Валькирии и их Григ

Глава 1. Как из маленького Эдварда лепили норвежского Шопена

Ну что ж, дамы и господа, любители троллей и фьордов, сегодня мы препарируем нашего северного соловья, нашего «Пера Гюнта» в миниатюре — Эдварда Хагерупа Грига. Вы думаете, это история о суровом викинге, который покорял горы музыкой? Ха! Это история о маленьком, тщедушном человечке (рост 152 см, вес — как у крупной собаки), которого всю жизнь, с самой колыбели, плющили, лепили и использовали, превращая его талант в семейный капитал. И началась эта нордическая трагикомедия 15 июня 1843 года в дождливом Бергене, в доме, где царила не музыка сфер, а железная воля Гесины Юдиты Хагеруп.

О, Гесина! Это была не женщина, а валькирия с дирижерской палочкой. Дочь богатого чиновника, пианистка (лучшая в Бергене, как она сама скромно считала), она вышла замуж за Александра Грига, британского консула и торговца рыбой. Александр был человеком добрым, мягким и, по сути, декоративным. Он отвечал за деньги и за то, чтобы не мешать жене управлять империей. Гесина решила, что её дети будут гениями. И точка. У неё не вышло с дочерьми (хотя она их тоже муштровала), и тогда она взялась за Эдварда.

С четырех лет Эдвард был прикован к роялю. Мать не учила его музыке; она вколачивала её в него. Она сидела рядом с линейкой, готовая ударить по пальцам за каждую фальшивую ноту. «Ты должен играть не просто хорошо, ты должен играть так, чтобы о нас заговорили в Осло!» — вот был её педагогический метод. Эдвард, мальчик болезненный (у него с детства были проблемы с легкими, которые потом его и добьют), ненавидел эти уроки. Он хотел мечтать, сочинять свои странные гармонии, слушать дождь. Но мать требовала гаммы. Она требовала Моцарта и Бетховена. Она ломала его природный дар под стандарты классики. Она хотела сделать из него «нормального» виртуоза, а не какого-то лесного духа.

В школе Эдвард был изгоем. Маленький, слабый, с вечно мокрыми ногами (мать заставляла его ходить в школу в любую погоду, чтобы закалять характер, а он стоял под водосточной трубой, чтобы промокнуть и вернуться домой — хитро, но жалко). Учителя его не любили, одноклассники дразнили. Единственным местом, где он чувствовал себя в безопасности, был материнский салон. Гесина устраивала музыкальные вечера, где выставляла сына напоказ, как дрессированную обезьянку. «А теперь Эдвард сыграет нам вариации!». И Эдвард играл, потея от страха и стыда, видя умиленные лица бергенских сплетниц. Он привык, что любовь женщины — это аплодисменты за хорошо выполненный трюк. Если ты не играешь, ты не нужен.

Но самым страшным эпизодом, определившим его судьбу, стал визит Оле Булля. Знаменитый скрипач, «норвежский Паганини», заехал к Григам в гости в 1858 году. Гесина, конечно же, подсунула ему сына. Булль послушал, почесал бороду и изрек: «Парень должен ехать в Лейпциг, в консерваторию!». Для Эдварда (которому было 15 лет) это прозвучало как приговор. Он не хотел в Лейпциг! Он хотел остаться дома, в своих горах. Но Гесина? Она просияла. «Лейпциг! Германия! Слава!». Она собрала его чемоданы быстрее, чем он успел пикнуть. Она выпихнула его из дома, отправив в чужую страну, в чужую языковую среду, в казарму немецкой музыкальной муштры.

Лейпциг стал для Грига адом. Он ненавидел своих учителей (они казались ему сухими педантами), он ненавидел немецкую кухню, он ненавидел климат. В 1860 году он заболел плевритом. Болезнь была страшной. Одно легкое отказало навсегда. Он стал инвалидом в 17 лет. И кто виноват? Мамочка! Это она отправила его, слабого мальчика, в этот сырой город ради своих амбиций. Когда он вернулся домой лечиться, она не сказала: «Прости, сынок». Она сказала: «Ничего, подлечишься и закончишь учебу». Она была неумолима. Ей нужен был диплом. Ей нужен был статус «матери композитора».

Вернувшись в Берген (все-таки закончив консерваторию, чтобы мама отстала), Григ оказался в вакууме. Он был образован, но никому не нужен. И тут на сцену вышла новая женская сила — Нина Хагеруп. Его кузина. О, это была роковая ошибка! Нина была певицей. У неё был голос, но не было большого таланта. Зато у неё была хватка. Она увидела в Эдварде (своем кузене!) идеального партнера. Он пишет, она поет. Семейный подряд. Она начала охоту.

Но прежде чем мы перейдем к Нине, давайте вспомним еще одну даму — Риккарду Нордраак. Она была связана с норвежским национализмом (в хорошем, музыкальном смысле). Она внушила Григу, что он должен писать «норвежскую музыку». Казалось бы, хорошо? Но это была еще одна форма давления. Женщины всегда диктовали ему, что писать. Мать — классику, Риккарда — фольклор. Никто не спрашивал, что хочет писать сам Эдвард. Он был сосудом, в который вливали свои идеи.

В 1864 году Григ встретил Нину в Копенгагене. И тут сработал тот же механизм, что и с матерью. Нина спела его песни. Она спела их так, как он хотел (или она убедила его, что так надо). И он «поплыл». Он сделал ей предложение. Это был бунт против родителей! Потому что родители (особенно мать Гесина и тетка, мать Нины) были категорически против. «Кузены! Близкое родство! Это грех! У вас будут больные дети!». И они были правы (ох, как правы!). Но Григ, этот маленький упрямец, впервые решил проявить характер. Он сказал: «Я женюсь на ней, даже если весь мир будет против!».

Ха! Это был не бунт. Это была смена хозяина. Он бежал от материнской юбки к юбке жены. Он думал, что Нина — это свобода, потому что она «понимает» его музыку. На самом деле Нина была еще более жестким менеджером, чем Гесина. Она увидела в нем средство для своей карьеры певицы. Без его музыки она была бы никем. С ним она стала «Голосом Грига».

Завершилось все помолвкой в 1865 году. Григ, больной, однолегочный, маленький человечек, стоял перед алтарем своих амбиций, держа за руку женщину, которая была его зеркальным отражением (кузина же!), и думал, что победил. На самом деле он просто перешел из одной клетки в другую. Мать Гесина, скрепя сердце, отпустила его, понимая, что Нина продолжит её дело — дело эксплуатации Эдварда. Его просто поделили в семейном кругу. Мать взяла себе его детство и здоровье (которое угробила в Лейпциге), а Нина забрала его взрослую жизнь и творчество. Он был обманут иллюзией выбора. Ему казалось, что он выбрал Нину сам. Но на самом деле это Нина и Гесина, две валькирии рода Хагеруп, разыграли партию, в которой Эдварду досталась роль пешки, которую двигают по доске, чтобы в конце партии превратить в ферзя, приносящего доход. Бедный Эдвард! Ты даже не подозревал, что твоя «Люблю тебя» (знаменитая песня, посвященная Нине) станет не гимном любви, а контрактом о пожизненном найме аккомпаниатора для посредственной певицы...

Глава 2. Нина Хагеруп: валькирия в домашнем халате

Итак, наш маленький тролль, Эдвард Григ, в 1867 году официально залез в петлю, которую сам себе намылил, женившись на своей кузине Нине Хагеруп. Свадьба состоялась в Копенгагене, вдали от ворчливых бергенских родственников, которые предрекали этому союзу катастрофу. И они, черт возьми, были правы! Но не потому, что это был инцест (хотя и это тоже), а потому, что Нина оказалась не «нежной лилией», а настоящим танком, закамуфлированным под певицу. Она была женщиной с характером, который мог бы гнуть подковы, если бы она не была занята тем, что гнула мужа.

Их семейная жизнь началась с идиллии, которая очень быстро превратилась в душную, творческую каторгу для двоих. Нина была певицей. Не великой, не выдающейся, но с «особенным тембром» (читай: специфическим, который нравился только влюбленному мужу). Она сделала Грига своим личным композитором. Она требовала песен. «Эдвард, напиши мне что-нибудь новенькое к вечеру, мы идем к Ибсенам!» — и Эдвард садился писать. Он стал фабрикой по производству романсов для жены. Он загнал свой симфонический талант (который требовал тишины и времени) в узкие рамки вокальной миниатюры, потому что Нине нужно было блистать в салонах. Она использовала его гений как прожектор, чтобы подсветить свою посредственность. Без его музыки она была бы просто очередной визгливой дамочкой. С ним она стала «Музой».

Но настоящая трагедия, которая сломала хребет их «счастью» и показала Григу истинное лицо его жены, произошла в 1868 году. У них родилась дочь, Александра. Маленькая, хрупкая, как сам Эдвард. Григ был на седьмом небе. Он увидел в ребенке продолжение себя, шанс на бессмертие не только в нотах. Но счастье длилось ровно 13 месяцев. В 1869 году Александра умерла от менингита (или воспаления мозга). Это был удар, от которого Григ так и не оправился. Он был раздавлен. А Нина? Нина... Нина закрылась. Она надела маску ледяного спокойствия. Она запретила говорить о дочери. Она вычеркнула её из жизни, как неудачный черновик.

Для Грига это стало шоком. Он хотел разделить горе, поплакать вместе, найти утешение в объятиях жены. Но он наткнулся на стену. Нина не хотела страдать. Она хотела петь. Вскоре после похорон она начала гастролировать, таская за собой убитого горем мужа как аккомпаниатора. «Шоу маст гоу он!» — вот был её девиз. Григ смотрел на неё, поющую его веселые песни, и в его душе росла черная дыра. Он понял: эта женщина не способна на глубокое чувство. Для неё карьера и социальный успех важнее мертвого ребенка. Она переступила через труп дочери, чтобы не испортить себе сезон.

После смерти Александры их отношения треснули. Нина больше не могла иметь детей (или не хотела). Григ остался без наследника. Их брак превратился в творческое партнерство, скрепленное взаимными обидами. Нина стала его менеджером. Она решала, где они будут жить, сколько денег тратить, с кем дружить. Она отрезала его от «ненужных» людей. Она ревновала его к успеху, если этот успех не включал её. Когда Григ написал свой знаменитый Концерт для фортепиано (где нет вокальной партии!), Нина дулась неделю. Ей не нравилось, когда он солировал один.

В 1870-е годы Григ сбежал в работу над «Пером Гюнтом». И тут в его жизни появилась еще одна женщина, пусть и виртуальная, но не менее разрушительная — Генрик Ибсен. Вернее, не сам Ибсен, а его жена Сюзанна, которая, по слухам, и подзуживала мужа заказать музыку именно Григу. Но главная интрига была в другом. Григ встретил Лейс Смит. О, это была темная история! В 1883 году, устав от диктата Нины, Григ сбежал из дома. Он уехал в Париж, потом в Лейпциг. Он хотел свободы. И там он встретил Лейс Смит, художницу, молодую, свободную. У них завязался роман. Григ впервые за много лет почувствовал себя мужчиной, а не придатком к певице. Он хотел развода. Он писал другу: «Я не могу больше жить с Ниной. Она душит меня. У нас нет ничего общего, кроме могилы Александры».

Но тут социум показал свою коллективную мощь. Нина не собиралась отдавать свою собственность. Она подключила всех: друзей (Бьёрнсона), родственников. Она разыграла карту «брошенной жены гения». Общество встало на её сторону. «Как он мог бросить ту, которая пела его песни?!». Грига затравили. Лейс Смит, увидев, в какое болото она попала, испугалась и ретировалась. Григ остался один, оплеванный, с чувством вины. Он вернулся к Нине. Это было поражение. Он приполз на коленях. А Нина? Она приняла его. Но не как любящая жена, а как хозяйка, вернувшая беглого раба. С этого момента её власть над ним стала абсолютной. Она знала: он слабак. Он не уйдет.

Она построила дом в Тролльхаугене («Холм троллей») в 1885 году. Это была её крепость. Она заперла Грига там. Тролльхауген стал для него золотой клеткой с видом на фьорд. Нина контролировала каждый его шаг. Она запрещала ему пить (хотя он любил пропустить стаканчик), следила за его диетой, за его одеждой. Она превратила его в старичка раньше времени. Григу было всего 40 с небольшим, а он уже выглядел как дедушка. Он писал музыку в маленькой хижине на берегу, убегая туда от голоса жены.

Но был еще один эпизод, который показывает всю циничность окружения Грига. Это история с Викторией (имя изменено или забыто, биографы спорят, возможно, это была некая фанатка в Париже). В 1890-х, когда Григ был уже мировой звездой, женщины буквально охотились на него. Они видели в нем трофей. Одна парижская дама (покровительница искусств) пыталась заманить его в свой салон, предлагая огромные деньги. Нина... согласилась! Она сама толкала мужа в объятия меценаток, если это сулило прибыль. «Эдвард, ты должен поехать, нам нужно менять крышу!» — говорила она. Она была готова продать его время, его здоровье, даже его внимание другим женщинам, лишь бы это приносило доход. Она стала его сутенером.

Григ понимал это. В его поздних письмах и дневниках сквозит страшная усталость. «Женщины — это существа, которые привязывают нас к земле, когда мы хотим летать...». Он смирился. Он понял, что его удел — быть «господином Григом при госпоже Нине». Он видел, как она стареет, как её голос становится скрипучим, но она продолжала петь его песни, и он должен был аккомпанировать, улыбаться и кланяться. Это был цирк уродов. Два старых человека, которые ненавидят друг друга, но продолжают играть роль идеальной пары ради публики.

Нина Хагеруп украла у него не только дочь (своим равнодушием), не только любовницу (своими интригами), она украла у него саму суть творчества — свободу. Она заставила его писать то, что продается, то, что можно спеть в салоне. Она измельчила его талант. Григ мог бы стать симфонистом масштаба Брамса или Малера, но он стал «миниатюристом», потому что Нине нужны были короткие пьески. Она обрезала ему крылья, чтобы он не улетел из её курятника. Вторая глава его трагедии — это история о том, как мужчина попытался бунтовать, но был сломлен женским диктатом и общественным мнением, которым управляли те же женщины. Он вернулся в стойло, чтобы доживать свой век под присмотром надзирательницы, которая знала все его слабости и умела нажимать на нужные кнопки боли.

Глава 3. Смерть под каблуком и посмертное шоу

Итак, финишная прямая. Последние двадцать лет жизни Эдварда Грига (с 1885 по 1907 год) прошли в декорациях, которые могли бы стать идеальным фоном для пьесы Ибсена о семейном аде. Место действия — вилла Тролльхауген, живописный уголок на берегу озера Нурдосваннет, который Нина и Эдвард построили как «дом своей мечты». На самом деле это был мавзолей для живого композитора. Нина, окончательно утвердившая свою власть после неудавшегося побега мужа, превратила Тролльхауген в режимный объект. Здесь все было подчинено её расписанию, её вкусам и её капризам. Григ, уже смертельно больной (одно легкое давно не работало, второе держалось на честном слове, плюс астма, бессонница и нервные срывы), стал заложником собственной жены.

Нина, которой к тому времени было уже за сорок (а потом и за пятьдесят), превратилась в суровую матрону. Она перестала петь на публике (голос сел), но не перестала командовать. Она взяла на себя роль «хранительницы гения». Это означало, что она фильтровала его переписку, решала, кого принимать, а кого гнать в шею. Она стала его цензором. Григ хотел написать что-то монументальное, ораторию «Олаф Трюггвасон»? Нина говорила: «Нет, Эдвард, это слишком сложно, это не купят. Напиши лучше пьесы для фортепиано, их любят девочки из хороших семей». И он писал «Лирические пьесы». Он крошил свой талант на мелкие, удобные кусочки, чтобы угодить жене и рынку, который она представляла.

Но самым страшным в их отношениях была даже не творческая тирания, а бытовая мелочность. Нина была скаредной. Она экономила на дровах, на еде (хотя денег у них было достаточно — Григ был мировой звездой!). Она заставляла больного мужа выступать с концертами по всей Европе, чтобы пополнить счет в банке. Представьте: старик, который задыхается от каждого шага, тащится в Лондон, в Париж, в Варшаву, играет, дирижирует, падает в обмороки за кулисами, а жена стоит рядом и считает проданные билеты. В 1906 году, за год до смерти, Григ был в таком состоянии, что врачи запретили ему двигаться. Но Нина настояла на поездке в Англию. «Нас там ждут, Эдвард! Это деньги! Это слава!». И он поехал. Он поехал умирать на сцену, чтобы она могла купить новую шубу.

В последние годы Григ стал похож на маленького, испуганного гнома. Он отпустил длинные седые волосы и усы (которые Нина заставляла его завивать!), носил нелепые широкие пиджаки. Туристы приезжали в Тролльхауген, чтобы посмотреть на «короля гномов». И Нина, как заправский экскурсовод, выводила его на веранду. «Вот он, мой Эдвард!». Она показывала его, как дрессированного медведя. Григ ненавидел это. Он прятался в своей маленькой хижине-студии на берегу (компонистхютте), запирался там на ключ и сидел часами, глядя на воду. Это было его единственное убежище. Там не было Нины. Там он мог быть собой. Но даже туда она добиралась, стучала в окно, звала обедать или подписывать контракты.

И была еще одна женщина, тень которой нависала над финалом его жизни. Это Белла Эдвардс (или похожая фигура, биографы путаются в именах, но суть одна) — молодая, восторженная англичанка или американка, которая появилась в Тролльхаугене в 1900-х. Она влюбилась в Грига (или в его славу). Она смотрела на него с обожанием. Григ, изголодавшийся по теплу, потянулся к ней. Они гуляли, разговаривали. Нина заметила это мгновенно. И что она сделала? Она не устроила сцену ревности. Она просто высмеяла эту девушку. Она выставила её дурой перед гостями. Она унизила её так, что та сбежала. А потом она унизила Грига. «Старый дурак, ты думал, она тебя любит? Ей нужен твой автограф!». Она растоптала его последнюю, робкую попытку почувствовать себя мужчиной. Она доказала ему, что он — развалина, которая никому не нужна, кроме неё.

Смерть Грига 4 сентября 1907 года стала логичным завершением этой эксплуатации. Он умер в больнице Бергена, куда его привезли перед очередной, навязанной Ниной поездкой в Англию. Он просто отказался жить. Его сердце остановилось. Он сказал: «Ну что ж, если так должно быть...». Это были слова человека, который устал сопротивляться. Но самое интересное началось после.

Нина Хагеруп-Григ пережила мужа на 28 лет! Двадцать восемь лет! Она умерла в 1935 году в возрасте 90 лет. И чем она занималась эти годы? Она торговала памятью мужа. Она стала профессиональной вдовой. Она ездила по Европе, рассказывала о «своем Эдварде», получала премии, открывала памятники. Она переписала их историю. В её версии они были идеальной парой, Ромео и Джульеттой Севера. Она уничтожила все письма, где Григ жаловался на неё. Она создала глянцевый миф, в котором она — муза, а он — счастливый творец.

Она продала Тролльхауген (с условием, что там будет музей), но забрала оттуда всё ценное. Она жила в Дании, в комфорте, на роялти от музыки, которую выжала из больного мужа. Она даже пыталась (и успешно!) влиять на исполнение его музыки, указывая дирижерам, как надо играть. «Эдвард хотел бы так!» — заявляла она, хотя Эдвард хотел бы только одного: чтобы она замолчала.

Но самый циничный акт — это урны. Григ завещал, чтобы его прах замуровали в скале над фьордом, в труднодоступном месте, где никто не сможет его потревожить. Он хотел покоя. И что сделала Нина? Она исполнила его волю, но... с оговоркой. Она завещала, чтобы её прах положили ТУДА ЖЕ! В ту же нишу в скале! Она не отпустила его даже после смерти. Она влезла к нему в могилу. Теперь, когда туристы смотрят на эту плиту в скале в Тролльхаугене, они видят надпись «Эдвард и Нина Григ». Они лежат там вместе, в тесноте, навечно. Бедный Эдвард! Он мечтал о слиянии с природой, а получил вечное слияние с женой, которая его загрызла.

Это финальный триумф в северных мотивах. Валькирия присвоила смерть творца, его вечный покой. Она сделала так, что даже через сто лет никто не может вспомнить Грига без упоминания Нины. Она стала частью его бренда. Она победила. Она доказала, что скандинавка, если у неё есть цель и нет совести, может переварить даже гения, превратив его в удобрение для своего бессмертия.

Эдвард Григ был обманут с самого начала и до самого конца. Мать обманула его, пообещав славу взамен на здоровье. Алоизия обманула его, пообещав любовь взамен на музыку. Нина обманула его, пообещав понимание взамен на свободу. Он отдал им всё: легкие, нервы, талант, деньги, душу. А они? Они просто жили за его счет. Они использовали его как батарейку. И когда батарейка села, Нина аккуратно положила её в коробочку (в скалу) и продолжила жить, сияя отраженным светом. Это мрачная история в духе скандинавского нуара о тотальном поражении мужчины перед коллективным разумом улья, который не терпит одиночек и превращает любого свободного художника в рабочего муравья, тащащего свою ношу до самой смерти, чтобы матка была сыта.