Последняя песнь Иранона

Глава 1. Отвергающий Плоть

В гранитный город Телот, угрюмо вгрызшийся в серые склоны гор, пришел юноша в венке из увядающих лоз винограда. Волосы его были цвета полуденного солнца, а хитон, изодранный в долгих странствиях, некогда сиял пурпуром. Жители Телота, сгорбленные под тяжестью квадратных камней, смотрели на него исподлобья, ибо в их мире, где каждый вдох был посвящен труду и накоплению, красота считалась грехом, а праздность — преступлением.

Юноша звал себя Ираноном. Он не помнил, откуда пришел, но память его хранила образ города, что стоял вне времени. Города Эйры. Там, говорил он, стены выточены из мрамора, белого, как кость, очищенная ветрами пустыни, а люди не знают ни усталости, ни пота, ни смрада разложения. В Эйре, пел он под перебор струн, жизнь не течет мутным, теплым потоком, но застыла в совершенной, кристальной ясности.

Архонт Телота, тучный старик с руками, похожими на корни дуба, остановил его на площади.

— Ты чужой здесь, певец, — прохрипел он. — Мы строим дома, чтобы укрыться от холода. Мы растим детей, чтобы они продолжили наш род. Мы копим зерно, чтобы пережить зиму. А что делаешь ты? Какова польза от твоих песен?

Иранон посмотрел на него глазами, в которых не было ни страха, ни жалости, лишь холодное, отстраненное любопытство анатома, взирающего на вскрытый труп.

— Польза? — голос его звучал чисто, как звук серебряной флейты в пустом зале. — Вы говорите о выживании. О бесконечном, бессмысленном цикле рождения и смерти. Вы — рабы своей биологии. Вы — теплая слизь, копошащаяся в грязи, стремящаяся лишь к тому, чтобы продлить свое существование еще на миг, чтобы передать свое семя, свою гниющую плоть в будущее. Но разве это жизнь?

Толпа замерла. Слова чужака жалили, как ледяные иглы.

— Я ищу Эйру, — продолжил Иранон, и взгляд его устремился поверх гранитных крыш, туда, где небо смыкалось с горными пиками. — Ибо только там Дух освобождается от тирании Плоти. Вы поклоняетесь теплу, животу, материнской утробе. Вы ищете уюта в стадах. Но истинное величие — это холод. Это одиночество. Это Форма, вырванная из хаоса становления.

Он говорил странные вещи, непонятные жителям Телота. Он говорил о том, что искусство — это не украшение бытия, а его отрицание. Что создать статую — значит бросить вызов природе, остановить гниение, навязать аморфной материи жесткую волю интеллекта.

— Ваш мир — это болото, — вещал он. — В нем все течет, все меняется, все разлагается. Клетки делятся, плоть дряхлеет, мысли мутнеют. Это поток, в котором нет ничего постоянного. Я же ищу Стазиса. Я ищу момента, когда мысль становится твердой, как алмаз, и отсекает все лишнее, все живое, все теплое. Эйра — это город Паллады, рожденной из головы, без крови и слизи родов.

Жители Телота смеялись над ним. Они называли его безумцем. Они указывали на его тонкие руки, не способные держать молот.

— Иди, работай! — кричали они. — Сапожник сделает обувь, и это полезнее твоих песен!

Но один лишь мальчик, бледный и грустный Ромнод, слушал его, затаив дыхание. В словах Иранона он слышал обещание иного мира, мира, где не нужно быть частью стада, где можно быть чем-то большим, чем просто звеном в цепи размножения.

— Возьми меня с собой, — прошептал Ромнод ночью, когда Иранон сидел у городской стены, глядя на звезды. — Я ненавижу этот город. Я ненавижу запах пота и навоза. Я хочу в Эйру.

Иранон коснулся лба мальчика. Пальцы его были прохладными, сухими, словно выточенными из камня.

— Путь в Эйру труден, Ромнод, — сказал он. — Это путь отказа. Чтобы войти в город Мрамора, нужно убить в себе животное. Нужно возненавидеть свое тело, свои желания, свою теплокровность. Ты готов стать холодным? Ты готов стать Формой?

Ромнод кивнул, хотя и не до конца понимал смысл этих слов. Он видел лишь красоту Иранона, его вечную юность, которая казалась ему чудом.

— Я готов, — ответил он.

На рассвете они покинули Телот. Иранон шел впереди, высокий и прямой, не оглядываясь на серые стены, где люди уже просыпались, чтобы снова погрузиться в свое теплое, бессмысленное копошение. Он шел прочь от жизни, прочь от природы, туда, где в его мечтах сиял холодный свет чистого Интеллекта, способного заморозить хаос бытия в совершенную, неподвижную скульптуру. Он шел в Унаи, город лютней, надеясь найти там хотя бы отблеск своей Эйры, но в сердце своем он знал: настоящая битва — это битва не с городами, а с самой сутью жизни, с той липкой, влажной тьмой, что течет в жилах каждого, кто рожден женщиной.

Глава 2

Дорога в Унаи была долгой, но время, казалось, не имело власти над Ираноном. Он шел сквозь смену сезонов, сквозь дожди и засухи, оставаясь все тем же — златовласым юношей с лицом, гладким, как поверхность лесного озера в безветренную ночь. Его спутник, Ромнод, взрослел. Его плечи раздавались вширь, голос грубел, а на лице появлялась первая, едва заметная тень щетины. Иранон наблюдал за этими изменениями с тем же отстраненным интересом, с каким геолог изучает эрозию почвы.

— Видишь, Ромнод, — говорил он, когда они останавливались на привал у костра. — Плоть берет свое. Ты меняешься. Ты течешь. Это и есть проклятие жизни — невозможность удержать Форму. Мы рождаемся, чтобы стать компостом. Но я... я сопротивляюсь. Я держу себя силой мысли. Мой разум — это скальпель, который отсекает время.

Унаи встретил их не гранитной суровостью, а пряным, удушающим ароматом цветов и вина. Это был город, построенный не для труда, а для забвения. Стены домов здесь были увиты плющом, улицы вымощены цветной мозаикой, а воздух дрожал от звуков лютней и смеха. Жители Унаи не работали; они праздновали.

— Здесь мы найдем покой! — воскликнул Ромнод, глаза которого загорелись жадным блеском. — Здесь ценят песни! Здесь любят красоту!

Иранон лишь сдержанно кивнул. Он видел то, чего не видел его юный друг. Красота Унаи была красотой перезревшего плода, готового лопнуть и истечь сладким, гнилостным соком. Это было царство Диониса, царство хаоса, где дух растворялся в чувственности, где интеллект тонул в вине и похоти.

Они остались в Унаи. Иранон пел свои песни о далекой Эйре, о мраморных башнях и холодном свете разума. Жители Унаи слушали его, бросали ему цветы и монеты, но не понимали смысла. Для них его песни были лишь приятным фоном для оргий, экзотической приправой к их бесконечному пиру.

— Пой нам о любви! — кричали пьяные женщины с распущенными волосами. — Пой нам о тепле тел! Зачем нам твой холодный мрамор?

Иранон пел, но внутри него росло отвращение. Он видел, как Унаи пожирает Ромнода.

Годы шли. Ромнод, некогда тонкий и мечтательный юноша, превратился в тучного, одутловатого мужчину. Его лицо расплылось, глаза заплыли жиром, голос стал хриплым от вина. Он забыл об Эйре. Он погрузился в «теплое болото» жизни, о котором предупреждал Иранон. Он стал частью биомассы.

Однажды вечером, когда в садах Унаи гремела музыка, Иранон нашел Ромнода лежащим на куче подушек, в окружении пустых кувшинов. Ромнод тяжело дышал, его кожа была красной и влажной.

— Выпей со мной, Иранон, — прохрипел он. — Зачем тебе твоя Эйра? Ее нет. Есть только здесь и сейчас. Есть вино, есть женщины, есть вкус жареного мяса. Это и есть жизнь!

Иранон смотрел на друга, и в его взгляде была ледяная ясность хирурга, констатирующего неоперабельную опухоль.

— Жизнь, — тихо сказал он, — это рана, которую мы сами себе наносим. Ты позволил этой ране загноиться, Ромнод. Ты сдался. Ты позволил хаосу клеток победить структуру духа. Посмотри на себя. Ты растекаешься. Ты теряешь границы. Ты становишься слизью.

— А ты... ты статуя! — огрызнулся Ромнод, пытаясь приподняться, но падая обратно. — Ты мертвец! Ты не живешь, ты просто... существуешь! Ты боишься тепла!

— Я боюсь грязи, — ответил Иранон. — Я боюсь того момента, когда мозг перестает контролировать тело, и тело начинает диктовать свои законы. Твоя смерть, Ромнод, уже здесь. Она не приходит извне. Она растет внутри тебя, в твоем жире, в твоей крови, в твоих кишках. Ты стал просто сосудом для брожения.

Ромнод умер той же ночью. Его сердце, утомленное излишествами, остановилось. Иранон стоял у его ложа и смотрел на труп. Он не плакал. Слез не было. Было лишь подтверждение его теории. Человек, отказавшийся от Формы, возвращается в первобытный бульон. Смерть Ромнода была не трагедией, а закономерностью. Победа биологии над слабой волей.

Иранон вышел из дома в ночной сад. Воздух Унаи, насыщенный ароматами жасмина и гниения, вызывал у него тошноту. Он понял, что не может здесь больше оставаться. Унаи был ловушкой, еще более опасной, чем Телот. Телот убивал дух трудом, Унаи убивал его наслаждением. И то, и другое было служением Плоти.

— Я должен уйти, — прошептал он в темноту. — Я должен сохранить себя. Моя молодость — это не дар богов, это усилие воли. Это постоянное напряжение коры головного мозга, удерживающее атомы моего тела в строгом порядке. Если я расслаблюсь хоть на миг, если я позволю себе "пожить", я рассыплюсь, как Ромнод.

Он покинул Унаи на рассвете, пока город спал пьяным, тяжелым сном. Он шел прочь, снова становясь одиноким странником, вечным юношей в пурпурном хитоне. Он шел искать Эйру, город чистого Интеллекта, где нет места ни рождению, ни смерти, ни теплому, влажному, отвратительному дыханию жизни. Он шел, чтобы стать кристаллом, ибо только кристалл совершенен и вечен.

Глава 3

Прошли десятилетия, а может быть, и века. Время для Иранона перестало быть потоком; оно стало застывшим пространством, через которое он двигался, не касаясь стенок. Мир вокруг него старел, рушился и возрождался, города превращались в руины, леса зарастали дорогами, но сам он оставался неизменным. Его кожа по-прежнему сияла алебастровой белизной, волосы были золотом, а глаза — холодным сапфиром. Он был живым парадоксом — существом из плоти, отвергающим законы плоти, идеей, одетой в материю.

Он бродил по пустошам, избегая человеческих поселений. Люди вызывали у него все большее отвращение. Их суета, их запахи, их животная привязанность к еде и сну казались ему оскорблением самого принципа существования. Он видел в них не личности, а колонии клеток, биомассу, одержимую лишь одним стремлением — размножиться перед тем, как сгнить.

«Эйра, — шептал он, когда ночной ветер касался его лица. — Эйра, город моего отца. Там нет матерей. Там рождаются из мысли. Там нет утроб, нет крови, нет слизи. Там только свет и геометрия».

Его поиск превратился в манию. Он перестал петь. Песни требовали эмоций, а эмоции — это тоже часть «теплого болота». Он стал чистым интеллектом, стрелой, пущенной в цель, которой, возможно, не существовало.

Однажды, в сумерках, он вышел к развалинам древнего поселения. Камни, поросшие мхом, торчали из земли, как гнилые зубы. У костра, разведенного прямо на остатках мозаичного пола, сидел старик. Он был дряхлым, сгорбленным, его кожа напоминала пергамент, готовый рассыпаться в пыль. Пастух.

Иранон подошел к нему. Старик поднял голову, и в его выцветших глазах мелькнуло удивление. Он никогда не видел таких существ.

— Кто ты? — прошамкал он беззубым ртом. — Ты бог? Или демон?

— Я Иранон, — ответил юноша. — Я Принц Эйры. Я ищу свой дом. Ты знаешь город Эйру? Город из мрамора и яшмы, где течет река Нитра и где люди не знают старости?

Старик захихикал. Смех его был сухим, шелестящим, похожим на шорох сухих листьев.

— Эйра? — переспросил он. — Эйра... Я слышал это имя. Давно. Очень давно.

— Где она? — голос Иранона дрогнул. Впервые за вечность его ледяная броня дала трещину.

— Она здесь, — старик ткнул костлявым пальцем в свою голову. — В твоей голове, мальчик. И в моей памяти.

Иранон замер.

— О чем ты говоришь?

— Эйры никогда не было, — сказал пастух, глядя в огонь. — Я помню мальчика. Нищего, оборванного мальчика, который жил здесь, в этой долине, когда я был молодым. Он был странным. Он не играл с другими. Он сидел на камнях и придумывал сказки. Он придумал город, где он был принцем. Он назвал его Эйра. Он пел об этом городе, чтобы забыть о голоде и холоде. Чтобы забыть, что он сын шл*хи, брошенный в грязи.

Слова старика ударили Иранона сильнее, чем любой молот.

— Нет, — прошептал он. — Я помню... Мрамор... Музыку...

— Ты помнишь свои сны, — прохихикал старик. — Тот мальчик ушел. Он сбежал, поверив в свою ложь. Все смеялись над ним. Звали его Иранон.

Мир Иранона, этот хрустальный дворец, построенный усилием воли, задрожал. Трещина побежала по фундаменту.

— Это ложь! — закричал он. — Я — Принц! Я — Форма! Я не слизь! Я не часть вашего гниения!

Но старик лишь покачал головой.

— Посмотри на себя. Ты придумал себя, чтобы не быть собой. Но ты не можешь убежать от крови. Ты не можешь убежать от земли. Ты — глина, мечтающая стать мрамором. Но глина высыхает и рассыпается.

Иранон отступил. Он посмотрел на свои руки. Они были прекрасны. Но теперь, под взглядом старика, под тяжестью этой страшной правды, он увидел в них нечто иное. Он увидел поры. Он увидел вены. Он увидел биологию.

Его Интеллект, который держал его структуру все эти годы, рухнул. Вера исчезла. А без веры, без этого гипнотического напряжения воли, сдерживающего энтропию, природа взяла свое. Мгновенно. Жестоко. Бесповоротно.

За плотиной, которую он строил веками, скопился океан времени. И теперь плотину прорвало.

Иранон закричал. Но это был не крик юноши. Голос сломался, превратившись в старческий хрип. Кожа на его руках начала темнеть, покрываться пятнами, сморщиваться, как печеное яблоко. Волосы, золотые и густые, поседели и выпали клочьями за одну секунду. Спина сгорбилась под тяжестью лет, которые обрушились на него лавиной.

Он чувствовал, как его клетки, освобожденные от диктатуры разума, начинают бешеный танец распада. Кости становились хрупкими, мышцы превращались в тряпье. Внутренности, которые он презирал, заявили о своих правах болью и гниением.

Он упал на колени, в ту самую грязь, от которой бежал всю жизнь.

— Эйра... — прошептал он ртом, в котором не осталось зубов. — Мой мрамор...

Но мрамора не было. Была только слизь. Та самая первичная, теплая, отвратительная биомасса, из которой мы все вышли и в которую возвращаемся. Искусство проиграло. Дух был раздавлен материей.

Пастух смотрел, как прекрасный принц превращается в кучу тряпья и дряхлой плоти. Через минуту перед ним лежало нечто, что трудно было назвать человеком. Это была просто куча органики, завершающая свой цикл.

Иранон умер. Не как герой, не как поэт. Он умер как ошибка природы, попытавшаяся стать богом. Его тело смешалось с землей, стало пищей для червей и корней травы. Его разум был повержен. Хаос, теплый, влажный и вечный, поглотил свой бунтующий атом, и болото жизни сомкнулось над ним, не оставив даже кругов на воде.