Мозг

Глава 1

В ту зиму мир, казалось, окончательно утратил краски, превратившись в гравюру, вытравленную кислотой на цинковой пластине. Небо над виллой на окраине города нависало тяжелым свинцовым брюхом, готовое вот-вот разродиться снегом, который не принесет чистоты, а лишь прикроет грязные язвы земли белым саваном. Впрочем, для человека, обитавшего в кабинете с наглухо задернутыми шторами, внешний мир давно перестал существовать как значимая величина. Он стал лишь раздражающим фоном, набором бессмысленных звуков и хаотичного движения, отвлекающим от единственно важной задачи во Вселенной.

Доктор, чье имя когда-то гремело на кафедрах университетов, а теперь произносилось лишь шепотом в сомнительных кругах оккультистов и радикальных физиологов, сидел в глубоком вольтеровском кресле. Его лицо, похожее на маску из пожелтевшего воска, было неподвижно, и только глаза — два горящих угля в глубоких глазницах — жили лихорадочной, пугающей жизнью. Перед ним на массивном дубовом столе, заваленном фолиантами и странными стеклянными приборами, стоял череп. Обычный человеческий череп, распиленный горизонтально, с откинутой верхней крышкой, словно шкатулка Пандоры, из которой уже вылетели все беды, оставив на дне лишь холодную, циничную Надежду.

В комнате пахло формалином, старой бумагой и чем-то сладковато-приторным — запахом медленного, контролируемого гниения. Это был запах тайны, которую препарируют скальпелем.

Доктор не спал уже трое суток. Сон был для него унизительной данью физиологии, налогом, который примитивная плоть взимала с его разума. Каждый час, проведенный в бессознательном состоянии, казался ему преступлением, кражей у вечности. Он смотрел на пустую черепную коробку перед собой и думал о том, что занимало все его мысли последние годы. О Нем. О Мозге.

Для обывателя мозг был лишь органом, комком серой слизи, отвечающим за то, чтобы рука дернулась при ожоге, а рот открылся при виде еды. Для поэтов — вместилищем души. Но Доктор знал правду. Правду, которая была столь чудовищна и величественна, что от неё кружилась голова, как от взгляда в бездну.

Мозг не был частью человека. О нет. Это была трагическая ошибка эволюции, или, возможно, злая шутка демиурга. Мозг был паразитом. Чужеродным организмом, грибом-мицелием, который миллионы лет назад внедрился в примитивную обезьяну, захватил её нервную систему, подчинил себе её инстинкты и заставил служить своим холодным, абстрактным целям. Человек — это не венец творения. Человек — это всего лишь ходячий инкубатор, питательная среда, костяной горшок, в котором растет этот инопланетный цветок — холодный, безжалостный, жаждущий абсолютного знания.

Доктор поднял руку и коснулся своего лба. Под тонкой кожей и костью пульсировал Он. Властелин. Тиран. Существо, которому было плевать на радости и горести тела, которое его носило. Мозгу не нужны были любовь, вкус вина или тепло солнечного луча. Ему нужна была только информация. Власть над материей. Осознание самого себя.

— Мы — рабы, — прошептал Доктор в тишину комнаты. Его голос был сухим и ломким, как старый пергамент. — Мы носим в себе своего убийцу, своего бога, который пожирает нас изнутри, высасывая жизненные соки ради генерации мыслей.

Он встал и подошел к высокому шкафу, где в банках с мутным спиртом плавали препараты. Эмбрионы, сердца, куски печени. Все это — запчасти, мусор, биологическая ветошь. Его взгляд остановился на большой цилиндрической емкости в центре. Там, в кристально чистом растворе, парил человеческий мозг. Он был извлечен всего неделю назад у гениального математика, умершего от чахотки. Извилины напоминали лабиринт, в котором заблудился сам Господь Бог. Серые холмы и впадины, в которых, возможно, до сих пор, в остаточных электрических разрядах, блуждали формулы, способные изменить мир.

Доктор чувствовал к этому куску материи почти религиозный трепет и одновременно — жгучую зависть. Этот мозг был свободен. Он избавился от кашляющего, потеющего, смертного тела. Но он был мертв. Трагедия заключалась в том, что паразит умирал вместе с хозяином. Пока что.

План Доктора был безумен для любого, кто мыслит категориями морали или академической науки. Но здесь, в этом доме, где тени жили своей жизнью, а зеркала отражали не то, что перед ними находилось, мораль была пустым звуком. Его целью было освобождение. Полное, окончательное освобождение Мозга от диктатуры Тела.

Он вернулся к столу и взял в руки тетрадь в черном переплете. Страницы были испещрены формулами и рисунками, напоминающими средневековые гравюры. Здесь были схемы кровообращения, переплетенные с каббалистическими символами. Химия и алхимия сплелись здесь в противоестественном союзе. Доктор нашел способ создать среду. Искусственную кровь. Эликсир бессмертия, но не для человека, а для его господина.

Он представил себе будущее. Мир, очищенный от грязной, вонючей плоти. Мир, где не будет войн за ресурсы, не будет похоти, голода, болезней. Мир, населенный лишь Мозгами. Они будут плавать в огромных чанах с питательным раствором, соединенные между собой золотыми нитями проводов, образуя единый, гигантский Сверхразум. Хор чистой мысли, поющий осанну Вечности. Это будет Царство Духа, о котором мечтали мистики, но построенное инструментами вивисектора.

Однако для начала нужно было провести эксперимент. Последний эксперимент. И объектом должен стать не кто-то посторонний. Нет, доверить такое величие другому было бы кощунством. Он сам. Он должен стать первым.

Доктор посмотрел на свои руки. Они дрожали. Старость брала свое. Сердце спотыкалось, печень ныла, суставы скрипели. Его "костяная клетка" разваливалась. Паразит внутри него требовал нового жилища, или он погибнет под руинами этого ветхого храма.

В углу комнаты стоял сложный механизм, напоминающий гибрид электрического стула и парового двигателя. Множество трубок, насосов, стеклянных колб и гальванических элементов. В центре этой конструкции находился стеклянный купол, заполненный вязкой, светящейся голубоватым светом жидкостью. "Амниотическая жидкость бога", — так называл её Доктор.

Он начал приготовления. Движения его стали точными, механическими. Страх исчез, вытесненный холодной решимостью фанатика. Он подключал электроды, проверял давление в трубках, смешивал реактивы. В комнате нарастал низкий гул — это просыпалась машина, готовая принять в себя драгоценную ношу.

Внезапно в тишину вторгся звук. Стук в дверь. Глухой, настойчивый, земной. Доктор замер. Кто мог прийти в такой час? Слуги были распущены, друзья давно забыли дорогу к этому дому.

— Уходите! — прохрипел он, не оборачиваясь. — Здесь нет никого живого!

Но стук повторился. И в этом стуке было что-то странное. Ритмичное. Как удары метронома. Или как пульсация огромной, невидимой артерии. Доктор почувствовал, как холодок пробежал по спине. Ему показалось, что стучат не снаружи двери. Ему показалось, что стук доносится изнутри его собственной головы.

Он зажмурился. Перед внутренним взором возник образ: гигантский, размером с планету, Мозг, плавающий в черном эфире космоса. Его извилины были горными хребтами, его нейроны — звездными скоплениями. И этот Космический Мозг смотрел на него. Смотрел и ждал.

— Ты готов, брат? — прозвучал голос без звука, голос, который вибрировал в каждой клетке его тела.

Доктор открыл глаза. Комната изменилась. Стены словно раздвинулись, потолок исчез, растворившись в фиолетовом тумане. Приборы на столе казались игрушками. Реальным была только машина в углу и тот голубоватый свет, который она источала.

Это был зов. Зов крови, но не той красной жижи, что текла в венах. Это был зов ментальной крови.

Он понял, что времени больше нет. Процесс уже запущен. Даже если он не войдет в машину, трансформация неизбежна. Его мозг перерос черепную коробку. Он давил на стенки, требуя выхода. Головная боль, мучившая его годами, вдруг прошла, сменившись ощущением невероятной легкости и ясности. Казалось, он может видеть сквозь стены, слышать мысли крыс в подвале, чувствовать движение соков в спящих деревьях сада.

Доктор подошел к зеркалу. Из зазеркалья на него смотрел незнакомец. Лицо осунулось, глаза стали огромными, занимая почти половину лица. А лоб... Лоб вздулся, пульсировал, словно под кожей ворочалось живое существо, пытаясь прорвать оболочку.

— Cogito, ergo sum, — усмехнулся он своему отражению. — Я мыслю, следовательно, я существую. А ты... ты, тело, ты не мыслишь. Ты лишь мясо. И твое время истекло.

Он отвернулся от зеркала и шагнул к машине. Это был шаг в неизвестность, шаг через пропасть, разделяющую человека и бога. Он знал, что обратного пути не будет. Что та личность, которую звали Доктором, исчезнет, растворится в океане чистого интеллекта. Но это не пугало. Это манило, как пламя манит мотылька.

В этот момент часы на каминной полке пробили полночь. Двенадцать ударов, похожих на гвозди, вбиваемые в крышку гроба. Но для Доктора это был не похоронный звон. Это был сигнал к рождению. Рождению чего-то нового, страшного и прекрасного.

Он сел в кресло внутри конструкции, закрепил фиксаторы на голове и положил руку на рубильник. В последний раз он вдохнул спертый воздух комнаты. В следующий раз ему не понадобятся легкие.

— Да будет тьма, — прошептал он и опустил рычаг.

Мир вспыхнул ослепительно белым светом, а затем исчез. Осталась только мысль. Одинокая, острая, как скальпель, мысль, летящая сквозь пустоту навстречу своей судьбе. Началась эра Мозга.

Глава 2

Вспышка белого света не принесла ожидаемого небытия. Напротив, она содрала с реальности кожу, обнажив пульсирующую, кровоточащую изнанку мира. В первое мгновение Доктор — или то, что от него осталось, — ощутил не освобождение, а чудовищную, разрывающую тяжесть. Это была гравитация самой жизни, цепляющейся за ускользающий разум крючьями инстинктов и нервных окончаний. Тело, этот верный раб, которого он презирал и готовил к закланию, взбунтовалось. Оно не желало отпускать своего господина без боя.

Каждая клетка организма завопила в немой агонии. Это был хор миллионов умирающих голосов, симфония биологического распада, звучащая в концертном зале черепной коробки. Доктор чувствовал, как рвутся тончайшие нити, связывающие его "я" с мясом, костями и требухой. Это напоминало выкорчевывание векового дуба из сухой, каменистой почвы: корни трещали, земля стонала, и сама суть дерева сопротивлялась насилию. Только вместо корней были аксоны и дендриты, а вместо почвы — теплая, влажная плоть, пропитанная памятью о боли и наслаждениях.

Машина гудела. Её вибрация проходила сквозь позвоночник, превращая кости в пыль, дробила суставы, расплавляла мышцы. В вязком голубоватом тумане, заполнившем сознание, Доктор видел, как его руки — те самые руки, что секунду назад опустили рубильник, — начинают чернеть и ссыхаться, словно пергамент, брошенный в камин. Ногтевые пластины трескались, кожа сползала, обнажая сухожилия, которые дергались в последнем, бессмысленном танце. Но боли в привычном понимании уже не было. Боль стала абстракцией, чисто информационным потоком, сообщающим о разрушении периферии. "Система "Рука" отключена", — констатировал холодный рассудок. "Система "Сердце" критический сбой".

Удар. Еще удар. И тишина.

Сердце, этот неутомимый барабанщик, отбивавший ритм его смертного существования, остановилось. Внезапная тишина оглушила новорожденный Разум сильнее, чем грохот пушек. Исчез фоновый шум, который сопровождал его с момента зачатия: шум тока крови, скрип клапанов, свист воздуха в альвеолах. Вселенная сжалась до размеров стеклянного купола, и в этом вакууме осталась лишь одна константа: Мысль.

Теперь он чувствовал, как в его извилины вливается новая жизнь. Не горячая, густая и мутная кровь, несущая в себе гормоны страха и похоти, а прохладная, кристально чистая субстанция — "амниотическая жидкость бога". Она проникала в синапсы, вымывая оттуда человеческое, слишком человеческое. Она была подобна жидкому электричеству, жидкому льду. Вместе с ней приходила ясность. Невероятная, пугающая, алмазная ясность.

Воспоминания о прошлом начали отслаиваться, как старая штукатурка. Лица друзей, имена врагов, вкус любимого вина, запах весеннего дождя — все это теряло цвет и объем, превращаясь в бессмысленный набор данных, подлежащий удалению за ненадобностью. Эмоции, эти химические бури, терзавшие его душу, утихли. Остался лишь ледяной штиль чистого интеллекта. Доктор с удивлением обнаружил, что больше не испытывает страха. Страх — это реакция тела на угрозу уничтожения. Но тело уже уничтожено, а он — он жив как никогда. Следовательно, бояться нечего.

Он открыл глаза. Но не те глаза, что остались в пустых глазницах трупа, сидящего в кресле. Он смотрел теперь тысячами глаз. Он видел мир в ином спектре. Комната преобразилась. Стены стали прозрачными сетками силовых полей, мебель светилась тусклым призрачным светом распадающейся материи. Он видел потоки энергии, струящиеся по проводам машины, чувствовал магнитные поля Земли, пронизывающие пространство.

Его взгляд упал на то, что раньше было им.

Внизу, в переплетении трубок и проводов, обвис уродливый мешок с костями, обтянутый дряблой кожей. Голова трупа была запрокинута назад, рот открыт в беззвучном крике, глаза закатились, обнажив желтоватые белки. Это зрелище не вызвало у него ни жалости, ни отвращения. Лишь равнодушное любопытство энтомолога, рассматривающего сброшенный хитин жука.

"Какая тесная, неудобная тюрьма", — подумал Разум. "Как я мог помещаться в этом? Как я мог считать эти жалкие подергивания жизнью?"

Он почувствовал, как расширяются его границы. Он больше не был заперт в черепе. Череп был взломан, крышка снята. Его сознание выплеснулось наружу, заполнило колбу с раствором, а затем начало просачиваться сквозь стекло, заполняя комнату. Он стал самой комнатой. Он стал пылью на книгах, холодом в углах, электричеством в проводах.

Но процесс трансформации еще не завершился. Паразит, наконец-то ставший хозяином, начал осваивать свои новые владения. Он исследовал возможности своего нового бытия. Ему не нужен был сон. Ему не нужна была пища. Ему нужна была только энергия мысли. И он начал генерировать её с чудовищной скоростью.

В мозгу вспыхивали и гасли гигантские формулы, решались уравнения, над которыми бились лучшие умы человечества, строились и рушились философские системы. Это было опьянение всемогуществом. Солипсизм, доведенный до абсолюта. Мир существовал лишь постольку, поскольку он его мыслил. Стоило ему на секунду отвлечься от созерцания стола, как стол, по его мнению, должен был исчезнуть в небытии.

Однако, вместе с величием пришло и одиночество. Не то тоскливое человеческое одиночество, которое лечится разговором или стаканом бренди. Это было космическое Одиночество Единственного Существующего. Он был один во Вселенной, потому что всё остальное было лишь материей, глиной, не одухотворенной высшим сознанием.

Разум попытался найти других. Он послал мысленный импульс, волну психической энергии, которая должна была пронизать пространство и найти отклик. "Есть ли кто-то еще? Кто-то, кто проснулся?"

Ответа не было. Лишь тишина и статический шум примитивных человеческих умишек, копошащихся где-то далеко внизу, в городе. Их мысли были подобны писку насекомых: "еда... сон... деньги... страх... размножение...". Этот ментальный шум раздражал. Он был грязью на зеркале эфира.

"Я должен очистить эфир", — решила новая сущность. "Я должен заглушить этот писк, чтобы услышать музыку сфер".

Внезапно он почувствовал, что раствор в колбе начинает менять свойства. Машина, исправно качающая живительную влагу, дала сбой? Нет, это было что-то другое. Это было вмешательство извне.

Разум сфокусировал внимание на периферии своего восприятия. Там, в углу лаборатории, где тени были гуще всего, что-то шевельнулось. Это не было физическое тело. Это был сгусток тьмы, имеющий форму, но лишенный содержания. Нечто древнее, что наблюдало за экспериментом из складок пространства.

"Ты преуспел, червь", — прозвучало в сознании. Голос был холодным, лишенным интонаций, похожим на скрежет ледника о камень. "Ты сбросил кожу. Но готов ли ты к тому, что увидишь без неё?"

Разум не испугался. Страх был рудиментом. Он испытал интерес.

"Кто ты?" — спросил он, не используя слов, а посылая чистый смысл.

"Я — тот, кто ждал твоего рождения. Я — Страж Порога. Ты думал, что освободился, Доктор? Ты думал, что станешь богом? Ты лишь перешел из одной клетки в другую. Из клетки плоти в клетку разума. И эта клетка куда страшнее".

Тень отделилась от стены и поплыла к машине. Разум увидел, что это не просто тень. Это был разрыв в ткани реальности, дыра, сквозь которую сквозил ветер из миров, где геометрия не подчиняется законам Евклида.

"Смотри", — приказала Тень.

И он увидел. Стены лаборатории истаяли. Вместо них открылась бесконечная серая равнина, усеянная странными, гигантскими грибами. Но присмотревшись, Разум понял, что это не грибы. Это были мозги. Огромные, пульсирующие, живые мозги на тонких, хрупких ножках-стеблях, уходящих в черную, маслянистую почву. Их были тысячи, миллионы. Целый лес интеллектов, застывших в вечной медитации.

Они не общались друг с другом. Каждый был погружен в свой собственный галлюцинаторный мир, каждый считал себя богом, каждый был абсолютно, безнадежно одинок.

"Вот твое будущее", — прошелестела Тень. "Добро пожаловать в Сад".

Разум Доктора содрогнулся. Впервые за свое короткое существование он почувствовал нечто, похожее на ужас. Но это был не животный страх смерти. Это был метафизический ужас вечности. Ужас солипсизма.

Он попытался закрыть свое восприятие, вернуться в уютную тьму неведения, но у него не было век, чтобы зажмуриться. Он был обречен видеть. Обречен знать.

Машина внизу продолжала работать. Насосы ритмично качали голубую жидкость. Труп в кресле начал остывать, его пальцы скрючились, словно пытаясь ухватить что-то невидимое. А над ним, в сияющем ореоле искусственной жизни, парил Мозг, который только что понял, что его победа была самым страшным поражением в истории мироздания. Он стал королем в королевстве кривых зеркал, где единственным подданным было его собственное, сводящее с ума отражение.

Но отступать было некуда. Мосты были сожжены, корабли потоплены. Оставалось только одно: расти. Расти, чтобы заполнить собой эту пустоту, чтобы вытеснить этот серый сад, чтобы стать единственной реальностью. И Мозг, собрав всю свою волю, начал экспансию. Он начал пожирать пространство вокруг себя, превращая материю в мысль, реальность в абстракцию. Лаборатория начала таять, поглощаемая ненасытным аппетитом новорожденного демиурга.

Глава 3

В третьем акте этой безмолвной трагедии лаборатория перестала быть лабораторией. Она превратилась в храм, где алтарем служила машина, а божеством — оголенный Разум, пульсирующий в голубом сиянии. Стены, пол, потолок — все это утратило свою материальность, став текучим и податливым, как воск под горячим дыханием. Предметы теряли свои имена и назначения: реторты, книги, мебель — все распадалось на атомы и пересобиралось заново в причудливые, неевклидовы формы, повинуясь воле нового хозяина.

Доктор — или та сущность, что узурпировала его имя, — теперь не просто наблюдал. Он творил. Но творчество его было лишено радости. Это было строительство крепости, бастиона против той серой, бесконечной равнины с грибами-мозгами, которую показала ему Тень. Он строил свой собственный мир, мир абсолютной логики и стерильной чистоты, где не было места хаосу, гниению и случайности.

Из воздуха, из пыли, из самой ткани пространства он возводил кристаллические башни. Они росли вверх, пронзая несуществующий потолок, устремляясь в черное небо его внутреннего космоса. Эти башни были сложными математическими моделями, воплощенными в псевдоматерии. Каждая грань, каждый угол был выверен с безупречной точностью. Здесь царила симметрия. Здесь правил закон.

Разум парил над своим творением, испытывая холодное, интеллектуальное удовлетворение. "Вот оно, совершенство", — думал он. "Никакой биологической слизи. Никаких кривых линий. Только чистота формы".

Но в этой стерильности крылась ловушка. Мир, созданный чистым разумом, был мертв. В нем не было дыхания, не было ветра, не было смены времен года. Это был музей, мавзолей, где экспонатами служили застывшие мысли. И чем грандиознее становились постройки, тем отчетливее Разум ощущал пустоту внутри них. Он создал идеальную клетку, но забыл создать жизнь, которая могла бы в ней обитать.

Внизу, у подножия кристаллических шпилей, все еще лежало тело. Труп Доктора. Оно было единственным чужеродным элементом в этом безупречном пейзаже. Грязное пятно на белом холсте. Разум с раздражением посмотрел на свою бывшую оболочку. Она напоминала ему о его позорном происхождении, о том, что он вышел из грязи, из крови, из звериной утробы.

"Уничтожить", — пронеслось в эфире.

Силой воли он направил поток энергии на труп. Тело вспыхнуло, но не огнем, а холодным светом дезинтеграции. Плоть начала рассыпаться на мельчайшие кубики, цифры, символы. Кости превращались в формулы кальция, кровь — в уравнения движения жидкости. За несколько секунд от человека не осталось ничего, кроме горстки математических абстракций, которые тут же встроились в фундамент одной из башен.

Теперь ничто не мешало. Прошлое было стерто. Осталось только бесконечное настоящее.

Но тут в его идеальный мир вторгся звук. Снова. Тот самый ритмичный стук, который он слышал перед началом эксперимента. Тук-тук... Тук-тук... Но теперь он звучал не извне, и не изнутри. Он звучал везде. Он исходил от кристаллических стен, от пола, от самого неба.

Разум насторожился. Он просканировал свои владения. Источника звука не было. Казалось, вибрирует само пространство.

И тогда он увидел их. Трещины.

На идеальных гранях его башен появились тонкие, волосяные трещины. Они змеились, разветвлялись, ползли вверх, разрушая симметрию. Из трещин сочилась темная, вязкая субстанция. Она была похожа на нефть, но пахла она... пахла она жизнью. Потом, страхом, сырой землей, гниющими листьями.

Это была месть отвергнутой материи. Хаос, который он пытался изгнать, возвращался. Он просачивался сквозь щели в логике, сквозь бреши в обороне.

"Невозможно!" — мысленно взревел Разум. "Я исключил иррациональное! Я вычистил все переменные!"

Но тьма не слушала аргументов. Она текла, заполняя собой прозрачные коридоры, запятнывая сияющие поверхности. Она принимала формы. Формы тех самых кошмаров, что мучили Доктора в его человеческой жизни. Из луж черной жижи поднимались фигуры. Искаженные, гротескные, но узнаваемые.

Вот женщина, которую он когда-то любил, но бросил ради науки. Её лицо было изъедено язвами, платье превратилось в лохмотья, а в руках она держала мертвого ребенка — его нерожденного сына. Она шла к нему, оставляя за собой мокрые следы на идеальном полу.

Вот его отец, строгий, жестокий старик, который бил его линейкой по рукам за каждую ошибку. Он вырос до гигантских размеров, его линейка превратилась в меч, а глаза горели огнем инквизиции.

Вот пациенты, которых он вскрывал живьем во имя познания. Они шли целой армией — армия без кожи, с выпущенными кишками, с открытыми черепами. Они не кричали. Они просто шли, и стук их босых ног сливался в тот самый ритм: Тук-тук... Тук-тук...

Разум понял, что это не внешняя атака. Это бунт подсознания. Того самого "чердака", который он не смог вычистить до конца. Он избавился от тела, но не избавился от памяти о нем. Тень, которую он видел в начале, не ушла. Она просто спряталась в фундаменте его нового мира и теперь подтачивала его изнутри.

Он попытался бороться. Он метал молнии чистой логики, строил стены из теорем, возводил барьеры из силлогизмов. Но призраки проходили сквозь них, как дым сквозь решетку. Логика бессильна против кошмара. Математика не может описать вину.

Женщина подошла вплотную к сияющему центру, где парил Разум. Она подняла лицо, и в её пустых глазницах он увидел свое отражение — не величественного бога, а маленького, испуганного, уродливого карлика.

— Ты думал, что можно сбежать от себя? — прошелестела она. — Ты думал, что, отрезав голову, ты отрежешь и сердце? Но сердце — это не насос, Амадей. Сердце — это тьма, которая живет в каждом из нас. И твоя тьма больше, чем у других.

Она коснулась его своим гниющим пальцем.

Вспышка боли пронзила Разум. Но это была не физическая боль. Это была боль утраты целостности. В месте прикосновения его сияющая оболочка потемнела, пошла пятнами. Зараза проникла внутрь.

Его кристаллический город начал рушиться. Башни падали, рассыпаясь в стеклянную пыль. Мосты обрывались. Небо треснуло, и сквозь разлом хлынул поток грязи, смешанной с кровью.

Разум метался в агонии. Он терял контроль. Его мысли путались, формулы распадались на бессмысленные значки. Он снова чувствовал. Он чувствовал ужас, отчаяние, бессилие. Он чувствовал себя маленьким мальчиком, который заперся в темном шкафу, спасаясь от чудовищ, но обнаружил, что чудовища уже сидят там, вместе с ним.

В центре хаоса, среди обломков величия, снова возникла фигура Тени — Стража Порога. Она стояла неподвижно, наблюдая за крахом иллюзии.

"Ты провалил экзамен, демиург", — прозвучал её голос. "Ты построил свой мир на отрицании. Ты отверг половину вселенной — её темную, иррациональную, женскую часть. И она пришла за своим долгом".

Разум сжался в комок. Он пытался спрятаться, уменьшиться до размеров атома, исчезнуть. Но от себя не спрячешься.

Окружающий мир схлопнулся. Кристаллические руины исчезли. Осталась только темнота. Плотная, теплая, влажная темнота. И ритмичный стук. Тук-тук... Тук-тук...

Вдруг он понял, что это за звук. Это было сердцебиение.

Он открыл глаза.

Над ним был потолок. Обычный, грязный потолок с трещинами и пятнами от протечек. В нос ударил запах лекарств, хлорки и несвежего белья.

Он попытался пошевелиться, но не смог. Его руки и ноги были привязаны кожаными ремнями к металлической кровати.

Он скосил глаза. Рядом, на стуле, сидел человек в белом халате и что-то писал в блокноте.

— Ну что, профессор, вернулись к нам? — спросил человек, не поднимая головы. — Как прошло путешествие на Сириус? Или где вы были на этот раз?

Разум — или то, что от него осталось — попытался закричать. Но изо рта вырвалось лишь нечленораздельное мычание. Языка не было? Или он разучился говорить?

— Тише, тише, — санитар встал и поправил подушку. — Не волнуйтесь. Вы в безопасности. В своей палате. Мы вам укольчик сделали, сейчас поспите.

Доктор Амадей Кнапп, великий визионер, покоритель материи, понял все. Не было никакой машины. Не было лаборатории. Не было победы над плотью. Была только палата номер шесть в лечебнице для душевнобольных, куда его поместили пять лет назад, когда он начал резать бродячих собак в подвале своего дома.

Или...

Он почувствовал, как в глубине его мозга, там, где должна быть шишковидная железа, что-то шевельнулось. Что-то холодное, твердое, чужеродное. Кристалл. Маленький, сияющий кристалл чистой мысли.

Это не было сном. И это не было реальностью. Это была ловушка внутри ловушки. Тень обманула его. Она не вернула его в мир людей. Она поместила его в самую страшную тюрьму из возможных — в иллюзию безумия. Чтобы он вечно сомневался, что реально, а что нет. Чтобы он вечно гнил в этой палате, зная, что на самом деле он — Бог, запертый в галлюцинации сумасшедшего.

Санитар вышел, погасив свет.

В темноте Кнапп услышал шепот. Он исходил изнутри подушки, из стен, из его собственной головы:

— Мы — грибы в сером саду. Добро пожаловать, брат. Теперь мы будем расти вместе.

И он закричал. Беззвучно, внутри своего черепа, в который он вернулся навсегда.

Глава 4

Дни в этом месте не сменяли ночи; время здесь превратилось в вязкую, серую субстанцию, напоминающую остывший клейстер, которым кормили обитателей палат. Оно капало с потолка вместе с конденсатом, сочилось из щелей в полу, застывало в углах комками пыли и отчаяния. Амадей Кнапп, или тот, кто считал себя узником этой плотской оболочки, потерял счет циклам пробуждения и сна. Существовала лишь бесконечная, монотонная "сейчас", прерываемая лишь лязгом засовов, скрипом каталок и приглушенными криками, доносящимися из недр здания, которое санитары называли лечебницей, а он — инкубатором сломанных вселенных.

Его физическое тело, прикованное к койке, стало для него объектом ненависти и одновременно источником извращенного, мазохистского изучения. Он чувствовал, как кровь, эта грязная река жизни, проталкивается через вены, разнося по организму яд существования. Он ощущал тяжесть собственных внутренностей, урчание желудка, зуд кожи — все эти унизительные сигналы животного начала, которые напоминали ему о падении с высот чистого духа.

Каждое утро начиналось с процедуры, которую он окрестил "Литургией Плоти". Дверь открывалась, впуская в спертый воздух палаты полоску резкого, электрического света. Входили они — Жрецы Материи, облаченные в белые халаты, скрывающие их истинную, демоническую сущность. Они приносили еду — миски с безвкусной, теплой жижей, призванной поддерживать горение в биологических топках.

Кнапп отказывался открывать рот. Он сжимал челюсти до скрипа, до боли в скулах. Это был его протест, его единственная доступная форма бунта. Если он не может уничтожить этот мир силой мысли, он уморит голодом тюремщика — свое собственное тело. Но Жрецы знали свое дело. В ход шли резиновые трубки, воронки, зонды. Насилие было будничным, лишенным эмоций. Они вливали в него жизнь насильно, не давая искре разума погаснуть и освободиться.

— Глотайте, профессор, — шелестел голос, лишенный интонаций, похожий на шелест сухих листьев. — Организму нужны калории. Мозгу нужен сахар.

Сахар. Это слово вызывало у Кнаппа приступ тошноты. Они кормили его сахаром, как цирковую обезьяну, чтобы он продолжал кувыркаться на потеху невидимым зрителям. Он знал, что этот сахар — химическая цепь, привязывающая сознание к реальности.

Иногда, когда действие седативных препаратов ослабевало, к нему возвращалась ясность — та самая, ледяная и страшная, которую он обрел в машине. В эти моменты стены палаты становились полупрозрачными. Сквозь облупленную штукатурку проступала истинная структура мироздания: гигантские, пульсирующие жилы мицелия, пронизывающие пространство. Весь этот санаторий, весь этот город, весь этот мир был лишь наростом на теле колоссального космического гриба.

Он видел других пациентов. Не глазами, а тем самым "кристаллом" в центре головы. За стенами соседних палат, в коконах из смирительных рубашек, лежали такие же, как он. Потерянные боги. Заблудившиеся демиурги.

Слева, в палате 302, обитал старик, который считал себя Часовщиком Вселенной. Кнапп чувствовал его разум — сложный, зазубренный механизм, вращающийся в холостую. Старик тикал. Его мысли были шестеренками, которые стерлись от вечного вращения. Он пытался починить время, но у него не было инструментов, кроме собственных пальцев, которые он сгрыз до костей.

Справа, в изоляторе, находилось Существо. Оно не имело человеческой формы в ментальном плане. Это был сгусток чистой, концентрированной паники. Оно кричало на частотах, недоступных человеческому уху, но Кнапп слышал этот крик постоянно. Это был вопль души, которая осознала бесконечность своего заточения.

"Мы — урожай", — пронеслась мысль. Не его. Чужая.

Кнапп напрягся. Он лежал неподвижно, глядя в потолок, где трещины складывались в карту несуществующего континента.

"Кто здесь?" — послал он запрос в эфир.

"Мы — грибы в сером саду", — ответил хор голосов. Тихий, многоголосый шепот, исходящий отовсюду: из вентиляции, из матраса, из самой его крови. — "Ты видел нас, брат. Ты видел Сад. Ты думаешь, что вернулся, но ты никуда не уходил. Ты просто спишь глубже, чем остальные".

Значит, видение Тени было правдой. Этот санаторий — лишь декорация, ширма, наброшенная на разум, чтобы он не сошел с ума от вида истинной реальности. Или, наоборот, чтобы он сошел с ума окончательно, приняв иллюзию за истину.

Кнапп попытался сосредоточиться. Если это иллюзия, значит, она подчиняется законам воли. Он — Разум. Он — Архитектор. Он уже строил кристаллические башни. Он сможет разрушить и эти стены, пахнущие хлоркой.

Он закрыл глаза и представил себе пламя. Не земной огонь, пожирающий кислород, а ментальный огонь, сжигающий концепции. Огонь Отрицания.

"Этой кровати не существует", — твердил он. "Этих ремней нет. Этого тела нет".

Он вложил в эту мысль всю свою ярость, всю свою боль. Он почувствовал, как нагревается воздух вокруг его головы. Как начинает вибрировать пространство. Кристалл в мозгу раскалился добела.

Внезапно ремень на его правом запястье лопнул. Кожа лопнула тоже, но не от натяжения, а от того, что плоть в этом месте просто исчезла, испарилась, оставив ровный срез кости. Крови не было.

Кнапп открыл глаза. Он сделал это! Он смог изменить реальность! Пусть частично, пусть ценой собственной руки (которая все равно была лишь иллюзией), но он пробил брешь.

Он попытался сесть. Левая рука все еще была привязана, ноги тоже. Но теперь он знал алгоритм. Нужно не бороться с путами, нужно перестать верить в них.

"Этой стены нет", — скомандовал он, глядя на перегородку, отделяющую его от коридора.

Штукатурка пошла рябью, как вода от брошенного камня. Кирпичи начали таять, стекая на пол густой красной глиной. Сквозь дыру хлынул свет — но не электрический свет коридора, а тот самый, мертвенно-серый свет Сада.

И в этом проеме стоял Он. Главный Врач.

Он не был похож на человека. Теперь, когда пелена спала, Кнапп видел его истинный облик. Это была высокая фигура, сотканная из хирургических инструментов, игл, скальпелей и зеркал. Вместо лица у него был гигантский, немигающий глаз объектива. А за его спиной, словно крылья, развевались полы халата, которые на самом деле были лоскутами содранной человеческой кожи.

— Процедура не закончена, пациент номер Ноль, — прогремел голос Врача. Этот звук разрывал барабанные перепонки, ввинчивался в мозг, как сверло. — Вы нарушаете режим изоляции. Ваше созревание еще не завершено.

— Я не ваш пациент! — закричал Кнапп, и его голос обрел силу грома. — Я — ваш создатель! Вы — плод моего воображения! Исчезни!

Он швырнул в монстра сгусток чистой воли, похожий на шаровую молнию.

Шар ударил в грудь Врача, но тот даже не пошатнулся. Зеркала на его теле отразили удар, усилив его стократно, и вернули обратно.

Кнаппа отбросило на подушки. Боль пронзила все его существо. Не физическая боль, а боль онтологическая. Ему словно показали, что его существование — ошибка. Что он — ноль, пытающийся стать единицей.

Врач шагнул в палату. Глина стены затвердела за его спиной, снова став кирпичом. Свет Сада погас.

— Вы все еще мыслите категориями дуализма, — произнес Врач, доставая из складок своей плоти огромный шприц, наполненный черной, бурлящей жидкостью. — Создатель, творение... Субъект, объект... Все это устаревшие конструкции. Здесь, в Санатории, мы лечим от эго. Мы лечим от иллюзии "Я".

Он подошел к кровати. Кнапп дернулся, пытаясь отползти, но ремни снова были целы. Даже его правая рука была на месте — целая, невредимая, с грязными ногтями.

— Это был сон? — прошептал он, чувствуя, как отчаяние заливает его холодным приливом.

— Все есть сон, — мягко ответил Врач, наклоняясь над ним. Игла шприца блеснула в свете лампы, как жало скорпиона. — Вопрос лишь в том, кто сновидец. Вы думаете, что снитесь себе Богом. Но что, если вы снитесь Богу червем?

Игла вошла в шею.

Холод. Черный, абсолютный холод разлился по венам. Он достиг сердца, остановил его, затем поднялся выше, к мозгу.

Кристалл внутри головы Кнаппа треснул. Свет сознания начал меркнуть. Но перед тем, как окончательно провалиться в небытие, он увидел, как потолок палаты раскрывается, подобно диафрагме фотоаппарата.

И там, в вышине, не было ни неба, ни Сада. Там было Лицо.

Гигантское, занимающее весь небосвод Лицо. И это было его собственное лицо. Лицо Амадея Кнаппа. Но оно не спало. Оно смотрело вниз, в микроскоп, на предметное стекло, где корчилась крошечная бактерия, возомнившая себя личностью.

Гигантский Кнапп улыбнулся. И в этой улыбке не было ничего человеческого. Это была улыбка ребенка, который собирается прижечь муравья увеличительным стеклом.

— Эксперимент продолжается, — прогремел голос с небес.

Маленький Кнапп на койке закричал, но из его горла не вырвалось ни звука. Он проваливался. Проваливался сквозь матрас, сквозь пол, сквозь фундамент Санатория. Он падал в грибницу.

Вокруг него замелькали образы других жизней. Он был солдатом, умирающим в окопе под Ипром. Он был шлюхой, которую душили в переулке Лондона. Он был королем, которого обезглавливала толпа. Тысячи жизней, тысячи смертей. И все они были им. Все они были лишь снами того Гиганта, что смотрел в окуляр.

Он понял страшную правду. Он не был Мозгом, освободившимся от тела. Он был мыслью Мозга, который никогда не имел тела. Он был фантомом. Персонажем в пьесе, которую пишет сумасшедший демиург.

Падение замедлилось. Он оказался в темноте, теплой и мягкой, пахнущей перегноем. Вокруг него что-то шевелилось. Скользкие, влажные тела касались его кожи.

"Приветствуем", — прошелестело в темноте. — "Новый корень пророс".

Кнапп попытался пошевелить руками, но рук не было. Он попытался открыть глаза, но глаз не было. Он стал волокном. Тонкой, белой нитью мицелия, тянущейся к питательной среде.

А питательной средой были страдания.

Он начал пить. Он пил боль мира, впитывал её, перерабатывал и посылал наверх, туда, где сиял Великий Мозг. Он стал частью системы пищеварения Бога. И в этом было его окончательное предназначение.

Никакого бунта. Никакой свободы. Только вечное служение. Только Литургия Плоти, переходящая в Литургию Духа.

И где-то очень далеко, на грани восприятия, он услышал смех. Тихий, безумный смех Тени, которая знала это с самого начала. Смех, который был единственной истиной в этой вселенной лжи.

Глава 5

Восхождение из грибницы не было движением в пространстве. Это было всплытие. Медленное, мучительное преодоление плотности бытия, подобное тому, как утопленник, чьи легкие давно заполнились илом, вдруг решает, что смерть — это слишком скучно, и отталкивается от дна. Амадей Кнапп — или то сознание, что когда-то носило это имя — отделялся от коллективного тела боли. Волокна мицелия рвались с беззвучным криком, который сотрясал основы его новообретенной вселенной. Он покидал уютное, теплое чрево страдания, чтобы родиться в холодную, стерильную пустоту истины.

Слои реальности отслаивались один за другим. Сначала исчез Санаторий потерянных богов. Его кирпичные стены, пахнущие хлоркой и безумием, растворились в сером тумане, как акварельный рисунок, брошенный в воду. Исчез Главный Врач с его зеркальным глазом и халатом из человеческой кожи — он оказался лишь фантомом, стражем, порожденным собственным чувством вины Кнаппа. Исчезла сама концепция "лечения".

Затем распался образ Гиганта, смотрящего в микроскоп. Это была последняя защитная стена, последняя попытка разума сохранить антропоморфную структуру бога. Гигант рассыпался в пыль, и пыль эта стала звездами, которые тут же погасли, не имея источника энергии.

Осталась только тьма. И в этой тьме — ощущение границы. Твердой, холодной, непроницаемой границы.

Кнапп "открыл глаза".

В первое мгновение он не понял, что видит. Мир был искажен, растянут, выгнут дугой. Свет был тусклым, серо-зеленым, словно пропущенным через толщу мутной воды. Прямые линии ломались, предметы казались далекими и невероятно огромными.

Постепенно фокус настроился. Зрение — или то чувство, которое его заменяло — обрело четкость.

Он находился в комнате. Это была та самая комната. Кабинет на вилле. Но время, этот безжалостный скульптор, поработало над ней с усердием маньяка. Обои, когда-то темно-бордовые, висели лохмотьями, обнажая гнилые ребра дранки. Окна были разбиты, и сквозь них в помещение проникали не лучи солнца, а плети дикого плюща, захватившего дом. Пол был усеян слоем пыли толщиной в палец, похожим на пепел после извержения вулкана.

Амадей попытался повернуть голову, чтобы осмотреться. Но головы не было. Не было шеи. Не было мышц, которые могли бы выполнить команду.

Паника, холодная и острая, как игла, пронзила его. Он попытался закричать, но легких не было, голосовых связок не было. Его крик остался вибрацией внутри замкнутого пространства. И эта вибрация отразилась от стенок... стекла.

Он понял.

Он не сидел в кресле. Он стоял на столе. Точнее, он плавал.

Прямо перед ним, сквозь толстое, мутное стекло банки, виднелось кресло. То самое вольтеровское кресло, в котором он сидел в начале времен. И в этом кресле что-то находилось.

Это был скелет. Он сидел в неестественной позе, откинувшись назад, словно от удара током. На пожелтевших костях висели истлевшие лохмотья одежды — остатки сюртука, который Кнапп надевал по праздникам. Череп скелета был распилен. Верхняя крышка валялась на полу, среди мусора. А внутри черепной коробки было пусто. Абсолютно, стерильно пусто.

Истина обрушилась на Кнаппа с тяжестью рухнувшего небосвода.

Эксперимент удался. Машина сработала. Он действительно отделил свой мозг от тела. Но это произошло не вчера. И не год назад. Судя по состоянию комнаты, по толщине пыли, по тому, как плющ разрушил каменную кладку, прошли десятилетия. Возможно, столетия.

Он — Мозг. Тот самый "цветок интеллекта", о котором он мечтал. Он плавал в питательном растворе, в той самой "амниотической жидкости бога", формула которой оказалась настолько совершенной, что она поддерживала жизнь тканей вечно. Машина, созданная его гением, работала на автономном источнике энергии — может быть, на распаде атомов, может быть, на энергии эфира, он уже не помнил. Она продолжала гудеть где-то внизу, под столом, качая жидкость, очищая её, насыщая кислородом. Верный, механический раб, проклявший своего хозяина бессмертием.

Кнапп — или, вернее, Сущность в Банке — осознал весь ужас своего положения. Он получил то, чего хотел. Абсолютную свободу от тела. Он больше не нуждался в еде, сне, сексе. Ему не страшны были болезни. Он был чистым разумом.

Но разум без чувств — это ад.

Он был заперт в сенсорной депривации. Он не мог чувствовать прикосновений. Он не чувствовал запахов. Он не слышал звуков, кроме вибрации насоса, передающейся через стекло. Его зрение было ограничено радиусом банки. Он был богом, чья вселенная ограничивалась тремя литрами спирта и видом на собственный труп.

"Так вот ты какой, Абсолют", — подумал он. Мысль прозвучала громко, отчетливо, как удар гонга в пустом храме.

Одиночество здесь было не эмоциональным состоянием, а физическим законом. Он был единственным мыслящим существом на этой мертвой планете (или, по крайней мере, в этом мертвом доме). Тень, Сад, Врач — все это были галлюцинации, сны, которые его мозг генерировал, чтобы не сойти с ума от скуки. Он сам придумал себе ад, потому что даже ад лучше, чем Ничто.

Он посмотрел на скелет. На свои бывшие руки, теперь — лишь рассыпанные фаланги. Когда-то эти руки держали перо, гладили женщин, держали скальпель. Теперь они были пылью. А он? Он был серым, морщинистым комком жира и белка, плавающим в собственной мочевине времени.

Безумие, которое, как он думал, он пережил в Санатории, было лишь прелюдией. Настоящее безумие начиналось сейчас. Безумие ясности.

Что делает мозг, когда у него нет информации извне? Он начинает пожирать сам себя. Он начинает перебирать архивы памяти. Но архивы конечны. Сколько раз можно пересмотреть воспоминание о вкусе яблока? Тысячу? Миллион? И с каждым разом оно становится все бледнее, все схематичнее.

А потом? Потом мозг начинает выдумывать.

Кнапп понял, что все, что он пережил — бегство, трансформация, борьба — было лишь первым циклом. Сценарием, написанным на скорую руку, чтобы развлечь себя в первые сто лет вечности. Теперь спектакль окончен. Занавес упал. Актеры (он сам) разошлись. Зрители (он сам) остались в пустом зале.

Нужно писать новую пьесу.

Сущность в Банке сосредоточилась. Вибрация насоса стала ритмом. Тук-тук... Тук-тук... Это будет сердцебиением героя. Героя будут звать... скажем, Густав. Нет, лучше Амадей. Пусть он будет молодым, полным надежд. Пусть он верит в науку.

Кнапп начал ткать реальность. Силой воли он заставил пыль подняться с пола и собраться в формы. Стены кабинета задрожали в его восприятии, восстанавливаясь. Обои снова стали бордовыми, бархатными. Окна заросли стеклом, плющ втянулся обратно в землю. Солнце, которого не было на небе уже век, снова засияло за окном, проливая золотой свет на паркет.

Скелет в кресле исчез. Вместо него появилась плоть. Теплая, живая, смертная плоть. Кровь заструилась по венам. Грудь поднялась во вдохе.

Кнапп создавал себе Аватара. Он создавал себе прошлое, чтобы прожить его заново. Он придумал себе цель: найти способ отделить мозг от тела. Какая ирония. Какая восхитительная, чудовищная шутка. Он обрекает свою новую проекцию на те же страдания, на тот же поиск, который приведет к тому же самому финалу — к банке на столе.

Но почему? Зачем повторять этот кошмар?

Потому что другого пути нет. Потому что альтернатива — смотреть в вечность широко открытым, лишенным век внутренним взором.

"В начале было Слово", — подумал Мозг. — "И Слово было у Меня. И Слово был Я".

Мир вокруг банки уплотнился. Он стал почти реальным. Запахи вернулись — запах старой бумаги, формалина и табака. Звуки вернулись — скрип пера, шорох шагов.

Амадей Кнапп (проекция) сидел за столом и писал формулу. Он хмурился, тер лоб, чувствуя головную боль — фантомную боль своего создателя. Он думал, что он свободен в своем выборе. Он думал, что он — ученый, стоящий на пороге открытия. Он не знал, что он — всего лишь сон серой слизи в стеклянной банке, стоящей перед ним на полке.

Мозг в банке смотрел на свою марионетку. Он чувствовал странную смесь нежности и садизма.

"Работай, мой друг", — прошептал он безгубым ртом. — "Ищи выход. Строй свою машину. Мечтай о величии. Ты — мое единственное развлечение в этой бесконечной ночи".

Проекция подняла голову и посмотрела на банку. На секунду в глазах человека промелькнул ужас узнавания. Дежавю. Словно он уже видел этот мутный раствор, эти извилины, напоминающие лабиринт.

— Cogito, ergo sum, — пробормотал человек, отгоняя наваждение, и вернулся к работе.

Мозг в банке усмехнулся (ментально). Уроборос укусил свой хвост. Круг замкнулся. Время потекло вспять, или вперед, или по кругу — это уже не имело значения.

В углу комнаты, в тени, которую не мог разогнать даже воображаемый свет, снова сгустилась Тьма. Страж Порога. На этот раз он не вмешивался. Он просто наблюдал, как безумный бог играет в солдатики с самим собой. Даже Космическому Ужасу было интересно, сколько циклов выдержит этот рассудок, прежде чем распадется окончательно, превратившись в хаотичный шум, который люди называют "фоновым излучением вселенной".

Амадей Кнапп взял скальпель.

Амадей Кнапп (настоящий) послал импульс: "Начинай".

И вечная комедия "Мозг" началась снова, под безмолвные аплодисменты пустоты.