушек до монструозных 380-миллиметровых и 420-миллиметровых гаубиц, чьи снаряды, прозванные французами «чемоданами», оставляли воронки, в которых мог бы целиком поместиться жилой дом.

Подготовка к пехотному наступлению начиналась с «Trommelfeuer» — ураганного огня, напоминающего барабанную дробь. Звук этот не был серией взрывов; это был сплошной, непрерывный гул, от которого лопались барабанные перепонки и текла кровь из носа. Воздух в овраге уплотнялся от ударных волн, становясь твердым, как стена. Укрыться было негде. Траншеи, вырытые французами, разрушались в первые же минуты обстрела. Брустверы обваливались, погребая защитников заживо. Люди, вжавшиеся в дно окопов, испытывали состояние абсолютного экзистенциального ужаса. Это было ощущение полной беспомощности перед лицом механизированной смерти, низведение человека до состояния дрожащей протоплазмы. Разум отказывался воспринимать происходящее, и многие сходили с ума еще до того, как видели врага.

Земля в Овраге Смерти постоянно меняла свою форму. Взрывы тяжелых снарядов перекраивали рельеф каждые несколько часов. Там, где утром был бугор, к вечеру зияла воронка. Деревья, когда-то покрывавшие склоны Морт-Омма, исчезли. Остались лишь расщепленные, обожженные пни, торчащие из земли, словно кости скелета, обглоданного хищниками. Лес превратился в хаос из щепы и пепла. Цвет местности изменился: зелень травы и коричневый оттенок почвы уступили место серому цвету перепаханной глины и желтому оттенку пикриновой кислоты от разрывов снарядов.

Французские части, брошенные на удержание этого рубежа, попадали в ад сразу после высадки из грузовиков на «Священном пути» (Voie Sacrée). Марш к передовым позициям сам по себе был подвигом. Солдаты шли ночью, чтобы избежать огня немецких корректировщиков, спотыкаясь о воронки, проваливаясь по пояс в ледяную жижу. Нагруженные амуницией, весом в тридцать килограммов, они напоминали вьючных животных, идущих на бойню. Запах Оврага Смерти встречал их за километры до передовой. Это был сладковатый, тошнотворный миазм разложения, смешанный с едким запахом кордита, хлора и нечистот. Этот запах пропитывал одежду, волосы, хлеб в сухарных сумках. Он становился вкусом воздуха, которым приходилось дышать.

Психологическое состояние защитников, прибывающих на смену уничтоженным полкам, балансировало на грани нервного срыва. Они видели выходящих с передовой — тех немногих, кому посчастливилось выжить. Лица этих людей были масками: пустые, остекленевшие глаза, смотрящие сквозь пространство, серая кожа, дрожащие руки. «Взгляд на две тысячи ярдов» — так назовут это позже, но тогда это был взгляд из могилы. Новобранцы понимали, что они идут туда, откуда возвращаются только калеками или трупами. Но машина военной дисциплины, подкрепленная жандармерией в тылу, толкала их вперед, в горловину оврага.

Специфика окопного быта в Овраге Смерти в марте 1916 года сводилась к примитивному выживанию. О горячей пище можно было забыть. Полевые кухни не могли пробиться через зону заградительного огня. Солдаты питались «обезьяньим мясом» (консервированной говядиной низкого качества), черствыми галетами и, если повезет, глотком вина, разбавленного дождевой водой. Вода была главной проблемой. Несмотря на то, что овраг был залит грязью, питьевой воды не хватало. Пить воду из воронок было смертельно опасно: в них плавали трупы и растворялись химикаты от снарядов. Жажда мучила людей наравне с холодом и страхом. В таких условиях человек быстро терял цивилизованный облик, превращаясь в существо, движимое лишь инстинктами.

Но самым страшным было ожидание. Артиллерийский обстрел мог длиться часами, сутками. Сидеть в яме, чувствуя, как земля содрогается от ударов, слышать свист летящей стали и гадать, какой снаряд предназначен тебе — это была изощренная пытка временем. Каждая секунда растягивалась в вечность. Солдаты молились, проклинали, писали прощальные письма, которые некому было передать, или просто впадали в ступор. Потеря чувства времени и пространства была полной. День и ночь смешались в серой мгле канонады.

Немецкие штурмовые группы, готовящиеся к атаке на северных скатах высот, испытывали схожие чувства, но окрашенные иной мотивацией. Для них Овраг Смерти был препятствием, которое нужно преодолеть, чтобы закончить эту проклятую войну. Они видели в бинокли дымящиеся руины французских позиций и понимали, что там, в этом хаосе, еще кто-то жив, кто-то сжимает пулемет «Гочкисс» или винтовку. Они знали, что как только артиллерийский вал перенесет огонь вглубь обороны, им придется встать и пойти в эту грязь, навстречу пулеметам. Немецкая пехота, дисциплинированная и прекрасно обученная, готовилась к прыжку через ничейную землю, которая здесь, в овраге, местами сужалась до нескольких десятков метров.

К середине марта напряжение достигло апогея. Немецкое командование решило, что артиллерия сделала свое дело. Холм 304 и Мертвец были перепаханы настолько, что, по расчетам штабных офицеров, там не могло остаться ничего живого. Овраг Смерти был завален искореженным металлом и человеческими останками. Наступал момент истины, когда технология уступает место биологии, когда сталь перестает летать и начинается работа штыка, ножа и саперной лопатки. Врата ада, расположенные между двумя высотами, медленно открывались, приглашая новые тысячи душ на кровавую жатву. Тишина, внезапно наступающая после прекращения огня («перенос огня»), была страшнее самого грохота. Она означала одно: они идут...

Глава 2. Шторм из стали и плоти

К рассвету двадцатого марта артиллерийская подготовка, длившаяся более суток, внезапно оборвалась. Тишина, упавшая на Овраг Смерти, была неестественной, оглушающей. В ней не было покоя; это был вакуум, в который втягивался звук, воздух и сама жизнь перед новым, еще более чудовищным взрывом насилия. Французские солдаты («пуалю»), пережившие адский «барабанный огонь» в остатках своих траншей, медленно приходили в себя. Они вылезали из-под завалов, отряхивая землю с серых шинелей, проверяли затворы винтовок, расставляли ящики с гранатами на брустверах. Их лица были покрыты коркой грязи и копоти, глаза воспалены от бессонницы и газов. В этой тишине слышался лишь звон в ушах и далекий, нарастающий свист — свист сигнальных свистков немецких офицеров.

Начало пехотной атаки было похоже на прорыв плотины. Серая волна немецких штурмовых батальонов (Sturmtruppen) поднялась из воронок и траншей на северных склонах и покатилась вниз, в овраг. Это была новая тактика, рожденная в муках позиционной войны. Вместо густых цепей, которые легко косились пулеметами, немцы шли небольшими, мобильными группами, вооруженными не только винтовками, но и ручными гранатами, огнеметами и легкими пулеметами. Они использовали каждую складку местности, каждую воронку как укрытие, перебегая от ямы к яме, просачиваясь сквозь дым и туман.

Первый удар приняли на себя дозоры и передовые посты французов. В большинстве случаев это были смертники, оставленные в разрушенных окопах, чтобы предупредить основные силы. Их сопротивление было коротким и отчаянным. Очереди немецких «Шварцлозе» и взрывы гранат-колотушек («Stielhandgranate») быстро подавили эти очаги. Но главная линия обороны, проходящая по дну и южному склону оврага, еще держалась. Пулеметчики 72-й и 97-й пехотных дивизий, чудом уцелевшие под бомбежками, открыли кинжальный огонь.

Звук французского пулемета «Гочкисс» — характерное «так-так-так» с металлическим лязгом — стал доминирующим в звуковой палитре боя. Свинцовые струи резали наступающих, сбивая их с ног, опрокидывая в грязь. Немецкие солдаты падали, но те, кто шел за ними, перепрыгивали через тела товарищей и продолжали движение. Расстояние сокращалось стремительно. Дистанция боя перешла от сотен метров к десяткам. В дело вступили гранаты. Французские «лимонки» F-1 и немецкие «колотушки» летели навстречу друг другу, разрываясь в воздухе и на земле, осыпая все вокруг осколками.

Особенно страшным оружием в условиях Оврага Смерти стали огнеметы («Flammenwerfer»). Появление людей с баллонами за спиной и шлангами в руках вызывало панический ужас. Струя горящего масла, вырывавшаяся под давлением, превращала траншею в крематорий. Люди, попавшие под этот поток, сгорали заживо за секунды, превращаясь в черные, корчащиеся мумии. Запах горелого мяса, смешиваясь с химической вонью смеси, был невыносим. Крик горящих людей перекрывал грохот боя. Но огнеметчики сами были уязвимы: попадание пули в баллон превращало солдата в живой факел, взрывающийся огненным шаром.

Когда дистанция сократилась до нуля, началась рукопашная схватка. В тесноте траншей и воронок длинные винтовки со штыками часто оказывались бесполезными. В ход шло все, что могло убивать: саперные лопатки с заточенными краями, самодельные дубинки с гвоздями, траншейные ножи-кастеты, камни и даже каски. Это была первобытная бойня, откат цивилизации на тысячи лет назад, в эпоху пещерных войн. Здесь не было тактики, не было стратегии, была только ярость и инстинкт самосохранения.

Французский солдат, прижатый к стенке окопа, бил немца прикладом в лицо, чувствуя, как хрустят кости. Немецкий штурмовик всаживал нож под ребра французу, глядя ему в глаза. Люди душили друг друга в грязи, кусались, выдавливали глаза. Это был интимный акт убийства, где враг был не абстрактной фигуркой в прицеле, а живым, дышащим существом, пахнущим потом и страхом. В этой свалке стирались различия между армиями. Все были покрыты одной и той же серой глиной, одной и той же кровью.

В центре оврага, где местность была наиболее изрыта воронками, бой распался на сотни изолированных поединков. Группы солдат оказывались отрезанными от своих, окруженными врагами. Они занимали круговую оборону в воронках, отстреливаясь до последнего патрона. Когда патроны кончались, они ждали конца с гранатой в руке, чтобы забрать с собой побольше врагов. «Они не пройдут!» («Ils ne passeront pas!») — этот лозунг, рожденный Верденом, здесь, в овраге, обретал свой страшный, буквальный смысл. Солдаты превращали свои тела в баррикады.

Немецкое наступление, несмотря на первоначальный успех, начало вязнуть. Грязь, перепаханная новыми взрывами, стала непреодолимым препятствием. Ноги вязли по колено, по бедро. Раненые, упавшие в воронки, наполненные водой, тонули, не имея сил выбраться. Санитары, пытавшиеся вынести их, сами становились мишенями. Овраг Смерти оправдывал свое название, поглощая батальон за батальоном.

Артиллерия с обеих сторон, видя, что пехота смешалась в кучу малу, не могла вести прицельный огонь и перешла на заградительный, отсекая подкрепления. Снаряды падали в тылу, разрушая коммуникации, уничтожая подходящие резервы. Это создавало ситуацию «слоеного пирога», где слои живых чередовались со слоями огня. Снабжение боеприпасами прервалось. Солдаты на передовой собирали патроны у убитых, использовали трофейное оружие.

К полудню бой перешел в фазу истощения. Атаки захлебывались, сменялись контратаками. Французы, используя систему ходов сообщения, которые еще сохранились, перебрасывали резервы на угрожаемые участки. Зуавы и колониальные стрелки, мастера штыкового боя, бросались в контратаки с яростным криком, отбрасывая немцев назад. Земля в овраге была покрыта ковром из тел. Местами трупы лежали в несколько слоев. Живые использовали мертвых как брустверы, прячась за телами товарищей от пуль. Это кощунство было нормой выживания.

Моральное состояние участников этой бойни находилось за гранью человеческого понимания. Страх смерти, который в начале боя парализовывал, теперь трансформировался в тупую, безразличную апатию или, наоборот, в безумную, истерическую эйфорию берсерка. Люди смеялись, плакали, молились, продолжая убивать. Некоторые сходили с ума прямо в бою. Рассказывали о солдатах, которые вставали во весь рост под пулеметным огнем и начинали петь или просто шли навстречу смерти, раскинув руки, как для объятий. Психика не выдерживала перегрузок. Рассудок ломался, как сухая ветка.

Особенно тяжело приходилось офицерам. На их плечах лежала ответственность не только за свою жизнь, но и за выполнение приказа. Они должны были заставлять людей идти на смерть, когда инстинкт кричал об обратном. Лейтенанты и капитаны с револьверами в руках шли впереди своих взводов, зная, что живут последние минуты. Смертность среди младшего офицерского состава была катастрофической. В некоторых ротах командование принимали сержанты или даже капралы, так как все офицеры были выбиты.

К вечеру интенсивность боя начала спадать, но не из-за желания сторон прекратить убийство, а из-за физического истощения. Люди просто валились с ног от усталости. Руки не могли держать оружие, ноги отказывались идти. Противники лежали в соседних воронках, слыша дыхание друг друга, но не имея сил поднять голову и выстрелить. Наступило хрупкое, зловещее равновесие. Линия фронта сдвинулась на несколько сотен метров то в одну, то в другую сторону, но стратегически ничего не изменилось. Овраг остался ничейным, заполненным мертвецами и умирающими.

С наступлением темноты поле боя ожило новыми звуками — стонами раненых. Тысячи голосов на французском и немецком языках звали на помощь, просили воды, звали маму. Этот многоголосый хор страдания висел над оврагом всю ночь, заглушая редкие выстрелы. Санитары с фонарями, рискуя получить пулю от нервного часового, ползали в грязи, пытаясь найти тех, кого еще можно спасти. Но помочь всем было невозможно. Большинство раненых было обречено умереть от потери крови, шока или переохлаждения в ледяной жиже.

Эта ночь стала первым актом трагедии, которая растянется на месяцы. Овраг Смерти только начал собирать свою дань. Земля, пропитанная кровью, уже никогда не будет прежней. И люди, пережившие этот день, тоже. В их душах что-то умерло навсегда, уступив место холодной пустоте, которую не заполнить ничем, кроме памяти о пережитом ужасе. Шторм из стали и плоти стих лишь на время, чтобы набрать силы для нового удара.

Глава 3. Жажда, вши и безумие

После яростной вспышки двадцатого марта битва за Овраг Смерти перешла в фазу позиционного кошмара, который продлится до конца мая. Если штурм был острым ножом, вспарывающим плоть, то последующие недели стали медленным удушением удавкой. Линия фронта стабилизировалась где-то посередине оврага, извиваясь змеей среди воронок и остатков траншей. Расстояние между противниками местами не превышало броска гранаты. Солдаты обеих армий оказались заперты в ямах, наполненных водой и трупами, под прицелом снайперов и пулеметов.

Быт в Овраге Смерти деградировал до уровня, который трудно представить человеку XXI века. Главным врагом стала вода. Весенние дожди, не прекращавшиеся ни на день, превратили дно траншей в болото. Дренажные системы были разрушены артиллерией. Солдаты стояли по колено, иногда по пояс в ледяной жиже. Эта вода была не просто грязной; это был токсичный бульон. В ней плавали фекалии (выйти в туалет было невозможно, оправлялись прямо в окопе или в консервную банку, которую потом выбрасывали за бруствер), остатки еды, куски амуниции и разлагающиеся фрагменты тел, которые вымывало из стенок траншей. Ноги солдат, постоянно находящиеся в сырости, начинали гнить заживо. «Траншейная стопа» — грибковое заболевание, приводящее к гангрене, — косила людей эффективнее снайперов. Ноги распухали, чернели, кожа слезала чулком. Боль была такой, что солдаты не могли ходить, их приходилось эвакуировать на носилках, если удавалось.

Вши стали бичом божьим. Они были везде: в швах униформы, в волосах, в белье. Солдаты называли их «тото» (totos) или «маленькими пруссаками». Вши не давали спать, их укусы вызывали нестерпимый зуд, расчесы превращались в гноящиеся язвы. В редкие минуты затишья солдаты занимались «охотой»: снимали рубахи (несмотря на холод) и давили паразитов ногтями или прожаривали швы над огарком свечи. Характерный треск лопающихся насекомых был привычным звуком в блиндажах. Но избавиться от них было невозможно. Они были частью экосистемы окопа, как и крысы.

Крысы в Овраге Смерти выросли до размеров кошек. Откормленные человечиной, они потеряли страх перед живыми. Они бегали по спящим солдатам, грызли провизию, нападали на раненых, которые не могли защищаться. Крысы были символом осквернения. Видеть, как жирная тварь вылезает из глазницы твоего погибшего товарища, — это зрелище ломало психику сильнее, чем вид самого трупа. Солдаты ненавидели крыс лютой ненавистью, убивали их лопатами, стреляли в них (рискуя привлечь внимание врага), но их популяция только росла.

Снабжение стало подвигом. «Corvée de soupe» (суповой наряд) — группа солдат, отправляемая в тыл за едой, — считалась миссией смертников. Им приходилось идти несколько километров под обстрелом, неся на спинах термосы с супом или кофе и мешки с хлебом («boules de pain»). Часто из группы в десять человек возвращалось двое или трое, принося остывшую бурду, смешанную с грязью и кровью убитого товарища. Голод был постоянным спутником. Солдаты грызли сухари, твердые как камень, и мечтали о горячей еде и вине («pinard»).

Жажда, несмотря на обилие воды вокруг, мучила нестерпимо. Питьевую воду доставляли в канистрах из-под бензина, и она всегда имела привкус топлива. Когда вода кончалась, люди пили из воронок, процеживая жижу через носовой платок, или собирали дождевую воду в брезент. Последствия — дизентерия и тиф — не заставляли себя ждать. Обезвоженные, измученные поносом солдаты напоминали тени.

Психологическое давление было чудовищным. Снайперы с обеих сторон держали овраг под прицелом. Поднять голову над бруствером означало получить пулю в лоб. Немецкие снайперы использовали стальные щиты с бойницами, французские маскировались под кучи мусора. Эта война нервов выматывала. Человек не мог расслабиться ни на секунду. Даже в туалет ходили, пригибаясь. Чувство загнанности, клаустрофобия в открытом пространстве сводили с ума.

Но самым страшным было ожидание смерти от артиллерии. Обстрелы не прекращались. Они были хаотичными, беспокоящими. Снаряд мог прилететь в любой момент — во время еды, сна, разговора. Смерть была случайной, лотерейной. Это разрушало веру. «Почему он, а не я?..» — этот вопрос мучил выживших, порождая чувство вины. Многие становились суеверными, носили амулеты, верили в приметы. Религия переживала ренессанс, но это была мрачная, фаталистическая вера людей, стоящих на эшафоте. Капелланы (Aumôniers) ходили по траншеям, раздавая причастие и утешение, но часто сами погибали, разрываемые снарядами вместе со своей паствой. Вид убитого священника, чьи внутренности смешались с распятием, был ударом по последним остаткам надежды.

Безумие подкрадывалось незаметно. Сначала это была апатия, «le cafard» (таракан в голове), глубокая депрессия. Человек переставал мыться, бриться, разговаривать, просто сидел, глядя в одну точку. Потом начинались галлюцинации. Солдаты видели своих жен и детей, гуляющих по ничейной земле, слышали голоса мертвых товарищей. Некоторые начинали кричать, срывали с себя одежду, пытались вылезти из окопа. Таких связывали и отправляли в тыл, если была возможность, или они гибли от первой же пули. Психиатрические потери составляли значительный процент, но в статистике они часто проходили как «пропавшие без вести» или «раненые».

Взаимоотношения с врагом приобретали странные формы. Находясь так близко друг от друга, солдаты слышали голоса немцев, кашель, звон котелков. Иногда возникали стихийные перемирия, когда обе стороны прекращали огонь, чтобы забрать раненых, лежащих на ничейной земле. В эти моменты враги смотрели друг на друга без ненависти, скорее с усталым любопытством и сочувствием. Они понимали, что немец в траншее напротив — такой же бедолага, завшивленный и голодный, загнанный в эту яму приказом. Но перемирия заканчивались быстро. Офицеры или артиллерия возвращали войну в ее русло.

Запах разложения стал фоном жизни. Ветер, дующий с ничейной земли, приносил такой смрад, что людей рвало. Трупы, которые невозможно было похоронить, разлагались месяцами. Их раздувало газами, они лопались. Иногда саперы, роя новый ход сообщения, натыкались лопатой на тело, зарытое предыдущим взрывом. Фрагменты человеческих тел торчали из стенок траншей — рука, нога, голова в каске. Солдаты привыкли к этому. Они вешали ранцы на торчащие из земли кости, использовали трупы как ступеньки. Это циничное отношение к смерти было защитным механизмом. Если ты начнешь жалеть каждого мертвеца, ты сойдешь с ума через час.

Смены (relève) происходили раз в несколько дней или недель, в зависимости от интенсивности боев. Уход с передовой был праздником, но омраченным потерями. Рота, заходившая в овраг численностью в 200 человек, выходила оттуда в составе 50-60. Солдаты шли в тыл как призраки, сгорбленные, грязные, постаревшие на десять лет. Их встречали в тыловых лагерях, мыли, кормили, давали новое обмундирование. Но взгляд их оставался прежним. Они знали, что отдых временный, что скоро их снова погонят в эту мясорубку. Верден был мельницей, которая требовала все нового зерна.

Командование, сидевшее в безопасных шато далеко от фронта, видело Овраг Смерти как точку на карте, которую нужно удержать любой ценой. Генерал Петен, организовавший оборону, понимал цену этой точки, но у него не было выбора. «Courage, on les aura!» («Мужайтесь, мы их сделаем!») — его знаменитая фраза звучала как издевательство для тех, кто сидел в грязи. Солдаты ненавидели штабных («les embusqués»), презирали тыловиков. Сформировалась особая каста фронтовиков («les poilus»), людей, объединенных общим страданием, понимающих друг друга без слов. Это братство окопов было единственной светлой точкой в их жизни. Они делились последним куском хлеба, последней сигаретой, прикрывали друг друга.

Так проходили дни и ночи апреля 1916 года. В ожидании смерти, в борьбе с природой и собой, люди в Овраге Смерти медленно теряли человеческий облик, но сохраняли человеческое достоинство в своей стойкости. Они были мучениками новой религии — религии тотальной войны, где богом была Артиллерия, а дьяволом — Грязь. И этот бог требовал новых жертвоприношений каждый день...

Глава 4. Газовая вуаль и ослепшие тени

К началу мая немцы, осознав, что пехотные атаки захлебываются в грязи, а артиллерия лишь перепахивает одни и те же кости, решили изменить тактику. В арсенале «Насоса для крови» появилось новое, тихое и подлое оружие — химия. Газовые атаки в Овраге Смерти отличались особой жестокостью из-за рельефа. Тяжелые газы, выпущенные из баллонов или доставленные в специальных снарядах с маркировкой «Зеленый крест», не рассеивались ветром, как на равнине. Они стекали в низину, заполняя овраг, как вода заполняет ванну. Это была невидимая смерть, которая подкрадывалась без грохота и свиста, объявляя о себе лишь сладковатым запахом прелого сена или гнилых яблок.

Первая массированная газовая атака в мае застала французские части врасплох. Сигнальные ракеты и удары в гильзы (импровизированные гонги) оповестили об опасности слишком поздно. Облако газа, плотное и зловещее, накрыло траншеи за считанные минуты. Противогазы того времени — маски М2 — были далеки от совершенства. Они запотевали, резиновые трубки перекручивались, фильтры быстро забивались. Надевать их нужно было мгновенно, задерживая дыхание. Те, кто замешкался, кто спал или был ранен и не мог двигаться быстро, были обречены.

Действие было ужасающим. Газ сжигал легкие изнутри. Солдаты начинали кашлять, выплевывая куски легочной ткани вместе с кровавой пеной. Они хватали ртом воздух, но не могли надышаться, как рыбы, выброшенные на берег. Лица синели от асфиксии, глаза вылезали из орбит. Смерть от удушья — одна из самых мучительных. Люди драли на себе горло, пытаясь освободить дыхательные пути, бились в конвульсиях в грязи на дне окопа. Санитары, сами в масках, похожие на инопланетных чудовищ с длинными хоботами и большими стеклянными глазами, пытались помочь, но медицина была бессильна. Единственное, что они могли сделать — это оттащить пораженных на возвышенность, где концентрация газа была меньше, но часто было уже поздно.

Особенно страшным было действие иприта («Желтый крест»), который немцы начали применять позже, но пробные партии уже летели в овраг. Иприт был кожно-нарывным агентом. Он проникал через одежду, вызывая химические ожоги. Кожа покрывалась огромными волдырями, наполненными желтой жидкостью. Если газ попадал в глаза, человек слеп. Вереницы ослепших солдат, держащих друг друга за плечи и ведомых одним зрячим или санитаром, стали символом газовой войны. Они шли, спотыкаясь, плача от боли в обожженных глазах, и этот плач был тихим, полным безысходности. В Овраге Смерти эти процессии были мишенью для артиллерии. Снаряд, попавший в такую группу, превращал страдание в мгновенное небытие.

Газ убивал не только людей. Он убивал все живое. Лошади, использовавшиеся для доставки боеприпасов, умирали в муках. Крысы вылезали из нор и дохли тысячами. Трава (там, где она еще оставалась) чернела и жухла. Деревья, и без того мертвые, покрывались маслянистым налетом. Овраг превращался в химическую пустыню. Вода в воронках становилась ядовитой. Пить ее было нельзя даже после кипячения.

Психологический эффект газовых атак был сильнее физического. Страх перед невидимой угрозой доводил до паранойи. Любой странный запах вызывал панику. Солдаты спали в противогазах, что было физически изнурительно. Лицо под резиной потело, кожа раздражалась, дышать было тяжело. Снимать маску, чтобы поесть или попить, приходилось с риском для жизни. Газ мог оседать в низинах и сохранять свои свойства сутками. Человек мог снять маску, думая, что опасность миновала, и получить смертельную дозу.

Для артиллеристов, чьи батареи стояли на склонах, газ был двойной проблемой. Работать в масках у орудий, таскать тяжелые снаряды, наводить прицел через запотевшие стекла было адски трудно. Темп стрельбы падал. Ошибки в наводке участились. Немцы пользовались этим, усиливая пехотный натиск под прикрытием газового облака. Штурмовые группы в противогазах, похожие на стаю демонов, появлялись из тумана, добивая задыхающихся защитников штыками и прикладами.

В середине мая произошел эпизод, вошедший в историю как «Взрыв в туннеле Таванн» (хотя географически он был чуть в стороне, его последствия затронули и Овраг). Но и в самом овраге подземная война шла полным ходом. Саперы с обеих сторон рыли минные галереи, пытаясь подорвать позиции врага снизу. Это была война в темноте, в тишине, нарушаемой лишь стуком кирок и лопат. Встречные бои под землей были кошмаром клаустрофоба. Люди дрались в узких норах, где нельзя размахнуться, используя ножи и короткие лопатки. Взрыв мины превращал галерею в братскую могилу, заживо погребая десятки людей под тоннами земли. Те, кто был наверху, чувствовали, как земля уходит из-под ног, и целые участки траншей взлетали в воздух вместе с людьми и пулеметами.

Среди этого химического и подземного ада продолжалась рутина смерти. Снайперская война достигла совершенства. Снайперы использовали чучела, чтобы выманить врага, строили ложные позиции. Любое движение каралось. Офицеры, пытавшиеся поднять людей в атаку, гибли первыми. В полках вводилась жесткая цензура писем. Командование боялось, что правда о происходящем в Вердене подорвет дух нации. Но правда просачивалась. Солдаты, едущие в отпуск, рассказывали страшные вещи своим семьям, но их часто не понимали. Гражданские не могли представить себе масштаб ужаса. Пропасть между фронтом и тылом росла.

Эвакуация пораженных газом была логистическим кошмаром. Носилок не хватало. Раненых грузили в санитарные автомобили, которые тряслись по разбитым дорогам, вызывая у задыхающихся людей новые приступы боли. Санитарные поезда, уходящие из Вердена, были забиты слепыми и кашляющими людьми. В госпиталях врачи не знали, что делать. Специфических антидотов не было. Лечение сводилось к покою и кислороду, которого тоже не хватало. Люди умирали в палатах, харкая кровью, и их лица оставались синими даже после смерти.

В Овраге Смерти газ изменил даже звук войны. Лай пулеметов и грохот взрывов теперь смешивался с глухим, сиплым кашлем тысяч людей. Этот кашель был вездесущ. Он не давал спать, он демаскировал позиции. Солдаты пытались сдерживать его, заматывая рот тряпками, но организм требовал исторгнуть яд. Ночью овраг звучал как туберкулезный барак гигантских размеров.

К концу мая физическое истощение войск достигло предела. Французская система ротации («Noria»), введенная Петеном, позволяла менять дивизии чаще, чем это делали немцы, но даже короткое пребывание в Овраге ломало людей навсегда. Дивизия, вышедшая из боя, считалась небоеспособной месяцами. Пополнение, состоявшее из необстрелянной молодежи («класс 1916 года»), гибло быстрее ветеранов. Они не знали, как распознать газ, как спрятаться от снайпера, как отличить звук летящей мины от звука снаряда. Ветераны пытались учить их, но времени на учебу не было. Экзаменом была смерть, и пересдачи не предусматривалось.

Немецкое командование тоже начало понимать тупиковость ситуации. Потери росли, а продвижение измерялось метрами. Кронпринц Вильгельм, командовавший 5-й армией, писал отцу, кайзеру, о бессмысленности дальнейших атак. Но Фалькенгайн был упрям. Он считал, что французы страдают больше, что их резервы на исходе. Битва продолжалась по инерции, подпитываемая гордыней генералов и кровью солдат. Овраг Смерти стал самодостаточной машиной уничтожения, работающей на топливе из человеческих тел.

Природа в овраге умерла окончательно. Даже весна, бушующая в тылу, здесь не имела власти. Ни травинки, ни листика. Только грязь, металл и химия. Пейзаж напоминал другую планету. Фотографии того времени показывают лунный ландшафт, где трудно узнать земные формы. Это было предупреждение человечеству: вот во что превратится мир, если война не остановится. Но мир был слеп, как те солдаты, идущие цепочкой к санитарному пункту.

Одиночество солдата достигло абсолюта. Он был один в противогазе, отрезанный от мира резиной и стеклом, слыша только свое тяжелое дыхание и стук сердца. Рядом мог умирать друг, но он не мог ему помочь, не сняв маску и не погибнув сам. Каждый выживал в одиночку в своем резиновом коконе. И когда газ рассеивался, выжившие смотрели друг на друга как воскресшие мертвецы, не веря, что воздух снова можно вдыхать без боли. Но они знали: скоро прилетит новый снаряд с «Зеленым крестом», и все повторится. Бесконечный цикл удушья и страха стал нормой бытия...

Глава 5. Мясорубка на костях

Лето пришло в Овраг Смерти не теплом и светом, а новой волной смрада и мух. Июньская жара ускорила разложение тысяч тел, лежащих в грязи и висящих на колючей проволоке. Запах стал настолько плотным, что его можно было почувствовать за десятки километров. Солдаты, даже привыкшие ко всему, задыхались. Мухи были везде — черные, жирные, наглые. Они облепляли еду, лезли в глаза, в открытые раны, откладывая там яйца. Живые люди гнили заживо, становясь инкубаторами для опарышей. В этой атмосфере тотального биологического распада немецкое командование решило предпринять последнюю, решающую попытку прорыва. Цель оставалась прежней — захват форта Сувиль, последнего бастиона перед Верденом, но путь к нему лежал через труп Оврага Смерти.

Подготовка к штурму, назначенному на 23 июня, была беспрецедентной. Немцы собрали кулак из отборных частей — Альпийского корпуса, 1-й Баварской дивизии и гвардейских полков. Но главным козырем стал новый газ — «Зеленый крест», примененный в концентрациях, не имеющих аналогов в истории. Артиллерийская подготовка началась не с фугасных разрывов, а с тихого шипения газовых снарядов. Сто тысяч химических снарядов упали на французские позиции за одну ночь. Овраг превратился в газовую камеру.

Французские противогазы не выдерживали такой концентрации. Фильтры пробивались через полчаса. Люди падали, задыхаясь в собственной рвоте и крови. Артиллеристы на батареях погибали у орудий, пытаясь вести огонь вслепую. Связисты умирали с телефонными трубками в руках. Это было истребление. Когда утром немецкая пехота пошла в атаку, она почти не встретила сопротивления в первых линиях траншей. Там были только трупы с синими лицами и пеной у рта.

Однако по мере продвижения вглубь обороны, к форту Фруа-Тер и редуту Тиамон, сопротивление оживало. Отдельные группы французских солдат, сумевшие укрыться в глубоких убежищах или имевшие новые маски, встречали врага огнем. Бой распался на очаги яростного сопротивления. Немцы, опьяненные успехом и уверенные в победе, шли вперед, не считаясь с потерями. Они дошли до гребня Флери, откуда уже был виден Верден. Город лежал как на ладони, в дыму и огне. Казалось, победа близка.

Но здесь, на рубеже Фруа-Тер — Тиамон — Флери, разыгралась кульминация драмы. Французское командование, понимая критичность ситуации, бросило в бой последние резервы. Это были люди, только что снятые с грузовиков, не спавшие, голодные, но знающие, что отступать некуда. Контратаки следовали одна за другой. В руинах деревни Флери, которая переходила из рук в руки шестнадцать раз (!), бой носил характер абсолютного безумия. Улиц не было, домов не было. Были груды кирпича и воронки, в которых дрались люди, потерявшие человеческий облик.

В этом хаосе проявился феномен «заградительных отрядов» самой местности. Артиллерийский огонь с обеих сторон был настолько плотным, что создал зону смерти, через которую не могло пройти ни подкрепление, ни снабжение. Солдаты, дерущиеся в передовых линиях, оказались в изоляции. У них кончались патроны и вода. Они пили мочу, ели траву (если находили), искали сухари в ранцах убитых. В отсутствие боеприпасов в ход шли камни и приклады. Рукопашные схватки длились часами. Известны случаи, когда противники, измотанные борьбой, падали рядом и умирали от истощения, сцепившись руками.

Один из эпизодов, ставший легендарным (хотя и спорным исторически), — «Траншея штыков» (Tranchée des Baïonnettes). По легенде, французский взвод, готовившийся к атаке, был погребен заживо разрывом тяжелого снаряда, засыпавшего траншею землей. На поверхности остались торчать только штыки их винтовок, зажатых в руках мертвецов. Реальность была, возможно, прозаичнее: солдат похоронили наспех прямо в траншее, воткнув винтовки как маркеры могил, а последующие обстрелы разровняли землю. Но образ штыков, торчащих из земли как лес смерти, стал символом стойкости и трагедии Вердена.

Жара усугубляла страдания. Раненые, лежащие на ничейной земле, умирали от обезвоживания и солнечного удара. Санитары не могли к ним подобраться. Крики «A boire!» («Пить!») и «Wasser!» сливались в единый стон. Муравьи и жуки поедали живых людей, не способных пошевелиться.

К вечеру 23 июня немецкое наступление выдохлось. Солдаты, прошедшие через газовый ад и рукопашную мясорубку, просто легли на землю и отказались идти дальше. Предел был достигнут. Они видели перед собой Верден, но понимали, что эти последние километры им не пройти. Французская артиллерия, перегруппировавшись, начала методично уничтожать немецкие передовые части, зажатые в узком клине прорыва. Овраг Смерти, который они преодолели утром, теперь стал их могилой с тыла. Пути отхода простреливались. Снабжение прервалось.

Началась агония немецкого наступления. Солдаты, оставшиеся без воды и патронов, под палящим солнцем и огнем врага, начали сдаваться или сходить с ума. Французы, видя состояние врага, перешли в контратаку. Это было не организованное наступление, а стихийный порыв мести. Они выбивали немцев из воронок, из руин Флери, из подвалов форта Тиамон. Пленных почти не брали. Слишком много было накоплено ненависти, слишком много друзей погибло. Если немцы дошли до предела, то французы его потеряли. «Pas de quartier!» («Никакой пощады!») — этот негласный приказ действовал повсеместно.

К концу июня линия фронта стабилизировалась примерно там же, где она была до начала штурма. Результатом чудовищных усилий и тысяч смертей стали несколько сотен метров выжженной земли. Этот факт — полная бессмысленность жертв — стал главным итогом сражения. Обе стороны понесли колоссальные потери, но стратегический тупик остался неразрешенным. Овраг Смерти поглотил еще несколько дивизий, переварив их в кровавую кашу, и снова замер в ожидании новой порции.

Психологическое состояние выживших в те дни трудно поддается описанию. Это были люди с сожженной душой. Они видели ад во всех его проявлениях: газ, огонь, рукопашную, жажду, безумие. Они потеряли веру в человечество, в цивилизацию, в мораль. Остался только животный инстинкт и странное, мрачное братство обреченных. Они смотрели на новобранцев с жалостью и презрением, зная, что те не проживут и недели. Они стали фаталистами, которым все равно, жить или умереть.

В тылу, во Франции и Германии, газеты продолжали печатать бравурные реляции о героизме и победах. «Верден держится!», «Наши доблестные войска отбили атаку!». Но правда, просачивавшаяся через письма и рассказы раненых, ужасала. Верден стал именем нарицательным, синонимом бойни. Матери получали похоронки пачками. В некоторых деревнях не осталось мужчин. Демографическая яма, вырытая в Овраге Смерти, аукнется Европе через двадцать лет, когда во Франции некому будет остановить новое нашествие. Но тогда об этом не думали. Думали о том, как дожить до завтра.

Особая роль в этом аду принадлежала «бегунам» (estafettes) — связным, которые носили приказы между штабами и передовой. Телефонные провода рвались постоянно, радио было ненадежным. Люди были единственным средством связи. Бегун — это смертник. Ему нужно было бежать через открытое пространство, под огнем, по грязи, перепрыгивая через трупы. Средняя продолжительность жизни связного в Овраге составляла несколько дней. Но они бежали. Бежали, задыхаясь, падая, умирая, но доставляя клочки бумаги с приказами, которые часто уже не имели смысла, так как ситуация менялась мгновенно.

Июнь 1916 года стал переломным моментом не только в битве, но и в войне. Именно тогда началось наступление на Сомме, и немцам пришлось снять часть артиллерии и войск с Вердена. Давление на Овраг Смерти немного ослабло, но это не означало конца страданий. Война перешла в фазу позиционного истощения, где смерть стала рутиной, работой. Солдаты продолжали сидеть в грязи, кормить вшей, болеть и умирать, но масштабных штурмов уже не было. Овраг Смерти насытился. Он лежал, переваривая поглощенное, под палящим июльским солнцем, источая зловоние и ужас, ставший памятником человеческому безумию.

Глава 6. Трупная флора и фауна позиционного тупика

С наступлением июля и переключением внимания командования на битву при Сомме, Верденский фронт, и в частности Овраг Смерти, погрузился в состояние вялотекущей, но от этого не менее кошмарной позиционной войны. Масштабные штурмы прекратились, уступив место войне на истощение в ее самом уродливом проявлении. Это было время снайперов, минометов, ночных рейдов и борьбы с природой, которая в этих местах окончательно сошла с ума. Экосистема оврага, мутировавшая под воздействием тысяч тонн взрывчатки и разлагающейся органики, породила новую, чудовищную реальность.

Трупная флора и фауна — это не метафора. В воронках, заполненных зеленоватой жижей, зародилась жизнь, питающаяся смертью. Огромные синие мухи («mouches bleues») стали хозяевами воздуха. Их жужжание было постоянным фоновым шумом, сводящим с ума. Они садились на еду, на лица спящих, лезли в уши и ноздри. Никакие сетки не помогали. Солдаты ели хлеб, покрытый слоем мух, потому что другого хлеба не было. Крысы, о которых уже упоминалось, достигли размеров небольших собак и стали агрессивными. Они не боялись людей, нападая на раненых и даже на спящих здоровых солдат, отгрызая уши и пальцы. Охота на крыс с помощью терьеров, специально привезенных на фронт, стала популярным «спортом», но это была капля в море. Крысы плодились быстрее, чем их убивали.

Растительность в овраге тоже изменилась. Вместо травы и цветов здесь росли сорняки-мутанты, питающиеся азотом из разлагающихся тел. Чертополох и крапива достигали гигантских размеров, скрывая в своих зарослях неразорвавшиеся снаряды и скелеты. Деревья, или то, что от них осталось, стояли обугленными столбами, покрытыми лишайником и грибком. Это был лес мертвецов, где даже тень не приносила прохлады.

Вода оставалась главной проблемой. Лето было жарким, и жажда стала постоянным спутником. Водоснабжение было нарушено. Канистры с водой, которые доставляли по ночам, часто простреливались или загрязнялись по дороге. Солдаты пили из луж, дезинфицируя воду хлорными таблетками, которые делали ее вкус отвратительным, но не спасали от химических примесей. Отравления были массовыми. Люди страдали от хронической диареи, превращая окопы в выгребные ямы. Запах фекалий, смешанный с запахом хлорки и гнилого мяса, создавал уникальный ольфакторный профиль Вердена, который ветераны не могли забыть до конца жизни.

Санитарное состояние войск было катастрофическим. Вши, блохи, чесоточный клещ — этот «зоопарк» жил на каждом солдате. Бани были редкостью и находились далеко в тылу. Люди месяцами не снимали одежду, которая прирастала к коже гноем и потом. Кожные заболевания — фурункулез, экзема, язвы — были у всех. Мелкие раны не заживали, превращаясь в гниющие дыры. Медики не справлялись с потоком больных. Лекарств не хватало. Йод и бинты были на вес золота.

В этих условиях война приобрела характер мелочной, злобной мести. Снайперы с обеих сторон вели охоту за головами. Они знали расписание смены караулов, места подвоза пищи, тропы к отхожим местам. Выстрел снайпера был беззвучным (из-за общего шума) и мгновенным. Человек падал с пробитой головой, даже не поняв, что умер. Снайперы использовали разрывные пули («дум-дум»), которые наносили страшные раны. Попадание такой пули в конечность означало ампутацию, в корпус — мучительную смерть. 

Минометная война («Minenwerfer» у немцев, «Crapouillot» у французов) была еще одним бичом. Мины летели по высокой траектории, почти бесшумно, и падали отвесно в траншеи. Их разрывная сила была чудовищной. Мина могла уничтожить целый блиндаж, завалив выход и похоронив людей заживо. Звук летящей мины — характерное шуршание или свист — вызывал панику. Убежать от нее было невозможно, только вжаться в дно окопа и молиться. Воронки от мин перекрывали ходы сообщения, заставляя солдат каждую ночь восстанавливать разрушенное. Это был сизифов труд: днем работа разрушена, ночью строительство заново, и так бесконечно.

Ночные рейды за «языками» или просто для устрашения стали рутиной. Группы разведчиков, вооруженные ножами, дубинками и гранатами, ползли через ничейную землю, разрезая колючую проволоку. Стычки в темноте были короткими и жестокими. Без выстрелов, чтобы не привлечь пулеметы. Только хрипы, удары ножом, хруст костей. Возвращение из такого рейда с пленным считалось подвигом и поводом для награды (и отпуска), но чаще разведчики гибли на проволоке или подрывались на минах. Трупы, висящие на колючей проволоке («сушилки»), были привычной деталью пейзажа. Днем их клевали вороны, ночью обгладывали крысы. Снять их было невозможно из-за огня. Они висели неделями, превращаясь в скелеты в лохмотьях, пугая живых своим видом.

Психика солдат трансформировалась под давлением среды. Чувство времени исчезло. Был только бесконечный цикл: дежурство — сон (если удастся) — работа (рытье окопов) — еда (если привезут). Дни недели забывались. Календарь потерял смысл. Существовало только «сейчас» и призрачное «потом» (отпуск или ранение). Смерть стала обыденностью. Если соседа убивало снайпером, его тело просто оттаскивали в сторону или накрывали плащ-палаткой, продолжая доедать обед. Эмоции атрофировались. Слезы высохли. Осталась только тупая злоба и усталость.

Отношения между солдатами и офицерами на передовой стали более демократичными, но и более жесткими. В окопах все были равны перед смертью. Офицер ел ту же дрянь, спал в той же грязи, кормил тех же вшей. Авторитет зарабатывался не званием, а личным мужеством и заботой о людях. Офицер, который прятался в блиндаже, рисковал получить пулю в спину от своих же («дружественный огонь» был не редкостью). Но офицер, который делил с солдатами тяготы, становился отцом и богом. Его приказы выполнялись беспрекословно.

Связь с домом стала тонкой ниточкой, удерживающей рассудок. Письма («parrains de guerre») были святыней. Их читали вслух, передавали из рук в руки. Посылки с едой и теплыми вещами делили на всех. Но писать правду домой было нельзя. Цензура вымарывала целые абзацы. Солдаты придумывали свой эзопов язык, чтобы сообщить родным о том, где они и как им плохо. «Я на курорте, принимаю грязевые ванны» — писали они из Оврага Смерти. Этот черный юмор был защитной реакцией. Смех (пусть и истерический) помогал не сойти с ума.

Религия и суеверия сплелись в странный клубок. Солдаты носили на шее ладанки рядом с жетонами. Верили в приметы: нельзя прикуривать троим от одной спички (снайпер успеет прицелиться), нельзя бриться перед атакой, нельзя брать вещи убитых (кроме оружия и патронов). Появились легенды о призраках, о «Белой Даме», которая появляется перед смертью, о батальонах мертвецов, которые идут в атаку по ночам. Овраг Смерти стал мифологическим пространством, населенным демонами и духами.

К августу французы начали готовиться к контрнаступлению. В овраг стали прибывать свежие части, колониальные войска (марокканцы, сенегальцы), артиллерия. Это движение вызвало оживление, но и тревогу. Ветераны знали: подготовка к наступлению означает, что скоро снова начнется мясорубка. Они смотрели на новичков с жалостью. «Мясо для пушек» («chair à canon») — так их называли. Новички были полны бравады, но она исчезала после первого же обстрела.

В это время произошла трагедия с 369-м пехотным полком (американским, «Harlem Hellfighters», хотя хронологически они прибыли позже, но подобные истории случались с другими колониальными частями). Предрассудки и языковой барьер создавали дополнительные трудности. Чернокожих солдат часто использовали на самых опасных работах, считая их «расходным материалом». Но в бою они показывали чудеса храбрости, часто превосходя белых товарищей в ярости рукопашной. Их боялись немцы, называя «черными дьяволами».

Конец лета принес новые испытания. Дожди зарядили с новой силой. Окопы снова поплыли. Стенки обрушивались, погребая людей и припасы. Жить в грязи стало нормой. Солдаты превратились в земноводных. Они научились спать стоя, прислонившись к стенке траншеи, научились различать калибр снаряда по звуку полета, научились убивать, не задумываясь. Человеческое в них сжалось до маленькой искры где-то глубоко внутри, готовой погаснуть в любой момент.

Овраг Смерти к осени 1916 года представлял собой гигантскую братскую могилу, присыпанную тонким слоем земли. Здесь лежали сотни тысяч людей. Немцы, французы, колониальные солдаты. Их кости переплелись, их кровь смешалась. Земля здесь была настолько насыщена железом и кальцием, что компасы сходили с ума. И живые, ползающие по этому кладбищу, были лишь временными гостями, ожидающими своей очереди стать частью ландшафта. Война продолжалась, но смысл ее был потерян где-то в мартовской грязи. Осталась только инерция, машина, которую никто не знал, как остановить...

Глава 7. Возвращение в пустоту

Осень 1916 года ознаменовалась изменением динамики битвы. Инициатива, до этого принадлежавшая немцам, медленно, но верно переходила к французам. Генерал Робер Нивель, сменивший Петена (точнее, взявший на себя руководство наступательными операциями), был сторонником агрессивной тактики. Его лозунг «Артиллерия разрушает, пехота занимает» стал новой догмой. Для Оврага Смерти это означало, что ад, бушевавший здесь весной и летом, должен был повториться в обратном направлении. Теперь французские «пуалю» должны были пройти через ту же мясорубку, через которую прошли немцы, чтобы вернуть куски выжженной земли.

Подготовка к осеннему наступлению (октябрь-декабрь) включала в себя колоссальную концентрацию артиллерии. Французы подтянули новые 400-миллиметровые железнодорожные орудия, способные пробивать бетонные перекрытия фортов. Овраг Смерти снова стал полигоном. На этот раз французские снаряды перемалывали немецкие позиции, которые немцы успели укрепить бетоном и глубокими блиндажами. Эффект был тем же: земля выворачивалась наизнанку, бетон крошился как сахар, люди гибли сотнями, даже не видя врага.

Двадцать четвертого октября началось генеральное наступление. Французская пехота, прикрытая «огневым валом» (creeping barrage) — стеной разрывов, движущейся перед наступающими, — пошла в атаку. Овраг Смерти, окутанный туманом и дымом, снова стал сценой массового убийства. Немцы сопротивлялись отчаянно, но их моральный дух был подорван месяцами сидения в грязи и новостями с Соммы. Французы, движимые жаждой реванша, дрались с исступленностью маниаков. Они отбили форт Дуомон, затем форт Во. К декабрю линия фронта вернулась почти к исходным позициям февраля 1916 года.

Но какой ценой? Овраг Смерти был завален новыми трупами. Теперь это были тела французских освободителей, лежащие поверх немецких захватчиков, которые лежали поверх французских защитников весны. Археология смерти насчитывала уже три культурных слоя. Земля была настолько отравлена газом и трупным ядом, что санитары падали в обморок от испарений. Выжившие в этом наступлении солдаты не испытывали радости победы. Они смотрели на руины фортов и деревень, за которые положили столько жизней, и видели лишь груды камней. «Мы вернули свое кладбище» — горько шутили они.

С окончанием активных боев в декабре 1916 года битва при Вердене официально завершилась (хотя бои местного значения продолжались до 1918 года). Овраг Смерти затих. Тишина, опустившаяся на это место, была тяжелой, гнетущей. Это была тишина склепа. Природа, казалось, отказалась от этого места. Ни птиц, ни зверей. Только ветер, свистящий в колючей проволоке, и дождь, размывающий могилы.

Послевоенная судьба Оврага Смерти стала отдельной главой в истории скорби. Когда в 1919 году сюда пришли первые похоронные команды и саперы, они ужаснулись. Земля была буквально нашпигована металлом и костями. Очистка территории («désobusage») заняла десятилетия. Саперы гибли на минах и неразорвавшихся снарядах в мирное время, продолжая список жертв Вердена. Крестьяне, пытавшиеся вернуться на свои поля, подрывались на плугах. Овраг Смерти был объявлен «Красной зоной» (Zone Rouge) — территорией, непригодной для жизни и сельского хозяйства.

Сбор останков был чудовищной задачей. Идентифицировать большинство тел было невозможно. Черепа, кости, обрывки мундиров сваливали в общие ямы. Позже, в 1920-х годах, был построен Оссуарий Дуомон — гигантский некрополь, где в подвалах лежат кости 130 000 неопознанных солдат, французов и немцев вперемешку. Через маленькие окошки в цоколе здания можно увидеть эти груды костей — страшное напоминание о том, что в смерти все равны. Овраг Смерти стал частью этого мемориального ландшафта, местом паломничества.

Выжившие ветераны, «Верденцы» (Les Verdunois), стали особой кастой во французском обществе. Они носили специальные медали, имели свои ассоциации. Но внутри они оставались сломленными людьми. «Синдром Вердена» — это не только контузии и физические увечья. Это глубокая душевная травма, невозможность вернуться к нормальной жизни. Они просыпались по ночам от крика, не могли переносить запах сырого мяса или земли, вздрагивали от громких звуков. Многие сломались. Они чувствовали себя чужими в мире, который не видел того, что видели они. Они были призраками, ходящими среди живых.

Овраг Смерти также стал символом бессмысленности войны. Потери сторон в битве при Вердене составили около 700 000 человек (по 350 000 с каждой стороны), из них около 300 000 убитыми. И ради чего? Линия фронта практически не изменилась. Сотни тысяч жизней были разменяны на ноль километров территории. Этот ноль стал приговором всей европейской цивилизации XIX века с ее верой в мораль, гуманизм, разум и прогресс, чуть ли не «братсво народов». Верден убил иллюзии. Он показал, что человеческая природа ни на йоту не изменилась со времен каменного века. Идеи просветителей. в частности масонов об «улучшении человеческой породы», были умзрительными утопиями. не основывающимися ни на чем. Для многих. вроде Максимилиана Волошина, это было крахом всего, острым осознанием тщеты всех культурных достижений. С противных сторон Гийом Аполлинер и Норберт фон Хеллинграт пережили эту катастрофу в ощущениях, пройдя через все круги отчаянья, ужаса и безнадежности.

Сегодня Овраг Смерти выглядит иначе, но печать трагедии на нем лежит до сих пор. Природа медленно, неохотно затягивает раны. Воронки заросли травой и лесом, превратившись в пруды. Но рельеф местности остался неестественным, бугристым («лунный пейзаж»). Под слоем дерна и листьев все еще лежит железо. Каждый год земля выталкивает на поверхность «железный урожай» — ржавые снаряды, каски, штыки. Лес здесь тихий, неестественно тихий. Деревья растут кривыми, словно искалеченными памятью почвы.

В Овраге можно найти остатки траншей, бетонные бункеры, куски колючей проволоки, вросшие в стволы деревьев. Туристы ходят по специально проложенным тропам, потому что сходить с них опасно — мины все еще ждут своего часа. Мемориалы и кресты стоят там, где когда-то кипела рукопашная. Но самым сильным памятником является сама земля — изрытая, измученная, пропитанная кровью.

Для потомков Верден стал уроком, который, к сожалению, был быстро забыт. Через двадцать лет немецкие танки снова пойдут через Аргонны, обходя линию Мажино, построенную героем Вердена Петеном (который к тому времени станет коллаборационистом, еще одна гримаса истории). Но в 1916 году, в грязи Оврага Смерти, ковалась не только смерть, но и примирение. Именно здесь, на костях своих предков, Гельмут Коль и Франсуа Миттеран в 1984 году взялись за руки, символизируя конец вековой вражды. Этот жест стал возможен только потому, что цена вражды была заплачена здесь сполна, с переплатой.

Экзистенциальный итог битвы в Овраге Смерти — это осознание хрупкости человека. Человек, венец творения, оказался мягкой, уязвимой оболочкой, которую так легко разорвать, раздавить, отравить. Но в то же время он показал невероятную способность к выживанию и самопожертвованию. Солдаты, сидевшие в этом аду, не бежали (массового дезертирства под Верденом не было, в отличие от 1917 года). Они стояли насмерть, потому что верили, что защищают свою землю, свои семьи, или просто потому, что не могли подвести товарищей. Этот стоицизм, это мужество отчаяния — единственное, что оправдывает человеческий род перед лицом верденского кошмара...