Глава 1. Генезис и концептуальный фундамент
Зарождение спекулятивного реализма относится к середине 2000-х годов и представляет собой одну из наиболее значительных попыток радикального обновления философской мысли после длительного периода доминирования посткантианских парадигм. Чтобы понять причины возникновения этого движения, необходимо обратиться к интеллектуальной ситуации, сложившейся в европейской философии к концу XX — началу XXI века. В этот период, несмотря на многообразие конкурирующих школ — от феноменологии и экзистенциализма до постструктурализма и деконструкции — сохранялась, с точки зрения основателей спекулятивного реализма, одна фундаментальная предпосылка, объединявшая эти, казалось бы, несхожие направления. Эта предпосылка, получившая в рамках нового движения название «корреляционизм» (correlationism), заключается в убеждении, что мы никогда не имеем доступа к реальности как таковой, существующей независимо от нашего сознания, языка или культурных структур, но всегда имеем дело лишь с корреляцией между мышлением и бытием, между субъектом и объектом.
Термин «спекулятивный реализм» был впервые предложен философом Рэем Брасье (Ray Brassier) и прозвучал на конференции, состоявшейся в Голдсмитском колледже Лондонского университета в апреле 2007 года под руководством Альберто Тоскано. На этой исторической встрече собрались четыре философа, чьи имена впоследствии стали ассоциироваться с первой волной движения: Квентин Мейясу (Quentin Meillassoux), Грэм Харман (Graham Harman), Рэй Брасье и Иэн Хамильтон Грант (Iain Hamilton Grant). Организатор конференции Альберто Тоскано сыграл ключевую роль в институциональном оформлении этого интеллектуального объединения, предоставив площадку для articulation общих идей, которые, как выяснилось впоследствии, имели между собой значительные, порой непреодолимые различия. Сам термин «спекулятивный реализм» изначально функционировал как зонтичное понятие (umbrella term), объединяющее философов, чьи системы зачастую расходились в фундаментальных вопросах, но были солидарны в одном: неприятии корреляционистской парадигмы.
Философский ландшафт, против которого восстали спекулятивные реалисты, был сформирован прежде всего наследием Иммануила Канта. Кантовская революция в философии, как её обычно называют, заключалась в переносе акцента с познания вещей самих по себе на исследование условий возможности познания, которые коренятся в структурах субъективности. Кант утверждал, что мы не можем знать вещи-в-себе (Ding an sich), но имеем доступ лишь к вещам-для-нас (Ding für uns), данным через априорные формы чувственности и рассудка. Как отмечается в обзорных работах по спекулятивному реализму, эта установка породила мощную традицию, в рамках которой философия сосредоточилась на анализе корреляции между мышлением и реальностью, полагая вопрос о существовании и природе реальности вне этой корреляции либо неправомерным, либо принципиально неразрешимым. Квентин Мейясу в своей программной работе, которая станет центральной для всего движения, назовет эту установку «кантовской катастрофой», имея в виду уход философии от вопроса об абсолютном.
Корреляционизм, как его определяет Мейясу в работе «После конечности. Эссе о необходимости контингентности» («Après la finitude: Essai sur la nécessité de la contingence», 2006), основан на аргументе, одновременно простом и сильном: не может быть никакого X без данности X, и никакой теории об X без полагания X. Если философ рассуждает о каком-либо объекте или законе, корреляционист немедленно укажет, что этот объект или закон уже дан сознанию и положен в мышлении. Следовательно, претензия на познание реальности как таковой объявляется наивной или догматичной. Мейясу различает две формы корреляционизма: слабый, представленный Кантом и Гуссерлем, которые сохраняют понятие вещи-в-себе как мыслимой, хотя и непознаваемой, и сильный, характерный для позднейшего развития философии (Витгенштейн, Хайдеггер), где сама идея вещи-в-себе объявляется бессмысленной, а корреляция становится тотальной, не оставляющей места для какого-либо внемирного остатка.
Именно против этой тотализации корреляции и направлен основной пафос спекулятивного реализма. Четыре основателя движения, каждый своим способом, стремятся вернуть философии способность мыслить реальность независимо от субъекта, утвердить возможность доступа к абсолютному, который посткантианская традиция объявила недоступным. Однако, как подчеркивают исследователи, их пути расходятся почти сразу же после совместного провозглашения общей интенции. Уже на той самой конференции 2007 года, которая дала имя движению, обнаружились глубокие расхождения в понимании того, как именно следует преодолевать корреляционизм и какой ценой.
Квентин Мейясу, ученик Алена Бадью и преподаватель парижской Высшей нормальной школы, предложил наиболее радикальную и, возможно, наиболее обсуждаемую версию выхода за пределы корреляционизма, которую он предпочитает называть не спекулятивным реализмом, а «спекулятивным материализмом» (spéculatif matérialisme). Его главный труд «После конечности», опубликованный в 2006 году во Франции и вскоре переведенный на английский, произвел эффект разорвавшейся бомбы в относительно спокойных водах континентальной философии. Основная стратегия Мейясу заключается в том, чтобы принять корреляционистский аргумент, но обратить его против самого корреляционизма. Он соглашается с тем, что мы не можем выйти за пределы корреляции к вещам-в-себе через обычное эмпирическое познание. Однако, утверждает Мейясу, мы можем мыслить абсолютность самой корреляции — а именно, контингентность (необходимую случайность) того факта, что корреляция существует, и что законы природы таковы, каковы они есть.
Мейясу вводит понятие «фактуальности» (factualité) — не фактичности эмпирических фактов, но самого факта существования этих фактов, который не может быть объяснен никакой необходимостью. Из этого он выводит принцип, согласно которому физические законы не обладают логической необходимостью; нет причины, по которой вселенная должна быть устроена именно так, а не иначе. Вслед за Юмом, анализируя пример с бильярдными шарами, Мейясу утверждает, что ожидание определенной последовательности событий заложено не в самих вещах, а в привычке нашего сознания; на самом деле, «одна и та же причина может фактически вызвать сотню различных событий». Это приводит его к тезису о «гипер-хаосе» (hyper-Chaos) — возможности тотальной нестабильности, при которой законы природы могут измениться в любой момент. Парадоксальным образом, единственным абсолютом, который мы можем познать, является сама контингентность — отсутствие какой-либо необходимости в существовании вещей или законов. Так Мейясу полагает, что ему удалось вернуть философии доступ к абсолютному (абсолютной контингентности) не через догматическую метафизику, а через спекулятивное использование аргументов, заимствованных у самого корреляционизма.
Грэм Харман, профессор Американского университета в Каире, а затем в Ливерпуле, предложил совершенно иную версию выхода за пределы корреляционизма — объектно-ориентированную онтологию (object-oriented ontology, OOO). Если Мейясу видит в Канте гения, допустившего лишь одну ошибку — теорию непознаваемости вещей-в-себе, то Харман, напротив, считает, что Кант был гениален именно благодаря этой теории. Для Хармана вещи-в-себе непознаваемы не в силу ограниченности нашего познания, а в силу самой природы объектов, которые всегда ускользают от любых отношений, в которые они вступают. В этом ключевое отличие Хармана от Мейясу: если последний считает возможным познавать абсолют математическими средствами, то Харман настаивает на принципиальной непознаваемости объектов в их полноте.
В работе «Четвероякий объект. Метафизика вещей после Хайдеггера» («The Quadruple Object», 2011, русский перевод 2016), которая представляет собой сжатое изложение его философии, Харман развивает концепцию, согласно которой всё сущее есть объект, и это понятие включает в себя не только физические предметы, но и вымышленные сущности, социальные институты, математические объекты, армии, чудовищ, квадратные круги и полчища настоящих и выдуманных народов. Объект, по Харману, обладает двумя фундаментальными характеристиками: он не сводим к своим частям (объект всегда больше суммы своих частей) и не сводим к своим эффектам (объект всегда меньше суммы своих проявлений). Реальный объект никогда не вступает в непосредственное взаимодействие с другими объектами; взаимодействуют лишь их «чувственные объекты» — своего рода карикатуры или симулякры реальных объектов, которые Харман заимствует из феноменологии Гуссерля. Когда огонь сжигает хлопок, сама сущность хлопка остается нетронутой и недоступной для внешних сил; горит лишь его чувственная карикатура, та версия хлопка, которая является для огня.
Иэн Хамильтон Грант, занимавший позицию в Университете Западной Англии в Бристоле, разработал версию спекулятивного реализма, которую он назвал «трансцендентальным материализмом» (transcendental materialism). В отличие от Хармана, ориентированного на современную метафизику объектов, и Мейясу, с его опорой на математику, Грант обращается к традиции немецкого идеализма, в особенности к философии природы Шеллинга. Его программная работа «Философии природы после Шеллинга» («Philosophies of Nature After Schelling», 2006) вышла в том же году, что и «После конечности» Мейясу, и представляет собой попытку реабилитации натурфилософии против доминирования субъективистских подходов. Грант критикует то, что он называет «соматизмом» — тенденцию современной философии сводить природу к телу, данному в восприятии субъекта. Вместо этого он предлагает мыслить природу как продуктивную, само-дифференцирующуюся силу, которая предшествует любому субъективному сознанию.
Рэй Брасье, работавший в Американском университете Бейрута, а затем в Лондоне, предложил наиболее радикальную и, по мнению многих, пессимистическую версию спекулятивного реализма, которую он изложил в работе «Нигилизм неподвластный» («Nihil Unbound: Enlightenment and Extinction», 2007). Брасье соединяет элементы философии Франсуа Ларюэля, Алена Бадью и аналитической философии сознания, чтобы утвердить тезис, согласно которому мышление способно мыслить свою собственную абсолютную конечность, включая перспективу собственного исчезновения. Если для большинства посткантианской философии мысль есть неотъемлемое свойство субъекта, то Брасье утверждает, что мысль может мыслить себя как нечто, что не совпадает с субъективностью и может исчезнуть без следа вместе с исчезновением человечества. Как отмечается в современной литературе, его проект направлен на то, чтобы показать, что «индивидуальная человеческая мысль лучше всего описывается как локальная манифестация природы».
Особое место в интеллектуальном ландшафте спекулятивного реализма занимают литераторы, чьи имена — У.Х. Ходжсон (W.H. Hodgson) и Г.Ф. Лавкрафт (H.P. Lovecraft) — оказались включенными в академическую дискуссию не в качестве объектов литературоведческого анализа, но как мыслители, чье художественное творчество предвосхитило ключевые интуиции спекулятивного реализма. Это включение произошло не случайно: оно отражает характерный для движения интерес к формам мысли, которые находятся на периферии академической философии, но способны продуцировать метафизические инсайты, недоступные для корреляционистской традиции. Лавкрафт, чьи произведения проникнуты космическим ужасом перед равнодушной и непостижимой вселенной, стал особенно важной фигурой для Хармана и его последователей. В «Мифах Ктулху» Лавкрафт создает мир, в котором человеческое сознание — не центр и не мера бытия, а лишь случайный и хрупкий эпифеномен, сталкивающийся с реальностями, которые не просто несоизмеримы с человеческим восприятием, но активно ему враждебны. Эта лавкрафтианская интуиция корреспондирует с хармановским тезисом о том, что объекты ускользают от любых отношений, включая отношения познания.
Уильям Хоуп Ходжсон, английский писатель начала XX века, автор романа «Дом в порубежье» («The House on the Borderland», 1908), оказался в фокусе внимания спекулятивных реалистов благодаря своему изображению временных и пространственных аномалий, столкновения с абсолютно иными формами существования и разрушения антропоцентрической перспективы. Как отмечают исследователи литературного контекста, именно Ходжсон предвосхитил многие темы, которые позже стали ассоциироваться с лавкрафтианским хоррором, хотя сам Лавкрафт в момент публикации «Дома в порубежье» был еще подростком. Произведения Ходжсона, как и Лавкрафта, представляют собой художественную лабораторию, в которой разыгрываются сценарии столкновения с реальностью, не поддающейся субъективному освоению. Важно отметить, что интерес спекулятивных реалистов к этим литераторам не был чисто внешним или случайным; он отражал более глубокую интенцию движения к расширению границ философского дискурса за счет включения тех форм мысли, которые традиционная философия склонна была отбрасывать как «не-философские». В этом смысле Ходжсон и Лавкрафт оказались не просто иллюстраторами философских тезисов, но со-мыслителями, чьи художественные интуиции позволяют прояснить то, что академическая философия не могла выразить в рамках корреляционистских ограничений.
Глава 2. Расхождение путей: объектно-ориентированная онтология и спекулятивный материализм
Здесь мы рассмотрим историю радикального расхождения, которое произошло сразу же после того, как четыре основателя движения покинули конференцию в Голдсмитском колледже. Расхождения, наметившиеся уже в 2007 году, в течение последующих десяти лет превратились в полновесные альтернативные философские программы, каждая из которых развивалась практически независимо, вступая в полемику не столько с общим корреляционистским противником, сколько друг с другом. Этот период, охватывающий примерно 2007–2015 годы, характеризуется не только публикацией программных работ каждого из основных участников, но и формированием вокруг них разветвленных интеллектуальных сетей, включением в орбиту движения литераторов, художников и теоретиков искусства, а также возникновением критической литературы, которая зафиксировала внутренние напряжения как движущую силу развития.
Квентин Мейясу, чья работа «После конечности» была опубликована во Франции издательством Éditions du Seuil в 2006 году и затем переведена на английский издательством Continuum в 2008 году, занял позицию, которую он сам предпочитал называть «спекулятивным материализмом», дистанцируясь тем самым от ярлыка «спекулятивный реализм», который казался ему слишком широким и недостаточно точно передающим его философскую стратегию. В 2011 году выходит его «Число и сирена. Расхождение в подсчете у Малларме» («Le Nombre et la sirène: Un décompte de Mallarmé», Éditions Fayard) — работа, которая на первый взгляд представляет собой литературоведческое исследование стихотворения Стефана Малларме «Бросок костей никогда не отменит случай», но в действительности разворачивает метафизическую программу, в которой математическое познание абсолютного обретает конкретные очертания. Мейясу доказывает, что в структуре стихотворения Малларме зашифровано число, и это число позволяет мыслить случайность как абсолютный принцип. Как он пишет в предисловии, «бросок костей никогда не отменит случай, потому что именно случай позволяет броску костей состояться». Эта работа, оставаясь в значительной степени недооцененной в англоязычной литературе, тем не менее закрепляет методологический приоритет математики и поэзии как двух дискурсов, способных мыслить абсолют вне корреляции.
В это же время Грэм Харман, который к моменту конференции 2007 года уже опубликовал две монографии, развивающие его объектно-ориентированную онтологию — «Инструмент-бытие. Хайдеггер и метафизика объектов» («Tool-Being: Heidegger and the Metaphysics of Objects», Open Court, 2002) и «Партизанская метафизика. Философия вещей и событий» («Guerrilla Metaphysics: Phenomenology and the Carpentry of Things», Open Court, 2005) — вступает в период наиболее интенсивной систематизации своего подхода. Выход в 2011 году «Четвероякого объекта» (The Quadruple Object, Edinburgh University Press) знаменует собой кристаллизацию хармановской онтологии в её наиболее завершенной форме. Четвероякий объект — это структура, состоящая из реального объекта, чувственного объекта, реальных качеств и чувственных качеств. Взаимодействие между этими четырьмя элементами порождает, по Харману, всё многообразие онтологических отношений. Ключевой тезис этой работы заключается в том, что «объекты не исчерпываются своими отношениями и что даже в самом интенсивном взаимодействии между сущностями каждый участник сохраняет избыток, который ускользает от этого взаимодействия». Харман радикализирует этот тезис, утверждая, что сам мир, каким мы его знаем, является результатом перевода между объектами, которые никогда не встречаются напрямую.
Именно в этот период Харман начинает активное сотрудничество с философами и теоретиками, которые разделяют его интерес к объектам, но часто приходят из совершенно иных дисциплин. Особое значение приобретает его работа с литературным наследием Говарда Филлипса Лавкрафта. В 2012 году выходит монография «Лавкрафт: неизбежное крушение» («Weird Realism: Lovecraft and Philosophy», Zero Books) — работа, которая не только предлагает оригинальную интерпретацию прозы Лавкрафта, но и встраивает лавкрафтианский хоррор в саму сердцевину объектно-ориентированной онтологии. Харман утверждает, что Лавкрафт, вопреки распространенному мнению, не является пессимистом, утверждающим бессмысленность человеческого существования перед лицом космического безразличия. Напротив, Лавкрафт разрабатывает нарративную технику, позволяющую передать тот факт, что объекты всегда ускользают от любых попыток их схватить. Как пишет Харман, «лавкрафтианский ужас — это не ужас перед огромными чудовищами, а ужас перед тем фактом, что реальные объекты никогда не могут быть даны в опыте». В этой работе Харман вводит термин «странный реализм» (weird realism) для обозначения своей собственной философской позиции, подчеркивая тем самым, что объектно-ориентированная онтология является не просто еще одной академической метафизической системой, но философией, которая в своей глубине соприкасается с интуициями, разрабатывавшимися в жанре странной литературы (weird fiction).
Уильям Хоуп Ходжсон, чей роман «Дом в порубежье» (1908) оставался в тени лавкрафтианского влияния вплоть до начала XXI века, был вновь открыт именно в контексте спекулятивного реализма. Если Лавкрафт стал фигурой, ассоциированной прежде всего с Харманом, то Ходжсон привлек внимание более широкого круга мыслителей, включая тех, кто не относил себя напрямую к объектно-ориентированной онтологии. В 2011 году выходит сборник «Уильям Хоуп Ходжсон: границы странного» («William Hope Hodgson: The Weird Frontiers», Hippocampus Press), в котором философы и литературоведы совместно исследуют метафизические измерения ходжсоновской прозы. Интерес к Ходжсону объясняется тем, что его произведения, в отличие от лавкрафтовских, разворачивают не столько онтологию ускользающих объектов, сколько драму столкновения с абсолютно иными временными и пространственными порядками. В «Доме в порубежье» повествователь сталкивается с видением космической эволюции, в которой человеческая перспектива последовательно нивелируется, а само время предстает как нечто, что не является формой субъективного восприятия, но обладает собственной, нечеловеческой структурой.
Рэй Брасье, опубликовавший в 2007 году «Нигилизм неподвластный», в последующие годы занимает позицию, которая делает его наиболее радикальным критиком не только корреляционизма, но и тех версий спекулятивного реализма, которые, по его мнению, сохраняют скрытый антропоцентризм. В 2011 году выходит его статья «Концепт и реальность» («The Concept and the Real»), опубликованная в сборнике «Спекулятивный поворот: континентальный материализм и реализм» («The Speculative Turn: Continental Materialism and Realism»), который под редакцией Леви Брайанта, Ника Срничека и Грэма Хармана становится важной вехой в институционализации движения. В этой статье Брасье развивает тезис, согласно которому мысль способна мыслить себя как нечто, что не зависит от субъективности, и что процесс мышления может быть понят как естественный процесс, не имеющий привилегированного доступа к истине. Брасье, опираясь на труды Франсуа Ларюэля и Алена Бадью, утверждает, что «мысль — это не то, что исходит от субъекта, но то, что случается с субъектом, когда он сталкивается с реальностью, которая не может быть схвачена в формах субъективности».
Иэн Хамильтон Грант, чья работа «Философии природы после Шеллинга» (2006) представляла собой наиболее исторически ориентированную версию спекулятивного реализма, в последующие годы публикует ряд статей, в которых развивает свою версию трансцендентального материализма. В 2012 году в сборнике «Философия после природы» («Philosophy After Nature», Rowman & Littlefield) выходит его статья «Земная философия» («Philosophy of the Earth»), где Грант полемизирует как с корреляционизмом, так и с теми версиями спекулятивного реализма, которые, по его мнению, остаются в плену субъективистских предпосылок. Грант утверждает, что природа не может быть понята как совокупность объектов, данных сознанию, и что задача философии заключается в том, чтобы мыслить природу как продуктивную силу, которая постоянно выходит за пределы любой фиксированной формы. Как он пишет, «природа — это не то, что дано, но то, что дает; она не является объектом познания, но условием возможности любого познания и любого объекта».
Внутренняя полемика между представителями спекулятивного реализма достигает своей кульминации в середине 2010-х годов. Критика, которой обмениваются Мейясу, Харман, Брасье и Грант, имеет принципиальный характер, поскольку касается не второстепенных деталей, а самого понимания того, что значит мыслить реальность независимо от субъекта. Один из наиболее острых эпизодов этой полемики разворачивается между Мейясу и Харманом. Мейясу, комментируя объектно-ориентированную онтологию в интервью и лекциях, настаивает на том, что хармановский тезис о непознаваемости реальных объектов сохраняет корреляционистскую структуру, поскольку утверждает принципиальный разрыв между объектом и его явлением, который, по мнению Мейясу, является оборотной стороной кантовского различения вещи-в-себе и вещи-для-нас. Как он заявляет в интервью 2012 года, «если вы говорите, что реальный объект никогда не может быть дан в опыте, вы остаетесь в рамках корреляции, просто придавая ей пессимистическую окраску». Харман, в свою очередь, отвечает, что его позиция не является пессимистической версией корреляционизма, поскольку он не утверждает, что объекты непознаваемы для субъекта — он утверждает, что объекты непознаваемы для любых других объектов, включая субъекта. Субъект, с этой точки зрения, не является привилегированным наблюдателем, но лишь одним из объектов среди других, и его познавательные способности ничем принципиально не отличаются от способности огня жечь хлопок или молотка забивать гвоздь.
Критика со стороны Брасье носит еще более радикальный характер. В ряде статей, опубликованных в журналах «Collapse» и «Speculations», Брасье обвиняет как Мейясу, так и Хармана в том, что они сохраняют скрытый антропоцентризм, несмотря на все их декларации о разрыве с корреляционизмом. Мейясу, по мнению Брасье, сохраняет веру в математику как в привилегированный доступ к реальности, что является не более чем секуляризированной версией теологического мышления. Харман, в свою очередь, наделяет объекты такими свойствами, как «ускользание», «сокрытие», «избыточность», которые являются не чем иным, как проекцией человеческих качеств на нечеловеческую реальность. Брасье настаивает на том, что единственная последовательная форма реализма — это та, которая отказывается от любых претензий на наделение реальности смыслом или структурой, и принимает радикальный нигилизм как единственную философскую позицию, соответствующую научному мировоззрению.
Полемика между основателями движения сопровождается возникновением разветвленной критической литературы, которая фиксирует внутренние напряжения и предлагает их систематический анализ. В 2014 году выходит монография Питера Граттона «Спекулятивный реализм: проблемы и перспективы» («Speculative Realism: Problems and Prospects», Bloomsbury), которая становится первым систематическим обзором движения с критической дистанции. Граттон, профессор университета Нотр-Дам, выделяет три основные проблемы, с которыми сталкивается спекулятивный реализм: во-первых, проблема доступа к реальному без регресса к наивному реализму; во-вторых, проблема статуса субъекта в онтологии, которая стремится децентрировать человеческое; в-третьих, проблема нормативности — может ли философия, отказавшаяся от корреляции, сохранить основания для этических и политических суждений. Как пишет Граттон, «спекулятивные реалисты оказываются перед дилеммой: либо они принимают реализм, который не может обосновать свои собственные претензии на истину, либо они принимают спекуляцию, которая не может отличить себя от вымысла».
Выход монографии Граттона провоцирует серию ответных публикаций. В 2015 году выходит сборник «Повторяя спекулятивный реализм» («Repeating Speculative Realism», University of Westminster Press), который включает ответы всех четырех основателей движения на критику Граттона. Мейясу в своем ответе настаивает на том, что его спекулятивный материализм не является разновидностью спекулятивного реализма и что критика, адресованная движению как целому, не затрагивает его собственную позицию. Харман, напротив, принимает термин «спекулятивный реализм» и развивает защиту объектно-ориентированной онтологии, утверждая, что его позиция не наивно реалистична, поскольку она признает, что объекты никогда не даны в опыте, но и не корреляционистски субъективна, поскольку она утверждает реальность объектов вне любого опыта.
В этот же период формируются близкие направления, которые не отождествляются полностью со спекулятивным реализмом, но разделяют его основные интуиции. Прежде всего, это акторно-сетевая теория (actor-network theory), развиваемая Бруно Латуром, Мишелем Каллоном и Джоном Ло, которая также настаивает на децентрации человеческого и рассмотрении объектов как полноправных акторов социальных и естественных процессов. Однако, как отмечают исследователи, акторно-сетевая теория отличается от спекулятивного реализма своим методологическим анти-эссенциализмом: она не интересуется тем, что такое объект сам по себе, но лишь тем, как объект проявляется в сетях отношений. Другое близкое направление — новый материализм (new materialism), представленный работами Карен Барад, Рози Брайдотти и Мануэля Деланды, который также стремится преодолеть антропоцентризм и мыслить материю как активную, продуктивную силу, но делает акцент на политических и этических импликациях такого мышления.
К концу второй декады XXI века становится очевидным, что спекулятивный реализм, начавшийся как относительно компактная группа философов, объединенных общей интенцией преодоления корреляционизма, превратился в широкое междисциплинарное поле, охватывающее метафизику, эстетику, литературную теорию, исследования хоррора и странной литературы, экологическую философию, а также изобразительное искусство. Включение литераторов — Лавкрафта и Ходжсона — в академическую систему оказалось не случайным дополнением, но симптомом глубинной трансформации того, что считается философским источником. Как отмечает в своей работе 2015 года «Спекулятивная эстетика» («Speculative Aesthetics», Urbanomic) Робин Маккей, литература хоррора и странной фантастики становится для спекулятивных реалистов своего рода лабораторией, в которой можно мыслить нечеловеческое, не впадая в антропоморфизм и не редуцируя его к проекции человеческих страхов. Эта тенденция достигает своей кульминации в работе «Спекулятивный поворот в искусстве» («The Speculative Turn in Art», 2017), где целый ряд художников — от Генриха Шведковского до Джастина Бартона — прямо ссылаются на идеи спекулятивного реализма как на концептуальную основу своих работ.
Таким образом, четыре исходные фигуры движения развивают независимые философские программы, каждая из которых имеет свою методологию, своих предшественников и свою аудиторию.
Глава 3. Институционализация, критика и дивергенция: спекулятивный реализм в 2010–2020-е годы
Если предшествующий этап был временем бурного развития и внутренней полемики между основателями движения, то 2010–2020-е годы становятся эпохой, когда спекулятивный реализм окончательно утрачивает черты единого интеллектуального проекта, превращаясь в пучок самостоятельных направлений, каждое из которых имеет собственную траекторию развития, свою аудиторию и свои институциональные основания. Одновременно происходит включение идей спекулятивного реализма в более широкие дискуссии — в экологическую философию, эстетику и политическую теорию, что сопровождается как продуктивными синтезами, так и резкой критикой.
Важной вехой этого периода становится выход в 2014 году монографии Питера Граттона «Спекулятивный реализм: проблемы и перспективы» («Speculative Realism: Problems and Prospects», Bloomsbury), которая представляет собой первую систематическую попытку критического осмысления движения с философской дистанции. Граттон, профессор университета Нотр-Дам, предлагает не просто вводное изложение, но развернутый критический анализ ключевых фигур и концепций. Книга структурирована вокруг центральной для спекулятивного реализма проблемы корреляционизма и возможностей его преодоления. В главе, посвященной Мейясу, Граттон анализирует переход от корреляционизма к абсолюту через понятие фактуальности, отмечая внутренние напряжения в аргументации французского философа. Особое внимание уделяется проблеме времени: Граттон показывает, что спекулятивный реализм, несмотря на свою претензию мыслить реальность вне субъективных структур, сталкивается с фундаментальными трудностями при попытке концептуализировать время как нечто, не сводимое к формам субъективного восприятия. Как отмечает Граттон, «поиск реальности времени позволяет нам спекулировать о современных метафизических вопросах гораздо более открытым способом. Это также позволяет нам подчеркнуть, что вопросы, которыми интересуется спекулятивный реализм, не являются кантовскими или даже модернистскими, но они „своевременны“; они оживляют древние теоремы философии, открывая спекулятивно-реалистическое будущее».
Реакция на книгу Граттона демонстрирует, сколь различными стали пути четырех основателей движения. В 2015 году выходит сборник «Повторяя спекулятивный реализм» («Repeating Speculative Realism», University of Westminster Press), в котором каждый из них отвечает на критику. Мейясу, чья академическая карьера в это время связана с Университетом Париж-1 Пантеон-Сорбонна, где он занимает позицию маître de conférences, продолжает дистанцироваться от ярлыка «спекулятивный реализм», настаивая на том, что его собственная философия должна пониматься как «спекулятивный материализм». В его ответе Граттону подчеркивается, что центральная задача его проекта — не просто утверждение реализма, но разработка новой формы материализма, способной мыслить контингентность как абсолютный принцип. Харман, напротив, принимает термин «спекулятивный реализм» и использует критику Граттона для дальнейшего уточнения своей объектно-ориентированной онтологии.
Выход в 2018 году книги Хармана «Объектно-ориентированная онтология: новая теория всего» («Object-Oriented Ontology: A New Theory of Everything», Pelican Books) знаменует собой момент, когда объектно-ориентированная онтология достигает статуса полноценной философской системы, способной претендовать на объяснение всех областей реальности. В этой работе, предназначенной для широкой аудитории, Харман систематически излагает основные принципы своего подхода, начиная с тезиса о том, что вещи обладают реальностью, не зависящей от человеческого восприятия. Как он пишет во введении, «мы, люди, склонны полагать, что вещи реальны лишь в той мере, в какой мы их воспринимаем, — идея, усиленная современной философией, которая наделяет нас особым статусом, радикально отличным от всех других объектов. Но, как показывает Грэм Харман, один из ведущих теоретиков этого направления, объектно-ориентированная онтология отвергает идею человеческой исключительности: мир, утверждает он, явно не является миром, каким он открывается человеку. „Мыслить реальность за пределами нашего мышления — это не бессмыслица, а обязательство“». В центре OOO, как подчеркивает Харман, находится идея, что объекты — реальные, вымышленные, природные, искусственные, человеческие или нечеловеческие — взаимно автономны. Эта идея, по его утверждению, имеет значение для практически всех областей исследования, которые так или иначе связаны с систематическим взаимодействием объектов и степенью, в которой отдельные объекты сопротивляются полному участию в таких системах.
В 2010-е годы оформляется и критическая литература, оценивающая спекулятивный реализм с позиций, отличных от тех, которые занимают его основатели. Особое значение приобретает дискуссия о политических и этических импликациях объектно-ориентированной онтологии. Критики, такие как Остин Лиллиуайт в работе «Реляционные вопросы: критика спекулятивного реализма и защита нередуктивного материализма» («Relational Matters: A Critique of Speculative Realism and a Defence of Non-Reductive Materialism», 2020), утверждают, что «нереляционная» и «автономная» онтология Хармана, Мейясу и Брасье представляет собой неопозитивистскую концепцию реальности. Лиллиуайт противопоставляет этому подходу нередуктивный материализм, который учитывает фундаментально протяженную природу материи и опирается на такие фигуры, как Мерло-Понти и Жан-Люк Нанси. Вместо того чтобы основываться на нереляционной внутренней сущности объекта, эта позиция принимает во внимание протяженную природу материи, подтвержденную такими примерами, как растущие доказательства нейропластичности, и продвигает тезис о том, что материя является «агентной» и «активной», а не «механической» и «пассивной».
Российский философ Владимир Александрович Кутырев в серии статей, опубликованных в журнале «Философия и культура» в 2014–2018 годах, предлагает последовательную критику спекулятивного реализма с позиций феноменологического субстанциализма и антропологического консерватизма. В статье 2018 года «Спекулятивный реализм как философия фактичности начала конца человеческого (мира)» Кутырев приходит к выводу, что спекулятивный реализм представляет собой «отражение экспансии искусственной виртуальной реальности, претендующий на парадигмальное объяснение всего сущего». По его оценке, «конечность предметной физической реальности лишает человека его жизненного мира. Это вариант нигитологии и проявление апофатического состояния современного сознания». Кутырев противопоставляет спекулятивному реализму философию феноменологического субстанциализма, утверждая, что сохранение Homo Genus (родового человека) возможно только при условии сохранения его жизненного мира как фактичности «нашей реализации» одного из возможных миров. Эта критика, исходящая из традиции, восходящей к русскому религиозному ренессансу и феноменологии, представляет собой интересный пример того, как спекулятивный реализм становится объектом осмысления в интеллектуальных контекстах, значительно отличающихся от англо-американского и западноевропейского.
В эти же годы продолжается и внутреннее развитие философских программ основателей движения. Мейясу, чья докторская диссертация «Божественное несуществование» («L’Inexistence divine»), защищенная в 1997 году под руководством Бернара Буржуа в Парижском университете, остается неопубликованной, продолжает работу над её переработкой. В интервью, опубликованном в книге Грэма Хармана «Квентин Мейясу: философия в становлении» («Quentin Meillassoux: Philosophy in the Making», 2011), Мейясу объясняет задержку с публикацией тем, что его диссертация 1997 года была «определенно слишком несовершенной», и за прошедшее время возникли «многочисленные осложнения для всех её разделов, которые требуют терпеливой переработки». В 2011 году выходит его вторая книга «Число и сирена. Расшифровка „Броска костей“ Малларме» («Le Nombre et la sirène: Un déchiffrage du Coup de dés de Mallarmé», Fayard), которая демонстрирует интерес Мейясу к поэзии как к форме мысли, способной конкурировать с философией и математикой в доступе к абсолютному. В 2014 году Мейясу выступает с лекцией о Малларме, в которой признается, что работа над поэтом «дестабилизировала» его собственные философские концепции: «со мной случился опыт работы с Малларме […] нечто, что дестабилизировало мои собственные философские представления таким образом, что я никогда не мог вставить то, что я открывал у Малларме, в мои собственные философские рассуждения […] в некотором отношении это противоположно тому, что я думаю […] есть что-то у Малларме настолько странное, настолько чуждое, что это сопротивляется включению в мои собственные философские категории». Это признание указывает на сохраняющееся напряжение в философском проекте Мейясу между стремлением к систематичности и признанием того, что художественное мышление может сопротивляться философскому схватыванию.
Параллельно с развитием основных философских программ происходит расширение круга мыслителей, которых можно отнести к орбите спекулятивного реализма или близких к нему направлений. Выходят работы таких авторов, как Леви Брайант, один из редакторов ключевого сборника «Спекулятивный поворот» (2011), который развивает собственную версию объектно-ориентированной онтологии с акцентом на онтологию множества; Стивен Шавиро, чья работа «Вселенная вещей» («The Universe of Things», 2014) исследует пересечения спекулятивного реализма с философией науки и эстетикой; а также мыслители нового материализма, такие как Джейн Беннетт, автор книги «Пульсирующая материя» («Vibrant Matter», 2010), которая, хотя и не идентифицирует себя напрямую со спекулятивным реализмом, разделяет его интуиции относительно активности нечеловеческих сущностей.
К концу 2010-х годов спекулятивный реализм становится объектом не только философской критики, но и институционального признания. Выходят многочисленные вводные курсы и учебные пособия, проводятся международные конференции, а идеи движения проникают в такие дисциплины, как архитектурная теория, экологическая гуманитаристика и исследования медиа. Однако это институциональное признание сопровождается и ростом критической литературы, которая ставит под сомнение как исходные претензии движения, так и его политические и этические импликации. Как отмечает в своем обзоре 2023 года Чарльз Т. Вулф, спекулятивный реализм и новый материализм сталкиваются с фундаментальной проблемой: «кто имеет право говорить о Реальном?» — вопросом, который имеет как эпистемологические, так и политические измерения. Эта проблема, как показывает Вулф, особенно остро стоит в феминистских подходах к науке, где онтологический имманентизм, характерный для объектно-ориентированной онтологии, рискует воспроизвести ту самую маскулинную позицию субъекта онтологического рассуждения, который присваивает себе авторитет именовать реальное.
Таким образом, движение, начавшееся как радикальный вызов корреляционистской ортодоксии, становится частью институционализированного философского ландшафта, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Появление первых масштабных критических обобщений, таких как книга Граттона, фиксирует переход от момента первоначальной инновации к этапу, когда идеи подлежат систематической проверке и оспариванию. Дивергенция исходных программ достигает своей кульминации: объектно-ориентированная онтология Хармана превращается в развернутую метафизическую систему с претензией на объяснение всего; проект Мейясу погружается в длительную работу над пересмотром докторской диссертации, сопровождаемую публикацией работ, которые скорее осложняют, чем проясняют его философскую позицию; Брасье и Грант продолжают разрабатывать свои версии реализма, оставаясь на периферии институционального признания. Включение идей спекулятивного реализма в более широкие дискуссии — феминистские, экологические, политические — открывает новые возможности для синтеза, но одновременно выявляет и глубинные противоречия.
Глава 4. Дэвид Линдсей в контексте спекулятивного реализма
Творчество Дэвида Линдсея — в особенности роман «Путешествие на Арктур» («A Voyage to Arcturus», 1920) — было включено в интеллектуальный ландшафт, созвучный спекулятивно-реалистической проблематике, через работы литературных критиков, историков фантастики и философов, исследовавших метафизические аспекты странной литературы (weird fiction). При этом рецепция Линдсея происходила как непосредственно в академических кругах, связанных со спекулятивным реализмом, так и в более широком поле философской критики, где его имя ставилось в один ряд с Лавкрафтом и Ходжсоном.
Ключевым источником, устанавливающим связь между Линдсеем и авторами, центральными для спекулятивно-реалистической эстетики, является статья Стюарта Келли «Многие миры: Дэвид Линдсей и альтернативные реальности» («Many Worlds: David Lindsay and alternative realities»), опубликованная в 2010 году в журнале The Bottle Imp. Келли, литературный критик и автор биографических работ, прямо помещает Линдсея в пантеон творцов космического ужаса, утверждая: «Линдсея следует рассматривать наряду с такими писателями, как Артур Мейчен, Уильям Хоуп Ходжсон и Г.Ф. Лавкрафт, как одного из великих представителей космического ужаса» («Lindsay ought to be considered alongside writers like Arthur Machen, William Hope Hodgson and H P Lovecraft as one of the great proponents of cosmic horror»). Это утверждение, опубликованное в 2010 году, то есть в период активного оформления спекулятивно-реалистической дискуссии, имеет принципиальное значение: оно фиксирует момент, когда Линдсей был вписан в тот самый литературный канон, который спекулятивные реалисты использовали как источник философских интуиций.
Келли подробно анализирует роман «Наваждение» («The Haunted Woman», 1922), который, по его мнению, является более радикальным произведением, чем «Путешествие на Арктур». Келли пишет: «Наваждение» более радикален, чем «Путешествие на Арктур»: как бы барочно ни было воображено Линдсеем космическое пространство, изменение в нем является скорее изменением масштаба, чем онтологии… изменяющаяся топография дома в Ранхилл-Корт в Суссекских холмах — это бесконечно более тревожная перспектива» («The Haunted Woman is more radical than A Voyage to Arcturus: baroquely imagined though Lindsay’s outer space is, the change is one of scale rather than ontology… the phase-shifting interior of Runhill Court in the Sussex Downs is an infinitely more unsettling prospect»). Этот акцент на онтологической нестабильности, на трансформации пространства как средства переосмысления природы самости, непосредственно перекликается с ключевыми темами спекулятивного реализма — в частности, с объектно-ориентированной онтологией Грэма Хармана, где объекты всегда ускользают от любых отношений, включая отношения восприятия.
Хронологически включение Линдсея в орбиту идей, близких спекулятивному реализму, происходит в два этапа. Первый этап — это послевоенная рецепция его творчества такими авторами, как Колин Уилсон (Colin Wilson), который в книге «Странный гений Дэвида Линдсея» («The Strange Genius of David Lindsay», 1970) назвал «Путешествие на Арктур» «величайшим романом двадцатого века». Уилсон, несмотря на абсолютную бездарность, интересовался метафизическими аспектами литературы и создал интеллектуальный контекст, в котором Линдсей воспринимался не просто как фантаст, но как мыслитель, исследующий природу реальности. Однако Уилсон не был связан со спекулятивным реализмом напрямую; его работы предшествуют движению и принадлежат иной философской традиции.
Второй этап — это конец 2000-х — начало 2010-х годов, когда спекулятивный реализм оформляется как движение. Именно в этот период, как свидетельствует статья Келли 2010 года, Линдсей начинает рассматриваться в одном ряду с Ходжсоном и Лавкрафтом. Важно отметить, что сам Лавкрафт, вероятно, не был знаком с творчеством Линдсея. Как указывается в Энциклопедии научной фантастики, «не похоже, что Г.Ф. Лавкрафт знал „Путешествие на Арктур“ — что понятно, поскольку тираж книги 1920 года был крошечным, и в США она не публиковалась до самой его смерти». Однако это обстоятельство не препятствует последующему сближению двух авторов в критическом дискурсе, поскольку их творчество обнаруживает глубокое типологическое сходство. Как отмечает та же Энциклопедия, «абиссальный гностицизм произведения Линдсея можно с полным основанием считать родственным космическому ужасу Лавкрафта» («the abyssal Gnosticism of Lindsay’s work can readily be understood as being consanguinous with Lovecraft’s Cosmic Horror»).
Для понимания того, почему Линдсей оказался включен в интеллектуальное поле спекулятивного реализма, необходимо рассмотреть философское содержание его произведений. «Путешествие на Арктур» представляет собой аллегорическое повествование о поиске смысла реальности, в котором главный герой Маскалл (Maskull) путешествует по вымышленной планете Торманс, встречая персонажей, воплощающих различные философские системы. Как указывается в одном из источников, «все персонажи и земли являются типами, используемыми для передачи критики автором нескольких философских систем» («All characters and lands are types used to convey the author’s critique of several philosophical systems»). Эта структура делает роман не просто литературным произведением, но формой философского исследования, близкой к тому, что спекулятивные реалисты ценят в творчестве Ходжсона и Лавкрафта.
Центральная метафизическая интуиция Линдсея заключается в том, что «имя этой вселенной — Боль» («the name of this universe is Pain»). Фигура Крага, который в конце романа открывает, что на Земле его имя — Боль, является аналогом лавкрафтианского равнодушного космоса, но с важным отличием: у Линдсея страдание не просто сопутствует существованию, но является его сущностной характеристикой. Как пишет Келли, Линдсей создает произведения, в которых «самость и ее убеждения находятся в постоянном потоке, желание возможно только через отсрочку и самоослепление, и существует космический ужас, эпистемологическое головокружение в самом сердце попытки постичь реальность» («the self and its beliefs are in perpetual flux, that desire is only possible through deferment and self-blinding and that there is a cosmic horror, an epistemological vertigo at the heart of trying to apprehend reality»).
Эта характеристика непосредственно перекликается с центральными темами спекулятивного реализма. Во-первых, тезис о «постоянном потоке» самости корреспондирует с мейясовским понятием гипер-хаоса (hyper-Chaos) — возможности тотальной нестабильности, при которой законы природы могут измениться в любой момент. Во-вторых, идея о том, что желание возможно только через отсрочку и самоослепление, созвучна хармановскому тезису о том, что реальные объекты никогда не вступают в непосредственное взаимодействие, но лишь их чувственные карикатуры. В-третьих, «эпистемологическое головокружение» перед лицом реальности является точным описанием того состояния, которое спекулятивные реалисты стремятся вызвать у читателя, отказываясь от корреляционистской уверенности в доступности мира.
Важной темой, связывающей Линдсея со спекулятивным реализмом, является гностическая составляющая его творчества. Как отмечается, Линдсей, подобно гностикам, «рассматривал „реальный“ мир как иллюзию, от которой следует отказаться, чтобы воспринять подлинную истину» («viewed the "real" world as an illusion, which must be rejected in order to perceive genuine "truth"»). В «Путешествии на Арктур» эта гностическая интуиция выражается в противопоставлении Кристалмана (Crystalman) — демиурга, создавшего иллюзорный мир желаний и страданий, — и Шейпинга (Shaping) или Суртура — истинного, но сурового и разрушительного принципа реальности, доступного лишь через страдание и смерть. Как указывается в аннотации к изданию романа, «Кристалман воплощает ложный порядок, божественного обманщика, улавливающего разумные существа в паутины иллюзий и неудовлетворенных желаний. Шейпинг, напротив, представляет скрытую реальность за пределами видимости, суровую и уничтожающую, доступную только через борьбу, страдание и смерть» («Crystalman embodies a false order, a godlike deceiver ensnaring sentient beings in webs of illusion and unfulfilled desire. Shaping, by contrast, represents the hidden reality beyond appearances, austere and annihilating, accessible only through struggle, suffering, and death»).
Эта гностическая структура имеет прямое отношение к спекулятивному реализму, поскольку именно гностическая традиция, с ее дуализмом истинной и ложной реальности, является одним из исторических прецедентов преодоления корреляционизма. Если корреляционизм утверждает, что мы не можем иметь доступ к реальности как таковой, то гностицизм утверждает, что такой доступ возможен, но требует разрушения иллюзорных структур обыденного восприятия. В этом смысле Линдсей, подобно Лавкрафту, предлагает художественную лабораторию, в которой можно мыслить нечеловеческое, не впадая в антропоморфизм.
В критической литературе, связанной со спекулятивным реализмом, Линдсей, Ходжсон и Лавкрафт часто рассматриваются вместе, но с различными акцентами. Если Лавкрафт акцентирует безразличие космоса и непостижимость объектов, а Ходжсон — столкновение с абсолютно иными временными и пространственными порядками, то Линдсей, по мнению Келли, делает акцент на онтологической трансформации самого субъекта. В «Путешествии на Арктур» Маскалл постоянно претерпевает физические изменения: у него вырастают новые органы чувств — бреве (breve) на лбу, позволяющее телепатию, пойны (poigns) на шее, усиливающие эмпатию, и магн (magn) — щупальце из сердца, увеличивающее способность к любви. Эти трансформации символизируют тот факт, что восприятие реальности не является фиксированной структурой субъекта, но может изменяться в зависимости от онтологического контекста. Как отмечается в одном из обзоров, «часто Маскалл претерпевает физические трансформации в соответствии с новыми сферами восприятия: у него развиваются новые органы, чувства и способы переживания реальности, что подчеркивает идею романа о том, что сознание формируется самой структурой восприятия» («Frequently, Maskull undergoes physical transformations in accordance with these new realms of perception: he develops new organs, senses, and ways of experiencing reality, underscoring the novel’s idea that consciousness is shaped by the structure of perception itself»).
Этот тезис о пластичности восприятия и о том, что структура субъекта не является универсальной и неизменной, непосредственно противостоит корреляционистскому допущению, согласно которому формы чувственности (время и пространство у Канта) являются априорными и общезначимыми для всех субъектов. Линдсей, подобно спекулятивным реалистам, утверждает, что восприятие может быть иным, и что реальность, доступная через иные органы чувств, может радикально отличаться от той, которая дана человеческому сознанию.
Таким образом, работы Дэвида Линдсея рассматривались в рамках концептуального поля, близкого спекулятивному реализму, преимущественно в литературно-критическом дискурсе конца 2000-х — начала 2010-х годов. Ключевыми фигурами этой рецепции являются Стюарт Келли, автор статьи 2010 года, прямо ставящий Линдсея в один ряд с Ходжсоном и Лавкрафтом. Как пишет Келли, «Линдсей предоставляет наиболее интенсивный современный вариант прозрения» («Lindsay provides the most intense modern variant of the insight»).
Глава 5. Другие авторы странной литературы в оптике спекулятивного реализма
В интеллектуальном поле, сформированном спекулятивным реализмом и объектно-ориентированной онтологией, фигуры Говарда Филлипса Лавкрафта, Уильяма Хоупа Ходжсона и Дэвида Линдсея составляют лишь наиболее заметную часть более обширного литературного канона. Исследования последнего десятилетия демонстрируют, что в орбиту спекулятивно-реалистической проблематики были включены и другие авторы странной литературы (weird fiction) — как современники Лавкрафта, так и его предшественники, чьи произведения позволяют мыслить нечеловеческую реальность, онтологическую нестабильность и пределы антропоцентрической перспективы. Эти авторы рассматриваются не просто как источники литературных образов, но как со-мыслители, чьи художественные интуиции предвосхитили или прояснили ключевые концептуальные ходы спекулятивного реализма.
Алджернон Блэквуд (Algernon Blackwood, 1869–1951) занимает особое место в ряду авторов, чье творчество оказалось созвучно спекулятивно-реалистической мысли. Как отмечает Кейтеральнада Мелхем в статье «Реальность навыворот: пространственные эксперименты в „Ивах“ Алджернона Блэквуда и экологическое сознание» («Reality Awry: Spatial Experiments in Algernon Blackwood’s „The Willows“ and Environmental Awareness»), опубликованной в Journal of Narrative Theory в 2024 году, Блэквуд является центральной фигурой того, что Чайна Мьевиль называет «locus classicus of the 'haute weird'» — классическим образцом высокой странной литературы. Мелхем цитирует Марка Фишера, который в своей основополагающей книге «Странное и жуткое» («The Weird and the Eerie») подчеркивает, что странная литература не опирается на «уже существующие фигуры или предания», но «существенным образом зависит от производства нового» («depends crucially on the production of the new»). Эта характеристика непосредственно перекликается с центральной для спекулятивного реализма интуицией о необходимости мыслить реальность, не сводимую к уже данным структурам опыта.
Блэквуд, как отмечает Мелхем, был членом Герметического ордена Золотой Зари, что привнесло в его творчество влияние духовных парадигм. В своих произведениях он спекулирует о трансформационном потенциале невыразимости природы: «Читатель сталкивается в тексте за текстом с космическим видением странных элементарных сил, которые воздействуют на человека» («The reader is confronted in text after text with a cosmic vision of strange elemental forces that impinge on the human»). Эта интуиция о радикальной инаковости природы, не сводимой ни к романтическому убежищу, ни к сбалансированному миру научного дискурса, делает Блэквуда предшественником тех форм экологической мысли, которые развиваются в русле спекулятивного реализма и нового материализма.
Особое значение для спекулятивно-реалистической рецепции имеет рассказ Блэквуда «Ивы» («The Willows», 1907), который Мелхем анализирует как пространственный эксперимент, ставящий под вопрос репрезентационные способности языка и восприятия. Рассказ, действие которого происходит на неустойчивых островах Дуная, создает среду, где «предшествующие концепции внешнего мира могут быть растворены и сформированы заново» («prior conceptions of the external world can be dissolved and formed anew»). Этот процесс деформации и переформирования реальности соответствует ключевому тезису спекулятивного реализма о том, что доступ к реальности требует преодоления корреляционистских структур, навязывающих субъекту определенные формы восприятия.
Бартоломью в диссертации «Теория в тенях: спекулятивный реализм и готика, 1890–1920» («Theory in the Shadows: Speculative Realism and the Gothic, 1890–1920», University of Exeter, 2021) также включает Блэквуда в число ключевых авторов, чьи произведения могут быть переосмыслены с позиций объектно-ориентированной онтологии и спекулятивного реализма. В своем исследовании Бартоломью рассматривает сборник Блэквуда «Сад Пана: Книга рассказов о природе» («Pan’s Garden: A Volume of Nature Stories», 1912) как текст, разворачивающий то, что философша называет «темной экологией» (dark ecology) — концепцию, в которой природа предстает не как гармоничное целое, но как поле онтологической борьбы, не поддающейся антропоцентрическому освоению.
Артур Мейчен (Arthur Machen, 1863–1947) — еще один автор, чье творчество привлекло внимание исследователей, работающих на пересечении литературоведения и спекулятивной философии. Как отмечает Уильям Ф. Гекле в книге «Артур Мейчен: ткач фантазии» («Arthur Machen: Weaver of Fantasy», 2022), Мейчен сыграл «ключевую роль в развитии сверхъестественной фантастики» («seminal role in the development of supernatural fiction»). Гекле подчеркивает, что литературный стиль Мейчена характеризуется «богатым символизмом и выразительной прозой», которые подчеркивают его увлечение «жутким и мистическим» («fascination with the uncanny and the mystical»).
Кларк Эштон Смит (Clark Ashton Smith, 1893–1961) и Роберт Ирвин Говард (Robert E. Howard, 1906–1936), наряду с Лавкрафтом, образуют то, что Джейсон Рэй Карни в книге «Странные истории современности: эфемерность обыденного в рассказах Роберта И. Говарда, Кларка Эштона Смита и Г.Ф. Лавкрафта» («Weird Tales of Modernity: The Ephemerality of the Ordinary in the Stories of Robert E. Howard, Clark Ashton Smith and H.P. Lovecraft», McFarland, 2019) называет «the Weird Tales Three» — тремя писателями, чьи произведения публиковались в пульп-журнале Weird Tales и которые, вопреки стереотипам о массовой литературе, были серьезными художниками, использовавшими свою прозу для спекуляций о философских вопросах, функции искусства и скоротечности жизни.
Карни подчеркивает, что эти три автора не публиковались в амбициозных литературных журналах, подобных The Dial или The Little Review, но работали в коммерческих пульп-изданиях. Однако это обстоятельство не умаляет философского значения их творчества. Как пишет Карни, «the Weird Tales Three were serious literary artists who used their fiction to speculate about philosophical questions, the function of art and the brevity of life» — они были серьезными литературными художниками, использовавшими свою прозу для спекуляций о философских вопросах, функции искусства и скоротечности жизни.
В случае Кларка Эштона Смита особый интерес для спекулятивно-реалистической рецепции представляет его обращение к художественной форме как таковой. Карни посвящает отдельную главу «Кларк Эштон Смит и художественная форма» («Clark Ashton Smith and artistic form»), где анализирует, как Смит использовал эстетическую структуру своих произведений для исследования отношений между реальным и нереальным. Эта проблематика непосредственно перекликается с хармановским тезисом о том, что объекты никогда не даны в опыте в своей полноте, но всегда предстают в модусе своих чувственных качеств.
Роберт И. Говард рассматривается Карни как автор, чье творчество отражает «культурное отчуждение» (cultural alienation) — состояние, при котором субъект не может найти опору ни в традиционных структурах смысла, ни в современных ему формах рациональности. Это отчуждение, с точки зрения спекулятивного реализма, может быть понято как симптом корреляционистского кризиса: когда философия отказывается от доступа к реальности как таковой, субъект оказывается заперт в кругу собственных репрезентаций, не имея возможности обосновать свои претензии на знание.
Роберт Уильям Чемберс (Robert William Chambers, 1865–1933) наиболее известен как автор сборника «Король в желтом» («The King in Yellow», 1895), оказавшего глубокое влияние на Лавкрафта и последующую традицию странной литературы. Как отмечается в издании его рассказа «Творец лун» («The Maker of Moons», 1896), Чемберс «прочно закрепил свое наследие в литературном мире благодаря своим вторжениям в сверхъестественное» («it is his ventures into the supernatural that firmly anchored his legacy in the literary world»).
В контексте спекулятивного реализма интерес к Чемберсу объясняется прежде всего тем, что его произведения разворачивают проблематику границ реальности и репрезентации. «Король в желтом» представляет собой сборник рассказов, связанных общей темой запретной пьесы, чтение которой приводит к безумию и утрате способности различать реальность и вымысел. Эта тема созвучна хармановскому тезису о том, что объекты всегда существуют в модусе своего представления, и это представление может радикально отличаться от самого объекта. Более того, пьеса «Король в желтом» функционирует как объект, который не может быть полностью схвачен читателем — он всегда ускользает, оставляя лишь следы своего воздействия.
Хотя Чемберс не столь часто становится предметом прямого философского анализа, как Лавкрафт или Блэквуд, его влияние на формирование того метафизического воображения, которое питает спекулятивный реализм, трудно переоценить. Как отмечает Ньюэлл, именно в творчестве Чемберса, наряду с По и Мейченом, формируется тот тип воображения, который стремится к столкновению с немыслимым и не поддающимся репрезентации.
Бартоломью в своей диссертации существенно расширяет канон авторов, чьи произведения могут быть переосмыслены в рамках спекулятивно-реалистической парадигмы. В центре исследования интеллектуалки-новаторши — четыре автора, чьи произведения ранее не привлекали внимания философов, работающих в этой традиции: М.Р. Джеймс (M.R. James), Алджернон Блэквуд, Вернон Ли (Vernon Lee) и еще и Флоренс Марриат (Florence Marryat).
Монти Родс Джеймс (M.R. James, 1862–1936), известный своими рассказами о привидениях, в которых сверхъестественное вторгается в повседневность ученого-антиквара, рассматривается Бартоломью как автор, чьи произведения разворачивают то, что изыскательница называет «странной хонтологией» (weird hauntology) — концепцию, в которой прошлое не просто возвращается, но существует в модусе онтологической нестабильности, подрывающей линейное время и стабильность субъекта.
Вернон Ли (Vernon Lee, псевдоним Вайолет Пейджет, 1856–1935) — писательница. Бартоломью предлагает читать Вернон Ли. Флоренс Марриат (Florence Marryat, 1833–1899), авторша романа «Кровь вампира» («The Blood of the Vampire», 1897), рассматривается Бартоломью.
Включение этих авторов в интеллектуальное поле спекулятивного реализма происходит не случайно, но опирается на определенные методологические принципы. Спекулятивный реализм и объектно-ориентированная онтология не просто предоставляют новые инструменты для переосмысления готической и странной литературы, но и сами, в свою очередь, «используют готическую тематику» («make use of a Gothic thematics»). Иными словами, речь идет не о простом приложении философских концепций к литературным текстам, но о выявлении глубинного родства между философским и литературным воображением.
Это утверждение имеет принципиальное значение: оно переворачивает традиционное отношение между реализмом как литературным направлением и фантастикой как его маргинальным другим. Если литературный реализм претендует на репрезентацию реальности, то странная литература, с точки зрения спекулятивного реализма, оказывается ближе к реальному именно потому, что она отказывается от иллюзии прозрачной репрезентации и исследует те модусы бытия, которые не поддаются схватыванию в рамках корреляционистской парадигмы.
Таким образом, круг авторов и авторш странной литературы, рассматриваемых в рамках спекулятивно-реалистической парадигмы, существенно шире, чем три фигуры, наиболее часто упоминаемые в программных текстах. Алджернон Блэквуд, Артур Мейчен, Кларк Эштон Смит, Роберт И. Говард, Роберт У. Чемберс, М.Р. Джеймс и т.п. — все они становятся объектами философского и литературоведческого анализа в работах, опубликованных в период с 2019 по 2024 год. Эти исследования, выполненные в рамках докторских диссертаций и академических журналов, закладывают основу для еще одной новой дисциплины — спекулятивно-реалистической критики.
Как формулирует Ньюэлл, странная литература помогает нам «размышлять о природе этого тревожного, нечеловеческого мира, увидеть существование за пределами мира просто как он является нам» («to think about the nature of this queasy, nonhuman world, to glimpse an existence beyond the world merely as it appears to us»). В этом смысле включение этих авторов в орбиту спекулятивного реализма является не просто расширением литературного канона, но свидетельством более глубокого сдвига в понимании отношений между философией и литературой: литература предстает не как иллюстрация философских тезисов, но как форма мысли, способная продуцировать метафизические интуиции, недоступные для академической философии, остающейся в плену корреляционистских ограничений.
