Фиолетовое яблоко

Глава I

Энтони Керр, драматург, чье имя было выгравировано на афишах лондонских театров с той же уверенностью, с какой гравируют эпитафии, унаследовал не просто состояние, но и бремя. Среди доставшегося ему от дальнего предка, чье лицо стерлось из семейной памяти, подобно надписи на старом надгробии, был предмет, который одновременно завораживал и вызывал смутное, необъяснимое беспокойство. Это был змей из венецианского стекла, изваяние столь искусное, что казалось, будто холодная, застывшая форма хранит в себе саму суть змеиной натуры — ее молчаливую мудрость, ее вечную угрозу. Змей, свернувшийся в три кольца, держал в своей стеклянной пасти крошечную каплю янтаря, а внутри этой капли, видимое лишь под определенным углом, покоилось семечко. Одно-единственное, высохшее, черное, как осколок ночи.

Семейное предание, передаваемое шепотом из поколения в поколение, гласило, что семя это было не чем иным, как семенем от того самого яблока, сорванного Евой в Эдемском саду. Легенда утверждала, что один из предков Керра, крестоносец или, возможно, алхимик, получил его из рук таинственного старца на Святой земле и, дабы уберечь реликвию, заказал венецианским мастерам этот стеклянный саркофаг. Змей был хранителем, тюремщиком древнейшего на земле обещания — обещания знания, столь же горького, сколь и божественного.

Для Энтони этот предмет был частью интерьера. В один из вечеров его лучший друг, Артур, жизнерадостный и приземленный до мозга костей, взял змея с каминной полки.

«Все еще нянчишься с этим стеклянным червем, Тони? — усмехнулся он, взвешивая его на ладони. — Клянусь, ты мог бы продать его какому-нибудь американскому миллионеру и на вырученные деньги поставить пьесу, которая бы провалилась с еще большим треском, чем предыдущая».

Энтони с легким раздражением забрал у него реликвию. «Это не червь, Артур. Это змей. Есть разница. И он… часть наследства. Некая ответственность».

«Ответственность? — Артур расхохотался. — Это ответственность старьевщика! Ты — человек театра, драмы, а цепляешься за эту пыльную безделушку, словно она — последнее, что связывает тебя с реальностью».

Энтони промолчал, осторожно возвращая змея на место. Артур не понимал. Для него реальность была в биржевых сводках и расписании скачек. Для Энтони, чья жизнь была чередой четких реплик, выверенных мизансцен и рукоплесканий, эта безделушка была единственным, что казалось по-настоящему реальным. Его пьесы препарировали человеческие страсти с холодным изяществом хирурга, но собственная его жизнь была лишена подлинной драмы. Она текла размеренно, где помолвка с сестрой Артура, Грейс, была таким же логичным и ожидаемым актом, как финал третьего действия.

Но змей молчаливо присутствовал в его кабинете. Его стеклянные глаза, лишенные зрачков, казалось, наблюдали за суетным миром Керра с невыразимым презрением. Иногда, в часы заката, когда косые лучи пронзали лондонский туман и падали на змея, тот вспыхивал внутренним, багровым огнем. В такие моменты Энтони казалось, что он слышит беззвучный шепот — эхо грехопадения, запертое в стекле.

Конец этому молчаливому сосуществованию пришел внезапно и буднично. Во время очередной уборки горничная, неловко взмахнув щеткой для пыли, смахнула змея с полки. Раздался не громкий, но кристально-чистый, окончательный звон. Энтони, работавший над новой сценой, вздрогнул. Он вошел в кабинет и увидел на полу россыпь стеклянных осколков, сверкающих, как слезы, и среди них — маленькое, черное, освобожденное семя. Оно лежало на потертом персидском ковре, и в наступившей тишине казалось, что вся история мира, от райского сада до этого захламленного лондонского кабинета, сосредоточилась в этой крошечной, высохшей точке. Змей был мертв. Его магия, или то, что Керр принимал за нее, рассеялась. Но семя, прождавшее в своей темнице сотни лет, теперь лежало перед ним, полное ужасающей, первозданной возможности.

Глава II

Решение пришло к Энтони не сразу. Сначала он хотел выбросить семя, избавиться от последнего следа разрушенной реликвии, от этого осколка чужой, навязанной ему мифологии. Но он не смог. Мысль о том, чтобы предать его земле, поначалу казалась кощунственной, затем — неизбежной. Это был единственный логичный шаг, последнее действие в драме, начавшейся на заре времен.

Для этого ритуала он выбрал свой сад. Слово «сад» было явным преувеличением для того клочка земли за его домом — вымощенный камнем дворик, окруженный высокими кирпичными стенами, увитыми чахлым плющом. Здесь, в этом каменном колодце, куда солнце заглядывало лишь на несколько часов в день, он решил посадить семя из Эдема.

В один из серых, безветренных дней он вышел во двор. С ним были его лучший друг Артур, чье лицо выражало веселое недоумение, его невеста Грейс, смотревшая на все с вежливым, но прохладным интересом, и Хайди, невеста Артура. Хайди была другой. В отличие от сдержанной и предсказуемой Грейс, в ней чувствовалась скрытая, напряженная энергия.

«Серьезно, Тони? — не унимался Артур. — Ты собираешься похоронить мифическое семя между плитами мостовой? Что дальше, будешь искать Святой Грааль у себя в погребе?»

«Это не похороны, — тихо ответил Энтони, опускаясь на колени. — Это… продолжение».

«Какая трогательная церемония, — произнесла Грейс с вежливой улыбкой, в которой не было ни капли тепла. — Очень в твоем духе, Энтони. Немного театрально, но весьма поэтично».

Хайди молчала. Она стояла чуть в стороне, и ее темные глаза, казалось, видели не сам акт посадки, а то, что за ним последует. Ее присутствие вносило в эту странную церемонию ноту подлинного, невысказанного драматизма.

Энтони раздвинул две каменные плиты, насыпал в щель горсть покупной земли и положил в нее семя. Он не поливал его, не произносил никаких слов. Он просто вернул плиты на место. Артур усмехнулся, Грейс вежливо улыбнулась. Только Хайди продолжала смотреть на это место с напряженным, почти испуганным вниманием.

Проходили недели. Лондонское лето было скупым на тепло и свет. Энтони почти забыл о своем деянии. Но однажды утром он заметил, что из щели между плитами пробился росток. Он был толстым, бледным, почти белым, словно слепой червь, выползший на свет. Он рос с неестественной скоростью. Это не был рост живого существа. Это было похоже на прорастание минерала, на холодный, детерминированный процесс кристаллизации. Деревце, если его можно было так назвать, не стремилось вверх. Оно оставалось низким, приземистым, его ствол, покрытый гладкой, серой корой, напоминавшей кожу рептилии, почти сразу начал ветвиться. Ветви были короткими, узловатыми, скрюченными, словно пальцы артритного старика. На них не было ни единого листа. Казалось, это мертвое дерево, скелет растения, но оно продолжало медленно, упрямо расти, высасывая жизнь из каменного двора, становясь центром этой маленькой, застывшей вселенной.

Глава III

Дерево достигло своей зрелости так же внезапно, как и начало расти. Однажды утром, в конце лета, на узловатых, безлистных ветвях появились два бутона глубокого, бархатистого, фиолетового цвета. За день они раскрылись, явив миру цветы, лепестки которых казались вырезанными из темного аметиста. У них не было аромата. Они были воплощением чистой формы, совершенной, но абсолютно чуждой этому миру.

Цветение продолжалось недолго. Лепестки опали, оставив на ветвях две крошечные завязи, которые начали наливаться, темнея. Они словно вбирали в себя не свет, а окружающую тьму. К тому времени напряжение в маленьком кругу друзей достигло своего пика. Невысказанные слова висели в воздухе. Энтони, поглощенный наблюдением за своим чудовищным творением, все больше отдалялся от Грейс, от мира расписанных ролей и светских условностей.

В один из таких вечеров они снова оказались там вчетвером. Дерево было почти мертво, но на его поникших ветвях, словно две огромные драгоценности, висели два яблока. Они были безупречной формы, покрытые гладкой, глянцевой кожурой глубокого, почти черного фиолетового цвета, и светились изнутри собственным, холодным светом.

«Ради всего святого, давайте уйдем, — нервно проговорил Артур, пытаясь разрушить гнетущую тишину. — Здесь холодно. Грейс, ты, должно быть, замерзла. Эта твоя одержимость, Тони, становится жуткой».

«Артур прав, — поддержала его Грейс, обращаясь к Энтони. Ее голос был тверд. — Эта фиксация нездорова. Это всего лишь растение, каким бы странным оно ни было. Ты ведешь себя так, словно это какой-то языческий идол».

Энтони не ответил. Он смотрел на яблоки, чувствуя, как они притягивают его, обещая ответ на вопрос, который он боялся себе задать.

И в этот момент, взорвавшись от удушающей атмосферы лжи и недомолвок, Хайди вскочила. Ее лицо было бледным, в глазах горел огонь презрения ко всей этой мелочной, человеческой комедии. Не говоря ни слова, она подошла к умирающему дереву и, одним резким, яростным движением, сорвала оба яблока. Она встала посреди двора, держа по одному плоду в каждой руке, два осколка забытого рая.

Глава IV

В наступившей тишине поступок Хайди стал точкой необратимости.

«Хайди... — прошептал Артур, его голос был полон ужаса и непонимания. — Что ты делаешь? Брось их!»

«Это омерзительно, — отчеканила Грейс, ее лицо превратилось в безупречную маску презрения. — Просто варварство».

Но Хайди их не слышала. Медленно, с ритуальной торжественностью, она подняла один из плодов к губам и откусила. Не было ни хруста, ни сока. Ее тело едва заметно содрогнулось. Глаза ее на мгновение затянулись тусклой пленкой. Ей казалось, что она слышит невообразимый шум — рокот времени, в котором слились воедино крик первого младенца, шум ледников и предсмертный хрип умирающих звезд.

Когда она вновь открыла глаза, это были уже другие глаза. Они смотрели на мир с огромной, нечеловеческой усталостью и безграничным, холодным пониманием.

«Шум... — прошептала она так тихо, что ее едва можно было расслышать. — Наконец-то он прекратился».

Медленно, словно двигаясь в воде, она повернулась к Энтони. Она не смотрела на Артура, не замечала застывшую в негодовании Грейс. Она протянула ему второй плод. Это не было ни предложением, ни искушением. Это был лишь констатация факта. Рука Энтони, словно повинуясь не его воле, а древнему, неодолимому закону, потянулась вперед и взяла яблоко. Оно было холодным и тяжелым, как кусок полированного обсидиана. Разлом произошел. Теперь их было двое против всего остального мира.

Глава V

Энтони не съел яблоко сразу. Он унес его в свой кабинет и положил на стол, на то самое место, где раньше стоял стеклянный змей. Плод лежал на темном дереве, и казалось, что вся комната вращается вокруг этой маленькой фиолетовой точки абсолютной тьмы. Он запирался в кабинете на целые дни, не ел, не работал. Он просто сидел и смотрел на яблоко.

Его прежняя жизнь рассыпалась. Грейс расторгла помолвку коротким, холодным письмом. Артур несколько раз пытался пробиться к нему. Его голос, приглушенный дубовой дверью, был полон отчаяния.

«Тони! Открой, ради всего святого! Что ты сделал с ней? Она не говорит со мной, она ни с кем не говорит! Она просто сидит и смотрит в стену! Это твоя вина! Твои проклятые сказки и твой дьявольский сад! Ты свел ее с ума!»

Энтони слышал его голос, но слова доносились до него как будто из-за толстого слоя воды, они потеряли всякий смысл. Что могли значить эти лепеты о любви, долге и рассудке перед лицом того, что лежало на его столе?

На третий день своего добровольного заточения, в глухой час перед рассветом, он принял решение. Он взял яблоко и откусил.

Опыт был иным, чем тот, что он наблюдал у Хайди. Его разум пронзила холодная, безжалостная структура мироздания. Он увидел каркас, строительные леса реальности. Он увидел математические законы, управляющие движением галактик, и химические реакции, которые люди по ошибке называют любовью. Он увидел вселенную не как живой организм, а как гигантский, бездушный механизм, вечный двигатель, работающий без цели и смысла. И в этом знании была бездна одиночества. Он стал богом, который видит, как устроен мир, но не может ничего изменить, ибо сам является лишь частью этого механизма.

Глава VI

Когда Энтони вышел из своего дома, мир не изменился, но изменился он сам. Он смотрел на людей и видел не личности, а сложные биохимические машины, движимые предсказуемыми импульсами. Его ноги сами несли его к дому Артура. Дверь открылась прежде, чем он успел постучать. На пороге стояла Хайди. В ее глазах он увидел то же самое знание, ту же самую вселенскую усталость. Им не нужны были слова.

Они пошли по улицам Лондона. Они смотрели на старые здания и видели не архитектуру, а геологическое время, спрессованное в камне. Они смотрели на деревья в парке и видели не просто зелень, а яростную, слепую борьбу за жизнь.

Их молчаливую прогулку прервал Артур. Он выскочил из-за угла, его лицо было искажено отчаянием.

«Хайди! Куда ты идешь с ним? Посмотри на меня! Это я, Артур! Мы должны были пожениться!»

Хайди медленно повернула к нему голову. Ее взгляд был бесконечно далеким. «Пожениться? — ее голос был ровным и безжизненным, как шелест сухого листа. — Это слово. Оно описывает узор. Этот узор распался».

Артур отшатнулся. В этот момент к ним подошла Грейс. Она была с ним. Ее лицо было бледным, но решительным. Она подошла прямо к Энтони.

«Наша помолвка была ошибкой, которую я намерена исправить, — произнесла она четко. — Вы не просто эксцентричны, Энтони. Вы… нечисты. Вы осквернили ее. Вы оба прокляты».

Это было объявление войны. Войны старого мира против нового. Энтони и Хайди стояли посреди улицы, двое изгнанников, чужие на празднике жизни, который кипел вокруг них.

Глава VII

Они вернулись в дом Энтони и заперли за собой тяжелую дубовую дверь. Этот звук стал последней точкой, отделившей их от мира живых. Они не зажигали огня, не включали свет. Сумрак был их естественной средой обитания. Их существование утратило человеческий ритм. Сон и пища были им больше не нужны.

Но даже в этом царстве двоих начала прорастать трещина. Их знание, полученное от разных плодов, не было идентичным. Энтони видел мир как совершенный, но мертвый чертеж. Хайди несла в себе знание хаоса, первобытной, слепой воли к жизни. Его мир был миром кристалла, ее — миром магмы.

Однажды, сидя в тишине сгущающихся сумерек, Энтони произнес, глядя в окно:

«Движение предопределено. Траектория каждого объекта может быть вычислена».

Хайди, смотревшая в противоположную стену, ответила, не поворачиваясь:

«Движения нет. Есть только бесцельное кипение. Вспышка и затухание».

Это не был диалог. Это были две параллельные прямые, запущенные в бесконечность из одной комнаты. Поначалу это различие казалось несущественным. Но со временем оно превратилось в тонкую стену из невидимого стекла, выросшую между ними в самом центре их общего склепа.

Глава VIII

Время шло. Мир за окном сдался. Дом окутало кольцо тишины и слухов. И тогда, в этой абсолютной изоляции, знание начало свою разрушительную работу. Оно было не статичным даром, а агрессивным растворителем, медленно разъедающим остатки их личностей. Энтони, глядя на Хайди, все реже видел в ней спутницу по изгнанию. Его взгляд, вооруженный безжалостным скальпелем анализа, видел лишь слаженную работу систем кровообращения и дыхания. Таинство ее присутствия испарялось.

С ней происходило то же самое. В Энтони она все чаще видела не родственную душу, а застывшую, детерминированную конструкцию. Его молчание, прежде бывшее для нее языком понимания, теперь казалось ей мертвой тишиной кристалла. Между ними росло отчуждение, куда более страшное, чем отчуждение от всего человечества. Это было одиночество внутри одиночества. Они сидели в разных углах темной гостиной, разделенные не метрами, а парсеками ледяного космоса. Они оба поняли, что даже на самом дне ада можно быть совершенно одному.

Глава IX

Конец наступил не как взрыв, а как тихое обрушение проржавевших конструкций. Дверь содрогнулась от мощного удара и распахнулась. На пороге стоял Артур. Он был тенью самого себя, в его глазах горел лихорадочный, безумный огонь.

«Хайди!» — крик Артура был хриплым. Он бросился к ней, схватил ее за плечи и начал трясти. «Хайди, посмотри на меня! Это я, Артур! Скажи что-нибудь! Кричи! Плачь! Сделай хоть что-нибудь, чтобы я понял, что ты еще там!»

Она медленно сфокусировала на нем взгляд, лишенный всякого выражения. «Энергетический выброс, — произнесла она ровно. — Неэффективный. Слишком большие теплопотери».

Артур отпустил ее. Его лицо исказилось гримасой окончательного понимания. Он обернулся к Энтони.

«А ты! — выплюнул он. — Сидишь, как каменный идол. Доволен? Это та великая драма, которую ты мечтал написать?»

Энтони молчал. Его молчание было самым страшным ответом.

С яростным ревом Артур выбежал во внутренний двор. Перед ним стоял скелет дерева. Схватив тяжелую каменную урну, он с нечеловеческой силой обрушил ее на мертвый ствол. Дерево с сухим треском разлетелось на куски. Артур топтал обломки, пока под его ногами не осталась лишь груда черной щепы.

Энтони и Хайди даже не повернули головы. Шум из сада был для них не более значим, чем скрип ветки за окном. Разрушение символа не могло отменить того, что он символизировал.

Артур рухнул на колени посреди обломков, и его плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Он был последним человеком в их мертвом мире.

Глава X

Плач Артура в разрушенном саду был последним штормом. Когда слезы иссякли, он поднял голову. В его глазах была лишь выжженная пустыня, на которой проступило одно-единственное, простое и страшное решение. Он медленно поднялся на ноги и вошел обратно в дом.

Энтони и Хайди не сдвинулись с места. Они были точно там же, где он их оставил: два полюса одного мертвого мира, разделенные вечностью.

Артур встал точно посередине комнаты, на равном расстоянии от них обоих. Он прошептал в абсолютную тишину, не обращаясь ни к кому из них, а словно к самому воздуху:

«Я любил тебя, Хайди. Ты помнишь, что это слово означает?»

Ответа не было. Вопрос повис и растворился.

Хайди не повернула головы. 

Дом на тихой лондонской улице замолчал навсегда. Теперь в его тишине было три измерения: ледяная, структурированная пустота одного; бурлящая, хаотичная пустота другой; и абсолютная, окончательная пустота последнего человека, который еще умел страдать.