(Прим.: и по сей день едва ли возможно сказать, было ли это бессмысленное истребление немецких студентов-добровольцев случайной огрехой, каковую можно допустить в начале войны (хотя вообще-то уже два месяца как шла и все ошибки уже были пройдены), или чудовищным умыслом, можно лишь твердо констатировать факты: эта гекатомба была подана как величайшая трагедия Германии и тотчас в качестве мести за это истребление были применены отравляющие газы, ставшие специфической особенностью Первой Мировой войны, кошмар которой перерос в падение Империй, установление диктатур и, в конечном итоге, к краху Европейской культуры...)
Глава 1. Осенний саван для невинных
Октябрь тысяча девятьсот четырнадцатого года опускался на Фландрию не золотым листопадом, а серым, пропитанным влагой саваном. Небо над Бельгией, казалось, навсегда утратило способность пропускать солнечный свет, превратившись в низкий свинцовый купол, давящий на плечи и пригибающий к земле. «Бег к морю» — эта отчаянная гонка двух великих армий, пытавшихся обойти друг друга с фланга, — завершился. Бежать было больше некуда. Слева плескалось холодное Северное море, справа линия фронта упиралась в швейцарские Альпы. Война, которая в августе представлялась многим как стремительный кавалерийский рейд за славой, как короткое и яростное приключение, к осени завязла в жирной, клейкой грязи полей между Ипром и рекой Изер. Здесь, среди бесконечных свекольных полей, перерезанных канавами и живыми изгородями, история готовилась перевернуть страницу, закрыв эпоху романтического милитаризма и открыв главу индустриальной бойни.
Для германской империи этот момент был окрашен в тона трагического, почти вагнеровского пафоса. Четвертая армия, которой командовал герцог Альбрехт Вюртембергский, получила свежую кровь — новые резервные корпуса. Но это была не обычная пехота, закаленная в муштре казарм. Это был цвет нации, золотая молодежь Германии. Студенты университетов Гейдельберга, Бонна, Геттингена, гимназисты старших классов, молодые учителя и клерки, охваченные патриотическим угаром августа четырнадцатого. Они шли на войну добровольцами, подделывая даты рождения в документах, боясь опоздать к разделу славы. В их ранцах вместо запасных портянок и сала лежали томики Гельдерлина и Ницше. Их головы были полны идеализма, туманных мечтаний о героическом самопожертвовании ради Фатерлянда и наивной веры в то, что дух сильнее материи. Они были плохо обучены — всего шесть-восемь недель скорой подготовки, где их учили красиво маршировать и петь, но почти не учили тому, как выживать под огнем.
Эти молодые люди, которых история запомнит как участников «Kindermord» — «Избиения младенцев», — двигались к линии фронта в состоянии экзальтированного транса. Они пели «Deutschland, Deutschland über alles» и старинные народные песни, и их голоса, звонкие и чистые, диссонировали с мрачным пейзажем Фландрии. Они шли плотными колоннами, плечом к плечу, как на параде, не понимая, что современная война не прощает скученности (хотя ещё за полвека до этой бойни Мольтке-старший главным пороком современной войны называл «мерзость сосредоточения»). Для них война все еще оставалась рыцарским турниром, где доблесть измеряется храбростью, а не скорострельностью пулемета. Они не знали, что такое шрапнель, превращающая человеческое тело в фарш за долю секунды. Они не знали запаха гниющих трупов, который вскоре станет их постоянным спутником. Они шли умирать, но думали, что идут в бессмертие. В их глазах горел огонь фанатизма, который делал их одновременно прекрасными и обреченными. Это было поколение, которое добровольно шло на заклание, веря, что их жертва очистит мир и возвысит Германию. Трудно избавиться от горечи понимания того, что косвенная вина за это лежит на переоткрытии Гельдерлина в 1910-м году Норбертом фон Хеллингратом, который честно оправился на войну добровольцем (и погибнет в 1916-м в Верденской мясорубке). Как дионисиец, Гельдерлин (1770-1843) почитал за высшую добродетель гибель за свою Отчизну, вот только мог ли он представить себе, что война превратится в индустриальное перемалывание миллионов? Как бы то ни было, фон Хеллинграт честно пытался проникнуться гельдерлиновским пафосом, пока не погиб и он от снаряда, даже не увидев врага...
По другую сторону незримой, но уже наливающейся кровью линии, их ждали совсем другие люди. Британский экспедиционный корпус (BEF) — «Презренные старики», как, по легенде, назвал их кайзер Вильгельм. Это были профессионалы до мозга костей. Люди, для которых война была не священным долгом и не философским актом, а тяжелой, грязной, но хорошо знакомой работой. Ветераны колониальных войн, они прошли Индию, Африку, Бурские войны. Они знали цену каждому патрону и каждой лопате земли. Они были измотаны долгим отступлением от Монса, боями на Марне и Эне. Их мундиры цвета хаки побурели от грязи, лица осунулись и заросли щетиной, но глаза оставались холодными и внимательными. В этих глазах не было ни капли романтики, только циничный расчет и усталая решимость дорого продать свою жизнь.
Британцы не пели песен. Они копали. Вгрызались в мокрую бельгийскую глину, создавая пока еще неглубокие, примитивные окопы — скорее даже стрелковые ячейки, соединенные ходами сообщения. Они знали, что лопата спасает жизнь вернее, чем молитва. Они чистили свои винтовки Ли-Энфилд, доводя затворы до совершенства. Эти винтовки в руках профессионалов превращались в оружие массового поражения. «Бешеная минута» — пятнадцать прицельных выстрелов в минуту — была не мифом, а нормативом, который сдавал каждый пехотинец Его Величества. Немцы, впервые столкнувшиеся с этим огнем, часто думали, что против них действуют пулеметы. Но это была просто выучка, доведенная до автоматизма, механика, отточенная годами службы. Британцы ждали врага без ненависти, но и без жалости. Для них надвигающиеся колонны немецких студентов были просто мишенями, силуэтами в тумане, которые нужно свалить, пока они не свалили тебя.
Местность вокруг Лангемарка представляла собой идеальную декорацию для трагедии. Плоская, как стол, равнина, исчерченная сеткой дренажных канав и обсаженных ивами дорог. Деревни с островерхими крышами, еще не превращенные в руины, казались игрушечными и беззащитными под нависшим небом. Но главное здесь была грязь. Фландрская грязь — особая субстанция, липкая, засасывающая, вездесущая. Она налипала на сапоги пудовыми гирями, забивала механизмы оружия, проникала под одежду, смешиваясь с потом. Дождь шел постоянно — мелкий, моросящий, выматывающий душу. Он размывал очертания предметов, превращал мир в серую акварель. Туманы, поднимавшиеся от земли по утрам, были густыми, как молоко, и в них мерещились призраки. Звуки в этом влажном воздухе звучали приглушенно и зловеще. Отдаленный гул артиллерии походил на ворчание огромного зверя, просыпающегося в недрах земли.
Быт солдат в эти дни накануне битвы уже начал приобретать черты того кошмарного сюрреализма, который станет нормой на следующие четыре года. Сна ни у кого не было. Спали урывками, прижавшись друг к другу в мокрых ямах, укрывшись одной шинелью на двоих. Еда была холодной — разводить костры запрещалось, да и дрова найти было сложно. Консервы из говядины, жесткие галеты, отдающие плесенью, мутная вода из фляг. Но страшнее физического дискомфорта было моральное напряжение. Ожидание. Все понимали, что здесь, у Ипра, решается судьба кампании. Если немцы прорвутся к портам Ла-Манша — Кале и Булони, — война для Британии может закончиться катастрофой. Если союзники устоят — бойня затянется на неопределенный срок. Воздух был наэлектризован предчувствием чего-то грандиозного и ужасного.
Немецкое командование спешило. Кронпринц Рупрехт Баварский, командующий 6-й армией, и герцог Альбрехт понимали, что время играет против них. Нужно было прорвать тонкую линию обороны британцев, пока те не успели зарыться в землю основательно, пока не подошли французские подкрепления. План был прост и брутален: лобовой удар массой пехоты. Расчет строился на численном превосходстве и высоком боевом духе добровольцев. Германские генералы, воспитанные на доктринах Мольтке и Шлиффена, верили в «elan» — наступательный порыв. Они считали, что воля к победе способна преодолеть огонь. Они смотрели на карты, расчерченные стрелками, и не видели за этими стрелками людей. Для них студенческие батальоны были просто ресурсом, топливом, которое нужно бросить в топку войны, чтобы двигатель наступления снова заработал.
В штабах британского 1-го корпуса генерала Дугласа Хейга настроение было мрачным, но собранным. Хейг знал, что его сил катастрофически мало. Линия фронта была растянута до предела, резервов практически не было. «Тонкая красная линия» превратилась в «тонкую линию хаки», местами прерывистую, державшуюся на честном слове и упрямстве сержантов. Офицеры ходили по позициям, проверяя сектора обстрела, подбадривая солдат скупыми шутками. Они знали своих людей по именам, знали, кто из какой деревни, у кого сколько детей. Это создавало особую атмосферу в британских окопах — атмосферу мрачного семейного круга, где все готовы умереть друг за друга, потому что больше надеяться не на кого.
К вечеру 20 октября напряжение достигло пика. Разведка доносила о движении огромных масс немецкой пехоты. Слышался гул моторов грузовиков, ржание лошадей, лязг железа. Немцы подтягивали артиллерию. Горизонт на востоке начал светиться вспышками зарниц — это работали тяжелые гаубицы, пристреливаясь по перекресткам дорог и деревням. Лангемарк, Биксшуте, Пилкем — названия этих маленьких фламандских деревушек, никому не известных еще вчера, готовились стать символами скорби. Местные жители, те, кто не успел бежать, прятались в подвалах, прижимая к себе иконы и детей, слушая, как дрожит земля. Мир сжался до размеров подвала, до полоски света под дверью.
Экзистенциальный трагизм ситуации заключался в столкновении двух разных правд. Правды немецкого юноши, идущего умирать за великую культуру и великое будущее, с томиком стихов у сердца, и правды британского томми, защищающего не абстрактную империю, а конкретный кусок грязной канавы, потому что так приказал капрал. Это был конфликт идеализма и прагматизма, поэзии и прозы, мечты и реальности. И судьей в этом споре должен был стать пулемет «Виккерс» и винтовка «Маузер». Никакого компромисса быть не могло. Одна из сторон должна была быть уничтожена.
Когда ночь окончательно накрыла поля, стало неестественно тихо. Дождь на время прекратился, оставив после себя влажную, липкую мглу. В этой тишине слышно было, как солдаты ворочаются в своих ячейках, как щелкают затворы, как кто-то молится шепотом. Это была тишина перед бурей, секунда затишья перед тем, как молот ударит по наковальне. Немецкие студенты в своих исходных районах получали последние инструкции. Офицеры говорили им о долге, о славе, о том, что завтрашний день войдет в историю. Юноши слушали, и их сердца бились в унисон, наполняясь восторгом и страхом. Они писали последние письма домой, полные возвышенных слов, не зная, что эти письма станут их завещанием. «Мама, я иду в бой. Я счастлив отдать жизнь за Германию». Эти строки, написанные карандашом на плохой бумаге, скоро будут залиты кровью...
На британской стороне писем не писали. Там чистили штыки и проверяли гранаты. Старые солдаты учили молодых (если таковые были), как правильно бить прикладом, куда колоть штыком, чтобы он не застрял в ребрах. Это была наука выживания, передаваемая из уст в уста. Никакого пафоса, только жестокая физиология войны. «Целься в живот, сынок. В голову трудно попасть, а в живот — в самый раз». Такие уроки давались под звездным небом Фландрии, холодным и равнодушным к человеческой суете.
Так начиналась Битва при Лангемарке. Сцена была готова, актеры заняли свои места. Занавес еще не поднялся, но оркестр смерти уже начал свою увертюру — первые одиночные выстрелы снайперов, первые разрывы шрапнели. Впереди был ад, но никто еще не знал его настоящей глубины. Ни восторженные немецкие добровольцы, ни угрюмые британские профессионалы не могли представить, во что превратится это поле через несколько дней. Они стояли на пороге мясорубки, которая навсегда изменит их сознание и сознание всего человечества. Невинность умирала этой ночью вместе с последними остатками XIX века. Наступал век XX — век стали, газа и тотального уничтожения.
Глава 2. Свинцовая жатва юности
Двадцать первое октября. День, когда история сошла с ума. Утро началось не с пения птиц и не с лучей солнца, пробивающихся сквозь туман, а с протяжного, леденящего душу воя артиллерийских снарядов. Земля вздрогнула, словно живое существо, которому нанесли удар под дых. Немецкая артподготовка не была уничтожающей — снарядов не хватало, а корректировка огня в условиях густого тумана была делом гадания на кофейной гуще. Но этого хватило, чтобы разбудить первобытный ужас. Разрывы поднимали фонтаны грязи, смешанной с корнями свеклы, осколки с визгом секли ветки ив, шрапнель сыпалась с неба стальным градом. Британцы в своих неглубоких траншеях вжались в дно, сливаясь с землей, стараясь стать меньше, незаметнее. Молитвы, проклятия, стоны — все тонуло в грохоте. Но это была лишь прелюдия. Настоящий кошмар начался, когда канонада стихла, и из серой мглы появилась пехота.
Немцы шли в атаку так, как учили в учебниках прошлого века — густыми цепями, плечом к плечу, под развернутыми знаменами. Офицеры с обнаженными саблями шли впереди, подавая пример. А за ними — те самые студенты, цвет нации. Они шли и пели. Сквозь треск винтовок и стук пулеметов до британских позиций долетали слова гимна: «Deutschland, Deutschland über alles…». Это было зрелище, от которого стыла кровь даже у ветеранов колониальных войн. Безумие? Храбрость? Фанатизм? Названия не имели значения. Имела значение лишь цель — живая волна серого цвета, накатывающаяся на позиции. Они шли в полный рост, не пригибаясь, словно заговоренные. В их лицах, видимых в бинокли, читалась какая-то отрешенная экзальтация, почти религиозный экстаз. Они видели не пулеметы, а врата в Валгаллу...
Британцы ответили огнем. Холодным, расчетливым, убийственным огнем профессионалов. Винтовки Ли-Энфилд запели свою страшную песню. Затворы работали как швейные машинки: выстрел — перезарядка — выстрел. Пятнадцать выстрелов в минуту. Стена свинца ударила в стену плоти. Эффект был чудовищным. Немецкие цепи не просто падали — они скашивались, как трава под косой. Пули прошивали по два, по три человека сразу. Тела валились друг на друга, образуя кучи, через которые перешагивали следующие ряды, чтобы через секунду упасть сверху. Пение оборвалось, сменившись криками боли и ярости. Но они продолжали идти. Перешагивали через трупы товарищей, поскальзывались на крови, но шли вперед, повинуясь приказу и инерции безумия.
Пулеметы «Виккерс» работали без перерыва. Вода в кожухах охлаждения закипала, стволы раскалялись докрасна, но пулеметчики не отпускали гашеток. Ленты уходили в казенники с бешеной скоростью, выплевывая смерть. Перед британскими окопами росла гора тел. Серые мундиры, ранцы, каски «пикельхельм» с пиками — все это смешивалось в кровавое месиво. Раненые пытались ползти, но их добивали шальные пули или топтали свои же. Земля, еще утром бывшая полем фермера, превратилась в бойню. Кровь не успевала впитываться в глину, она стояла лужами, стекала в канавы, окрашивая воду в бурый цвет. Запах пороха смешался с запахом свежей крови и распоротых кишок — сладковатым, тошнотворным запахом, который невозможно забыть.
В какой-то момент дистанция сократилась до броска гранаты. Немцы, те, кто уцелел в этом аду, добежали до британских окопов. Началась рукопашная. Самое страшное, что может быть на войне. Здесь не было места тактике или стратегии. Здесь был только животный инстинкт: убей или умри. В ход пошло все: штыки, приклады, саперные лопатки, ножи, даже каски и кулаки. В узком пространстве траншеи, по колено в грязи, люди грызли друг друга зубами, выдавливали глаза, ломали кости. Это была схватка первобытных зверей, сбросивших налет цивилизации. Немецкий студент, вчера читавший Гельдерлина, с перекошенным от ярости лицом всаживал штык в живот британского сержанта, а через секунду получал удар прикладом в висок от другого британца.
Звуковой фон рукопашной отличался от грохота перестрелки. Здесь преобладали хрипы, тяжелое дыхание, глухие удары металла о кость, треск разрываемой ткани и вопли. Вопли не героические, а полные боли и ужаса. «Мама!», «Боже!», «Помогите!» — на немецком и английском эти слова звучали одинаково страшно. Грязь под ногами превратилась в кровавое месиво, скользкое, как лед. Люди падали в эту жижу, боролись в ней, захлебываясь нечистотами и кровью. Лица были залеплены глиной, так что невозможно было разобрать, кто свой, кто чужой. Убивали по силуэту каски, по цвету формы, если она еще была видна...
Британцы держались. Их профессионализм, их хладнокровие, их умение драться штыком сыграли решающую роль. Они отбивали волну за волной. Но какой ценой! Их ряды таяли. Окопы были завалены трупами — и немецкими, и своими. Живым приходилось стоять на мертвых, чтобы вести огонь. Это было предельное нарушение всех табу, всех норм морали. Мертвый товарищ становился бруствером, ступенькой, мешком с песком. Но никто не думал об этом. Сознание сузилось до точки: вот враг, вот винтовка, стреляй. Мысли о доме, о семье, о будущем исчезли. Было только бесконечное «сейчас», наполненное смертью.
К полудню атака захлебнулась. Немцы откатились назад, оставляя на поле боя тысячи тел. Поле перед британскими позициями было серым от мундиров. Там, среди трупов, шевелились раненые. Их стоны сливались в единый гул, который висел над полем, как туман. Санитары не могли выйти к ним — любой, кто поднимал голову над бруствером, получал пулю. Снайперы с обеих сторон продолжали свою охоту. Раненые были обречены на медленную смерть от кровопотери и холода. Они просили воды, звали матерей, молились. Этот хор умирающих сводил с ума тех, кто сидел в окопах. Солдаты затыкали уши, ругались, плакали, но помочь не могли. Война диктовала свои жестокие правила.
В немецком тылу, в госпиталях и на сборных пунктах, царил хаос. Такого количества раненых никто не ожидал. Повозки везли искалеченных юношей бесконечным потоком. Врачи, сбиваясь с ног, ампутировали конечности, зашивали раны, но часто были бессильны. Молодые организмы, еще вчера полные жизни, угасали на глазах. Те, кто выжил, но остался калекой, смотрели в потолок палаток пустыми глазами. Их идеализм был расстрелян там, на поле под Лангемарком. Они уходили на фронт мальчиками, верящими в сказки, а вернулись (если вернулись) стариками с переломанными душами. «Kindermord» — это слово начало шепотом передаваться из уст в уста. Убийство детей. Бессмысленное, жестокое жертвоприношение на алтарь амбиций генералов.
Для британцев этот день стал днем мрачного триумфа и глубокого шока. Они устояли. «Тонкая линия хаки» не порвалась. Но они были потрясены тем, что увидели. Безумная храбрость немцев, их готовность идти на пулеметы в полный рост вызвала у томми смесь уважения и ужаса. «Они шли как на параде, бедные ублюдки», — говорили солдаты, скручивая самокрутки дрожащими пальцами. В этом «бедные ублюдки» не было ненависти, была жалость профессионала к дилетанту, которого послали на убой. Британцы понимали: если враг готов так умирать, война будет долгой и страшной. Иллюзии о скорой победе рассеялись окончательно.
Вечер принес с собой дождь. Холодный, нудный дождь, который смывал кровь с травы, но не мог смыть память. В окопах стояла вода по щиколотку. Солдаты, мокрые, продрогшие, голодные, пытались привести себя в порядок. Чистили оружие — это было святое. Ели холодные консервы, сидя прямо на дне траншеи, стараясь не смотреть на трупы, которые еще не успели вынести. Запах смерти стал гуще. К нему примешивался запах мокрой шерсти, табака и хлорной извести, которой посыпали отхожие места. Этот «букет» окопной жизни навсегда въелся в кожу и в память.
Ночью никто не спал. Ждали новой атаки. Ракеты взлетали в небо, освещая поле мертвенным светом. В этом свете трупы казались живыми — тени плясали на них, создавая иллюзию движения. Дозорные стреляли по кустам, по теням, по собственному страху. Нервы были натянуты как струны. Любой шорох вызывал панику. Командиры ползком перемещались по траншеям, проверяя посты, раздавая патроны. Патронов было мало. Снарядов тоже. Британская армия истекала кровью и металлом. Но она стояла.
Весь ужас этой битвы был в ее полной механистичности. Люди превратились в расходный материал. Немецкие генералы бросали корпуса в бой, как уголь в топку паровоза, надеясь, что масса передавит технику. Британские генералы отвечали огнем, превращая эту массу в фарш. Личность исчезла. Не было больше Ганса, который читал Гельдерлина, или Джона, который играл в крикет. Был «человеческий материал». И этот материал уничтожался с промышленной эффективностью. Лангемарк стал первым звонком, возвестившим о наступлении эры тотальной войны, где смерть — это статистика, а жизнь — статистическая погрешность.
В эту ночь многие солдаты, лежа в грязи и глядя в черное небо, задавали себе вопрос: «Зачем?». Зачем мы убиваем этих парней, которые поют песни? Зачем они убивают нас? Ответа не было. Была только темнота, дождь и приказ «держать позицию». Бог, если он и был, отвернулся от Фландрии, закрыл глаза, чтобы не видеть того, что натворили его создания. А создания продолжали убивать друг друга, потому что машина войны набрала ход и не имела тормозов...
Глава 3. Поля агонии
Последующие дни, с двадцать второго по двадцать четвертое октября, слились в единую, нерасчленимую полосу серого кошмара, где время утратило свою линейность. Календарь перестал существовать; остались лишь бесконечные циклы света и тьмы, каждый из которых приносил новую порцию страдания. Ландшафт вокруг Лангемарка, еще недавно сохранявший черты пасторальной идиллии, окончательно трансформировался в агониальный кошмар. Артиллерия обеих сторон, словно обезумев, перекраивала рельеф местности с маниакальной настойчивостью. Снаряды выкорчевывали вековые ивы, превращая их в расщепленные культи, похожие на молящие руки мучеников. Фермерские дома, сложенные из красного кирпича, рассыпались в пыль, обнажая интимность разрушенного быта: кровать, повисшая на остатке перекрытия, детская кукла, втоптанная в грязь рядом с разорванным трупом коровы. Сама топография войны менялась: воронки накладывались на воронки, создавая лунный пейзаж, заполненный бурой, зловонной жижей.
Для немецких добровольческих корпусов эти дни стали периодом мучительного протрезвления. Патриотический хмель выветрился вместе с запахом пороха первых залпов, оставив после себя горькое похмелье реальности. Те, кто выжил в «мясорубке невинных», больше не пели гимнов. Они лежали в наспех вырытых «лисьих норах», прижимаясь к мокрой земле, и дрожали — не столько от холода, сколько от нервного истощения. Их шинели, пошитые из дешевого сукна «фельдграу», намокли и стали тяжелыми, как рыцарские доспехи, сковывая движения. Сапоги, не рассчитанные на фламандскую грязь, разбухли и натирали ноги до кровавых мозолей. Но самым страшным была трансформация сознания. Студенты-философы, мечтавшие о возвышенном, столкнулись с низменной физиологией войны. Они видели, как их товарищи, разорванные снарядами, превращаются в наборы анатомических фрагментов. Они слышали, как умирающие зовут матерей голосами маленьких детей, и в этих криках не было ничего героического — только животный страх перед небытием...
Германское командование, однако, отказывалось признавать тупиковость ситуации. Генералы в далеких штабах, склонившись над картами, видели не людей, а абстрактные тактические единицы. Инерция мышления, воспитанная на доктринах молниеносной войны, требовала продолжения атак. «Вперед, любой ценой!» — этот приказ, транслируемый по телефонным проводам, звучал как приговор. И измотанные, деморализованные батальоны снова и снова поднимались из грязи, чтобы идти на британские пулеметы. Но теперь это были не стройные шеренги, поющие песни. Это были группы людей, перебегающих от воронки к воронке, ползущих по-пластунски, использующих складки местности. Они учились выживать на ходу, оплачивая каждый урок своей кровью. Идеализм умер, родилась звериная хитрость и жестокость загнанного в угол существа.
На британской стороне ситуация была зеркальным отражением немецкого отчаяния, помноженного на катастрофическую нехватку ресурсов. «Презренные старики» держались на пределе человеческих возможностей. Их ряды таяли. Полки сокращались до батальонов, батальоны — до рот. Офицеры гибли первыми, и командование часто переходило к сержантам и капралам. Но эти унтер-офицеры, костяк британской армии, были людьми из стали. Они знали свое дело туго. Они организовывали оборону с хладнокровием бухгалтеров, распределяя каждый сектор обстрела, каждый патрон. А патронов становилось все меньше. Логистика, не рассчитанная на такую интенсивность боев, начала давать сбои. Подвоз боеприпасов по размытым дорогам под постоянным обстрелом превратился в подвиг. Артиллеристы экономили снаряды, отвечая на десять немецких залпов одним. «Беречь каждый выстрел!» — кричали командиры батарей, с бессильной яростью глядя на наступающие серые цепи.
Траншейный быт начал приобретать свои канонические, ужасающие черты. Окопы в болотистой почве Фландрии невозможно было вырыть глубокими — сразу выступала грунтовая вода. Солдаты стояли по колено, а иногда и по пояс в ледяной жиже, смешанной с фекалиями и продуктами разложения. Начались первые случаи «траншейной стопы» — кошмарного заболевания, когда от долгого пребывания в сырости и холоде ноги распухали, теряли чувствительность и начинали гнить заживо. Гангрена подкрадывалась незаметно. Люди снимали сапоги (если могли их снять) и видели почерневшие пальцы, кожу, слезающую чулком. Но эвакуация была невозможна. Санитарные службы были перегружены, и приоритет отдавался тем, у кого были пулевые или осколочные ранения. Люди с гниющими ногами продолжали стоять на позициях, опираясь на винтовки, потому что заменить их было некем.
Вода была повсюду... И она была врагом не менее опасным, чем противник. Она забивала затворы винтовок, делая знаменитую «бешеную минуту» невозможной. Оружие приходилось постоянно чистить, обматывать тряпками, прятать под одеждой. Но грязь проникала везде. Она скрипела на зубах, попадала в консервы, засыхала коркой на ресницах. Солдаты превратились в комья глины, едва отличимые от брустверов. Граница между человеком и землей стиралась. Живые начинали походить на мертвых еще до того, как их настигала пуля.
Особый ужас приносили ночные бои. В темноте, разрываемой лишь мертвенным светом осветительных ракет, война теряла последние остатки «правильности». Это была хаотичная резня в грязи. Немцы, пытаясь использовать покров ночи, подползали к самым брустверам. Британские дозорные, чьи глаза слезились от напряжения и недосыпа, часто замечали врага, когда тот был уже на расстоянии броска гранаты. Гранаты-«колотушки» с длинными деревянными ручками летели в британские окопы, разрываясь с глухим, тяжелым звуком. В ответ летели «Миллсы». А потом начиналась рукопашная — в тесноте, в темноте, на ощупь.
В эти моменты человек переставал быть человеком. Он становился сгустком рефлексов, направленных на убийство. Штык, приклад, саперная лопатка — все шло в ход. Саперная лопатка, с заточенными краями, оказалась страшным оружием в тесной траншее. Ею рубили лица, отсекали пальцы, проламывали черепа. Звуки ударов металла о кость, хлюпанье разрываемой плоти, звериное рычание и сдавленные хрипы наполняли ночной воздух. Не было видно лиц, только искаженные гримасы, освещаемые вспышками выстрелов в упор. Убивали молча или с матерной бранью, душили голыми руками, топили врага в жиже на дне окопа. Это была смерть глаза в глаза, когда ты чувствуешь последнее дыхание врага на своем лице...
После таких схваток окопы были завалены телами вперемешку. Вытаскивать их было некогда и некуда. Мертвые оставались лежать под ногами живых. Солдаты наступали на них, спали на них, использовали их тела как подставки для стрельбы. Табу на осквернение трупа исчезло. Мертвый немец или мертвый британец становились просто частью фортификации, мешком с костями, который может остановить пулю. Это равнодушие к смерти, эта девальвация человеческого тела стала, пожалуй, самым страшным симптомом морального разложения. Люди привыкали жить в склепе. Запах разложения стал фоном их существования, таким же привычным, как запах табака.
На нейтральной полосе, в этом царстве Аида между двумя линиями окопов, разыгрывалась своя, отдельная трагедия. Там лежали тысячи раненых, которых не смогли вынести. Днем они молчали, боясь снайперов, или лежали без сознания. Но ночью «ничья земля» начинала стонать. Этот многоголосый, заунывный стон, похожий на ветер в трубе, сводил с ума тех, кто сидел в окопах. Раненые просили воды, звали на помощь, умоляли добить их. Некоторые, обезумев от боли и жажды, пытались ползти, но запутывались в колючей проволоке и повисали на ней, как тряпичные куклы, становясь мишенями для пулеметчиков. Вид человека, медленно умирающего на проволоке, дергающегося в агонии, был пыткой для зрителей с обеих сторон. Но выйти к ним было невозможно. Гуманизм умер, осталась только тактическая целесообразность.
Медицинское обеспечение на передовой коллапсировало. Полковые медпункты, расположенные в подвалах разрушенных домов или просто в блиндажах, напоминали скотобойни. Врачи работали при свете свечей или керосиновых ламп, по локоть в крови. Анестезии не хватало, перевязочных материалов тоже. Ампутации проводились конвейерным методом. Отрезанные конечности складывали в корзины, и их вид уже никого не шокировал. Главным врагом врачей стала инфекция. Почва Фландрии, веками удобряемая навозом, кишела бактериями столбняка и газовой гангрены. Любая царапина, любое, даже легкое ранение, загрязненное землей, грозило мучительной смертью. Люди умирали от сепсиса за считанные дни, чернея и раздуваясь на глазах. Прививок от столбняка в начале войны практически не было, и судороги умирающих от этой болезни были зрелищем не для слабонервных...
Среди этого ада начали проявляться странные психологические феномены. Солдаты впадали в ступор, сидели часами, глядя в одну точку, не реагируя на обстрелы. Другие, наоборот, становились истерично активными, бравировали опасностью, ходили в полный рост по брустверу, ища смерти. Появились первые случаи «снарядного шока». Люди теряли речь, слух, контроль над телом. Их трясло, как в лихорадке, они плакали навзрыд без причины. Офицеры часто принимали это за трусость и грозили расстрелом, не понимая, что человеческая психика просто не рассчитана на такую нагрузку. Мозг отказывался воспринимать реальность, уходя в спасительное безумие.
К концу третьих суток непрерывных боев ощущение времени исчезло окончательно. Битва превратилась в вязкую, монотонную работу по уничтожению. Не было ни побед, ни поражений, только бесконечное перемалывание живой силы. Немецкие атаки становились слабее, но не прекращались. Британская оборона истончалась, но не рвалась. Это был пат, тупик, рождение позиционной войны. Идея маневра, обхода, стремительного удара утонула во фламандской грязи. Обе стороны начали зарываться в землю все глубже, понимая, что здесь придется зимовать. Лопата окончательно победила винтовку.
Но самым трагичным было осознание бессмысленности происходящего. Солдаты видели, что линия фронта не сдвигается ни на метр. За что они умирали? За грязную канаву? За развалины свинарника? За пять метров выжженной земли? Этот экзистенциальный вакуум заполнялся фатализмом. «Если на роду написано — убьет, если нет — выживу». Вера в Бога трансформировалась в веру в удачу, в приметы, в амулеты. Нательные крестики соседствовали с кроличьими лапками и счастливыми монетами. Религия окопов была суеверной, мрачной и приземленной. Бог был слишком высоко, а смерть — вот она, за бруствером, в свисте мины, в чавканье грязи...
Лангемарк перестал быть географической точкой. Он стал состоянием души, синонимом безысходности. Здесь, в этих болотах, умирала старая Европа с ее идеалами, вальсами и кодексами чести. На ее трупе рождался новый, жестокий мир, где человек — ничто, а калибр орудия — все. И участники битвы, сами того не осознавая, становились акушерами этого чудовищного рождения.
Глава 4. Жернова под свинцовым небом
К концу последней недели октября битва при Лангемарке, как и все сражение на Ипре, перешла в ту ужасающую стадию, когда тактический замысел окончательно растворяется в кровавом хаосе, а война начинает жить по собственным, иррациональным законам самовоспроизводства смерти. Линия фронта, которую генералы в далеких штабах все еще пытались чертить аккуратными синими и красными карандашами, на местности превратилась в рваную, пульсирующую рану. Она не была сплошной: это был пунктир из наспех вырытых ям, затопленных канав, воронок и развалин ферм, где горстки людей, обезумевших от бессонницы и грохота, держали оборону против таких же обезумевших теней, накатывающихся из тумана. Стратегия «прорыва» и «обхода» умерла в грязи Фландрии, уступив место тупому, методичному перемалыванию живой силы. Лангемарк стал не просто географической точкой, а гигантскими жерновами, в которые обе империи бросали свои лучшие батальоны, получая на выходе лишь фарш из костей и плоти.
Артиллерийский огонь изменил свой характер. Если в первые дни это была подготовка атаки, имеющая хоть какую-то логику, то теперь канонада превратилась в монотонный, нескончаемый фон бытия, в ритм, под который бились сердца солдат. Немецкие тяжелые гаубицы, прозванные британцами «Джек Джонсон» в честь знаменитого чернокожего боксера за их сокрушительную мощь и черный дым разрывов, методично перепахивали каждый квадратный метр обороны. Снаряды калибром 210 миллиметров приходили с неба с жутким звуком, напоминающим шум приближающегося поезда, и при ударе о землю создавали локальные землетрясения. Воронки от них были таковы, что в них могла спрятаться повозка с лошадьми. Но прятаться там было нельзя: грунтовые воды мгновенно заполняли яму, превращая ее в смертельную ловушку, бассейн с жидкой грязью, в котором тонули раненые и контуженные.
Психологическое воздействие этого огня было разрушительным. Люди, сидевшие в жалких укрытиях, чувствовали себя насекомыми, которых давит гигантский, безжалостный палец. Ожидание разрыва становилось пыткой, более страшной, чем сам взрыв. Солдаты считали секунды между свистом и ударом, молились богам, в которых уже не верили, и сжимались в эмбрионы на дне траншей. Когда снаряд падал рядом, ударная волна вышибала дух, лопала барабанные перепонки и превращала внутренности в желе. Даже если осколки не задевали тела, человек выходил из-под обстрела калекой. «Снарядный шок» косил ряды защитников не хуже пулеметов. Крепкие мужчины, прошедшие колониальные войны, ветераны, не кланявшиеся пулям, превращались в трясущихся развалин, пускающих слюну, не способных держать ложку, вздрагивающих от чирканья спички. Их глаза становились пустыми, остекленевшими — глазами людей, заглянувших в бездну и увидевших там лишь ужас бесконечного падения...
Для Британского экспедиционного корпуса эти дни стали временем великого исхода профессионалов. «Старая армия», та самая, маленькая, но идеально обученная, таяла, как воск свечи на ветру. Офицерский корпус нес чудовищные потери. Традиция британского офицера — вести людей в бой личным примером, не пригибаясь, с тростью в руке — в условиях пулеметного огня была смерти подобна, но от нее, как ни поразительно, не отказывались даже и теперь. Лейтенанты и капитаны, выпускники Итона и Хэрроу, лучшие из лучших, гибли в первых рядах, оставляя свои роты на попечение сержантов. Сержанты, «становые хребты» армии, люди с грубыми лицами и золотыми сердцами, брали командование на себя и умирали так же стойко. Полки, имевшие вековую историю, знамена, украшенные лентами за легендарные победы, переставали существовать как боевые единицы, сводились в сводные отряды, перемешанные, перепутанные, спаянные только общей бедой.
Немецкая сторона переживала свою драму — драму крушения иллюзий. Студенческие батальоны, уже прореженные первыми днями боев, поняли, что «романтическая прогулка в Париж» отменяется навсегда. Вместо парада под Триумфальной аркой их ждала гнилая солома в затопленных блиндажах и вши. Вши появились мгновенно, словно они зарождались из самой грязи. Они были вездесущи, они сводили с ума зудом, лишали сна. Борьба с ними стала главным занятием в редкие минуты затишья. Солдаты снимали рубахи и давили паразитов ногтями, сидя полуголыми на холоде. Этот примитивный обезьяний процесс унижал человеческое достоинство больше, чем страх смерти. Гельдерлин и Ницше были забыты (за исключением, может быть, только фон Хеллинграта, для которого чтение Гельдерлина было уже вопросом принципа, ведь это он, в некотором смысле, все заварил...), томики классиков пущены на самокрутки или растопку. Культурный слой слетел, обнажив животное начало. «Жрать, спать, выживать» — вот новая триада ценностей, заменившая «Бог, Кайзер, Отечество».
Ночи под Лангемарком стали ареной сюрреалистических кошмаров. Немцы, понимая, что днем атаковать через открытое пространство — значит идти на верную смерть, перешли к тактике ночных инфильтраций. Малые группы, вооруженные гранатами и ножами, ползли через «ничью землю», используя каждую складку местности, каждый труп как укрытие. «Ничья земля» к этому времени представляла собой кладбище непогребенных тел. Запах разложения стал настолько густым, что его можно было резать ножом. Сладковатый, приторный, душный аромат смерти пропитывал одежду, волосы, пищу. Казалось, что сам воздух состоит из мертвечины. Ползущие солдаты натыкались руками на холодные лица убитых, вляпывались в развороченные животы. Но это не останавливало их. Психика выстроила защитный барьер: это не люди, это просто объекты ландшафта, препятствия, мешки с костями...
Рукопашные схватки в темноте приобрели характер исступленного зверства. Когда немцы врывались в британский окоп, или когда британцы предпринимали контратаку, чтобы выбить врага, начиналась бойня, в которой не было правил. Штык, длинный и неуклюжий в тесноте, часто уступал место более коротким и страшным инструментам. Саперные лопатки, заточенные до остроты бритвы, стали любимым оружием штурмовых групп. Удар ребром лопатки по шее или лицу был смертельным и бесшумным. Использовались кастеты, дубинки с гвоздями, самодельные ножи. В темноте, разбиваемой лишь вспышками выстрелов и разрывов гранат, люди убивали друг друга на ощупь. Слышалось тяжелое дыхание, хруст костей, сдавленные проклятия и хлюпанье грязи под ногами борющихся тел.
Один из эпизодов той недели навсегда врезался в память выживших. Сводный отряд из остатков полка «Черной стражи» (Black Watch) и гвардейских гренадеров оказался отрезанным на небольшом участке возле разрушенной фермы. Немцы атаковали их с трех сторон. Боеприпасы у шотландцев кончились. Тогда они пошли в штыковую. Это была не атака, это был акт отчаяния и ярости. Высокие, плечистые горцы в своих килтах, измазанных грязью до неузнаваемости, с дикими гортанными криками бросились на серые мундиры. Это было столкновение двух миров, двух энергий. Немцы, ошеломленные этой первобытной яростью, дрогнули. Штык и приклад работали без устали. Горцы не брали пленных — им просто некуда было их девать, да и не было желания. Пленных в те ночи вообще брали редко. Гуманизм умер в грязи Лангемарка, его труп затоптали сапогами и больше о нем никто не вспоминал...
К утру поле боя представляло собой картину, достойную кисти Босха. Траншеи были забиты телами вперемешку — серые и хаки, сплетенные в последнем смертельном объятии. Часто находили пары мертвецов, которые убили друг друга одновременно: штык одного в груди другого, а руки второго сомкнуты на горле первого. Лица мертвых были искажены гримасами предельного напряжения и боли. Дождь, начавшийся на рассвете, смывал кровь, превращая дно окопов в красные ручьи. Живые, сидя среди мертвых, курили, глядя в пустоту, и ели консервы, не вытирая рук. Грань между жизнью и смертью стерлась. Живой отличался от мертвого только тем, что он еще дышал и мог убивать.
Снабжение британских войск висело на волоске. Тыловые дороги превратились в болота, в которых тонули грузовики и лошади. Артиллерийские парки пустели. В батареях ввели жесткий лимит: три снаряда на орудие в день. Это было насмешкой перед лицом немецкой огневой мощи. Пехота чувствовала себя брошенной. «Где наши пушки? Почему они молчат?» — этот вопрос задавал каждый солдат, вжимаясь в грязь под немецким обстрелом. Ответ был страшен: снарядов нет. Британия, владычица морей и мастерская мира, оказалась не готова к такой войне. Ее промышленность не успевала печь стальные болванки с той скоростью, с какой их пожирал фронт. Пехоте приходилось платить за этот дефицит своей кровью, закрывая телами бреши, которые должна была закрывать артиллерия.
Немецкие резервы тоже истощались, но по другой причине. «Избиение младенцев» дало свои плоды. Качество пехоты падало. Вместо идейных добровольцев в бой вводили ландвер — резервистов второй очереди, пожилых мужчин, отцов семейств, которые не хотели умирать за амбиции кайзера. Они шли в атаку вяло, без огонька, при первой возможности залегали и окапывались. Боевой дух 4-й армии падал. Офицеры гнали людей вперед угрозами расстрела, револьверами. Дисциплина, некогда железная, начала давать трещины. В немецких окопах начались разговоры о том, что война проиграна, что прорваться к морю не удастся, что впереди только смерть и грязь. Миф о непобедимости германского оружия разбился о стойкость британской пехоты и фламандскую распутицу.
Трагизм ситуации усугублялся тем, что никто не мог отступить. Отступать было некуда. Позади британцев был Ипр — последний клочок свободной Бельгии, символ, который нельзя было сдать. Позади немцев была честь армии и приказ, не допускающий толкований. Две силы, сцепившиеся в клинче, не могли разойтись. Они были обречены убивать друг друга до полного исчерпания. Это была война на истощение в самом буквальном смысле: кто первый рухнет от потери крови. Не тактика, не маневр, а чистая выносливость и способность терпеть невыносимое стали главными добродетелями солдата.
Особенно страшно было видеть, как война пожирает будущее. Среди убитых британцев было много совсем юных лейтенантов, только что из колледжей, с тонкими, интеллигентными лицами. Среди убитых немцев лежали студенты, в карманах которых находили недописанные стихи и билеты в оперу. Интеллектуальный и генетический потенциал двух наций вытекал в сточные канавы Фландии. Те, кто мог бы стать великими учеными, поэтами, врачами, становились удобрением для свеклы. Эта мысль иногда посещала тех, кто еще сохранил способность мыслить, и от нее хотелось выть на серое, равнодушное небо...
К концу октября дожди усилились. Вода стала главным врагом. Окопы рушились, превращаясь в каналы. Солдаты спали стоя, прислонившись к мокрым стенам землянок. Огонь развести было невозможно. Горячей пищи не видели днями. Ром — знаменитый флотский ром, выдаваемый перед атакой или для сугрева — стал единственным лекарством и утешением. Он притуплял страх, согревал нутро, давал иллюзию тепла. Но его действие проходило быстро, оставляя после себя еще большую тоску. Алкоголизм стал профессиональным заболеванием окопников. Пьяный или полупьяный солдат шел в атаку легче, ему было все равно. Трезвому в этом аду сойти с ума было проще.
Горизонт войны сузился до бруствера своего окопа и полоски колючей проволоки перед ним. Весь остальной мир перестал существовать. Не было Лондона, не было Берлина, не было прошлого и будущего. Было только здесь и сейчас: грязь, холод, вонь и враг напротив. Ненависть к врагу, поначалу острая, постепенно перерождалась в мрачную, деловитую злобу. Враг был не человеком, а стихией, которую нужно устранить, чтобы выжить самому. Как наводнение или пожар. Ничего личного. И эта обыденность была, пожалуй, самым страшным итогом октябрьских боев.
Глава 5. Затонувший ковчег надежды
Конец октября принес с собой окончательный приговор стратегии маневренной войны: вода. Фландрия, эта низменная, пропитанная влагой страна, вступила в свои права, став третьей и самой могущественной стороной конфликта. Дожди, не прекращавшиеся сутками, превратили долину Изера в огромное, чавкающее болото. Дренажная система, столетиями создаваемая трудолюбивыми фламандскими крестьянами, была разрушена артиллерией. Каналы вышли из берегов, шлюзы были разбиты. Вода, мутная, холодная, смешанная с трупным ядом и химикатами от снарядов, начала свое медленное, неумолимое наступление на окопы. Она не разбирала, где свой, где чужой. Она просто заполняла все низины, превращая позиции в каналы Венеции, только вместо гондол здесь плавали раздувшиеся трупы лошадей и людей.
Для солдат, измотанных неделями непрерывных боев, это стало последней каплей в чаше страдания. Жить в воде по пояс было невозможно, но и уйти было нельзя. Окопы, служившие хоть какой-то защитой от пуль, теперь стали ловушками. Стенки траншей, не укрепленные должным образом (времени и материалов не хватало), начали оплывать, превращаясь в жидкое месиво. Брустверы расползались. Блиндажи затапливались за считанные минуты, погребая под собой спящих или раненых, не успевших выбраться. Люди тонули в собственных укрытиях. Крик «Вода!» стал таким же страшным, как крик «Газы!» (который прозвучит здесь же, но чуть позже). Солдаты пытались вычерпывать воду касками, котелками, просто руками, но это был сизифов труд. Уровень воды поднимался с каждым часом, отрезая пути отхода, изолируя подразделения друг от друга.
Особенно трагичным было положение раненых. Те, кто лежал на дне окопов или в блиндажах, не имея сил подняться, были обречены на захлебывание. Санитары, сами по пояс в ледяной жиже, пытались перетаскивать их на возвышенности, на брустверы, но там их ждали пули снайперов. Выбор был чудовищным: либо утонуть в грязи, либо получить пулю. Многие выбирали пулю, пытаясь выбраться наверх. Другие тихо угасали в воде, их тела остывали быстрее, чем покидала жизнь. Гипотермия косила ряды защитников эффективнее шрапнели. Человек, простоявший сутки в воде с температурой +4 градуса, переставал чувствовать ноги, потом начинался озноб, переходящий в ступор, и, наконец, остановка сердца. «Водяная смерть» стала обыденностью.
29 октября бельгийское командование, видя, что удержать линию фронта обычными средствами невозможно, приняло отчаянное решение: открыть шлюзы в Ньивпорте. Это был акт геостратегического уничтожения бельгийских земель ради спасения. Морская вода хлынула в долину реки Изер. Медленно, но верно уровень воды начал подниматься, затапливая поля, дороги, немецкие позиции. Для наступающих немцев это стало катастрофой. Их артиллерия увязла в грязи по ступицы колес, пехота оказалась отрезанной от тылов бурными потоками. Наступление захлебнулось в прямом смысле слова. Но вода затопила и позиции союзников. Это был потоп, смывающий войну. Но он не принес мира, он принес лишь новые формы мучений.
Окопный быт в условиях наводнения трансформировался в борьбу за выживание на островках суши. Солдаты сбивались на любые возвышенности — железнодорожные насыпи, остатки дамб, руины ферм. Скученность стала невероятной. На пятачке земли размером с комнату могли ютиться десятки людей. Спать приходилось стоя или сидя на корточках, прижавшись спинами друг к другу. Санитария исчезла как понятие. Испражнялись тут же, в воду, из которой потом, отфильтровав через тряпку, иногда приходилось пить. Вспышки дизентерии и тифа были неизбежны. Люди слабели от поноса и рвоты, превращаясь в живые скелеты, обтянутые грязной кожей.
Моральное состояние войск достигло дна. Это была апатия, переходящая в безразличие к собственной судьбе. Солдаты перестали чистить оружие, бриться, мыться. Они сидели, уставившись в одну точку, завернувшись в мокрые одеяла, и ждали конца. Какого конца — смерти, плена, победы — было уже все равно. Лишь бы все кончилось. Разговоры затихли. Шутки исчезли. Остались только хриплый кашель, стоны больных и матерная ругань, когда кто-то случайно толкал соседа в воду. Офицеры, понимая, что дисциплину палкой не удержишь, старались быть ближе к солдатам, делить с ними тяготы. Граница между званиями стерлась. Перед лицом ледяной воды и смерти все были равны. Генерал и рядовой дрожали одинаково.
В эти дни произошел случай, ставший легендой, но легендой страшной. В районе Биксшуте группа британских солдат, отрезанная водой на небольшом холме, оказалась в окружении плавающих трупов. Тела немцев и британцев, убитых в предыдущих боях, всплыли, когда поднялась вода. Они дрейфовали вокруг холма, толкаясь в берег, как бревна. Раздутые газами, с побелевшими лицами, они напоминали жуткую флотилию. Солдатам казалось, что мертвецы пытаются выбраться на сушу, присоединиться к живым. Ночью, когда поднимался ветер, трупы стукались друг о друга, издавая глухие звуки. Этот «стук мертвецов» сводил с ума. Некоторые солдаты начинали стрелять по трупам, пытаясь отогнать их, тратя драгоценные патроны. Другие просто закрывали глаза и затыкали уши, раскачиваясь из стороны в сторону, бормоча бессвязные слова.
Немецкое командование, видя бесперспективность наступления в болоте, начало перегруппировку сил. Но артиллерийский обстрел не прекращался. Теперь он велся не для поддержки атаки, а просто для изматывания противника, для того, чтобы не дать британцам укрепиться на новых рубежах. Снаряды падали в воду, поднимая гигантские столбы грязи и брызг. Взрывная волна в воде распространялась иначе, чем в воздухе, нанося тяжелые контузии внутренним органам даже на большом расстоянии. Человек, стоящий в воде, при близком разрыве получал разрыв селезенки или печени, не имея внешних повреждений. Он умирал от внутреннего кровотечения, не понимая, что происходит.
Попытки наладить снабжение по воде, на лодках и плотах, были героическими, но малоэффективными. Лодки становились легкой мишенью для пулеметов. Часто они переворачивались, и груз — патроны, консервы, медикаменты — уходил на дно. Солдаты голодали. Рацион сократился до минимума: банка солонины на четверых и пара галет. О горячем чае можно было только мечтать. Голод делал людей злыми и слабыми. Начались случаи воровства еды у товарищей. За кусок хлеба могли убить. Окопное братство трещало по швам...
31 октября немцы предприняли последнюю, отчаянную попытку прорвать фронт в районе Гелувельта. Это была атака обреченных. Баварские полки шли по пояс в воде, под шквальным огнем. Они падали в воду и больше не всплывали, утянутые на дно тяжестью снаряжения. Те, кто дошел до британских позиций, были встречены штыками. Рукопашная в воде — это особый вид кошмара. Движения замедленны, ноги вязнут в иле, ударить сильно невозможно. Люди топили друг друга, держали голову врага под водой, пока тот не переставал пускать пузыри. Вода вокруг окрашивалась в розовый цвет. Это была битва амфибий, мутантов, порожденных войной.
Британцы устояли и в этот раз. Гелувельт был удержан ценой неимоверных усилий Вустерширского полка. Контратака вустерширцев, проведенная по раскисшему полю, стала легендой. Они бежали, скользя и падая, но они выбили немцев из замка Гелувельт, закрыв брешь в обороне. Этот успех спас весь Ипрский выступ от коллапса. Но цена… Поле перед замком было усеяно телами. Они лежали в грязи, как сломанные куклы, и дождь, не прекращавшийся ни на минуту, смывал с их лиц гримасы боли, делая их похожими на спящих детей.
К началу ноября активная фаза битвы при Лангемарке завершилась. Фронт стабилизировался. Обе стороны выдохлись. Вода, холод и истощение сделали то, что не смогли сделать генералы — остановили бойню. Но это была не победа мира, а победа усталости. Солдаты закапывались в землю там, где стояли. Начиналась первая военная зима. Зима в окопах. Зима, которая принесет новые испытания: обморожения, пневмонию, испанский грипп. Но пока они просто радовались тому, что живы. Что сегодня их не убило снарядом и не утопило в грязи.
Итог октября был страшен. Надежда на быструю победу, все разговоры про «домой к Рождеству» утонули в болотах Фландрии. Вместе с ней утонула вера в разумность происходящего. Война показала свое истинное лицо — лицо бессмысленного, механического уничтожения, где человек не имеет значения. Героизм обесценился. Подвиг стал статистикой. «Полк N потерял 80% личного состава и удержал высоту 60». За этой сухой строкой сводки — тысячи прерванных жизней, тысячи матерей, которые никогда больше не увидят своих сыновей. Лангемарк стал могилой не только для людей, но и для эпохи. Эпохи, когда честь и доблесть что-то значили. Теперь значил только калибр, тоннаж и количество штыков.
Затонувший ковчег надежды лежал на дне Ипра, и никто не мог поднять его на поверхность. Выжившие солдаты смотрели на серую воду, покрытую нефтяными пятнами и мусором, и понимали, что они — экипаж корабля, который обречен вечно дрейфовать в океане смерти. И с этого корабля нет схода. Только в воду. Или в небо. Третьего не дано. И они, закурив последние, промокшие сигареты, готовились к долгому плаванию в никуда...
Глава 6. Тень, пережившая людей
Ноябрь принес в Фландрию не просто холод, а ледяное дыхание вечности, сковавшее поля смерти. Вода, затопившая окопы, начала покрываться тонкой коркой льда по утрам, превращая траншеи в стеклянные гробы. Битва при Лангемарке формально завершилась, уступив место тому, что историки назовут «позиционным тупиком», но для участников событий это была лишь смена декораций в театре абсурда. Активная фаза массовых атак, когда тысячи людей бежали навстречу пулеметам, сменилась фазой пассивного выживания и медленного умирания. Смерть перестала быть яростной и громкой, она стала тихой, коварной и повседневной, как зубная боль. Снайперы, болезни и артиллерийские налеты «по расписанию» теперь собирали свою жатву методично, без пафоса штыковых атак. Лангемарк, ставший синонимом бессмысленной жертвы, застыл в грязи, превратившись в памятник человеческому безумию.
Для немецкого общества весть о событиях под Лангемарком, прошедшая через фильтры военной цензуры, стала шоком, смешанным с гордостью. Пропаганда превратила трагедию «Kindermord» в героический миф. Газеты писали о юных героях, поющих «Deutschland über alles» перед лицом смерти, создавая образ мучеников, отдавших жизнь за возрождение нации. Этот миф был нужен, чтобы оправдать чудовищные потери, чтобы матери не прокляли кайзера, а гордились своими погибшими сыновьями. Но в окопах правда была иной. Выжившие студенты, постаревшие на десятилетия за пару недель, читали эти газеты с горькой усмешкой. Они знали, что никакого красивого пения под пулями не было — были хрипы, крики ужаса и мольбы о пощаде. Они знали, что их товарищи умерли не красиво, а грязно, валяясь в собственных испражнениях и кишках. Разрыв между официальной легендой и окопной реальностью стал той трещиной, которая позже расколет германское общество.
Британцы, в свою очередь, осознали, что их «Старая армия» погибла. Те профессионалы, которые высадились во Франции в августе, лежали теперь в братских могилах под Ипром. На их место приходили территориальные батальоны и добровольцы «Армии Китченера» — гражданские люди, наспех одетые в форму, не умеющие стрелять, но готовые учиться умирать. Кадровые офицеры, те немногие, кто выжил, смотрели на это пополнение с тоской. Они понимали, что качество армии упало необратимо. Искусство войны сменилось ремеслом убоя. Британская империя платила за свою неподготовленность к большой войне цветом нации.
Пейзаж поля битвы в ноябре представлял собой апокалиптическую картину... Земля была перепахана настолько, что невозможно было найти ни одного квадратного метра ровной поверхности. Деревья исчезли, остались лишь обгорелые пни, торчащие из грязи, как гнилые зубы. Развалины деревень Лангемарк, Биксшуте и других были стерты в пыль. Кирпичная крошка смешалась с глиной, создав красноватую грязь, напоминавшую мясной фарш. И везде — трупы. Тысячи непогребенных тел лежали на нейтральной полосе, вмерзая в лед, разлагаясь, становясь пищей для крыс. Крысы расплодились в невероятных количествах. Они были огромными, жирными и не боялись людей. Они бегали по спящим солдатам, объедали лица и пальцы раненых и больных, грызли провизию. Борьба с крысами стала такой же частью войны, как борьба с вшами, клопами и блохами. а было их не счесть. Солдаты изобретали для крыс ловушки, кололи их штыками, стреляли из револьверов, метали копья, устраивали охоту с терьерами (что у англичан тотчас приобрело некий вид спортивного состязания), но крыс становилось только больше. Крысы были истинными победителями этой битвы и праздновали свой триумф с эпическим размахом.
Санитарная катастрофа в фландрийских болотах стала неизбежной. Отсутствие возможности убирать трупы и фекалии привело к эпидемиям. Тиф, дизентерия, траншейная лихорадка косили людей. Солдаты слабели, их лица приобретали землистый цвет, глаза вваливались. В госпиталях не хватало мест. Раненых с гангреной клали рядом с тифозными. Запах карболки и гноя стоял над лазаретами плотным облаком. Врачи работали на износ, но часто их усилия были тщетны. Медицина 1914 года была бессильна перед масштабом бедствия. Антибиотиков не было. Любое ранение в живот было смертным приговором. Любое серьезное заражение крови заканчивалось смертью.
Моральное разложение коснулось и духовной сферы. Капелланы, полковые священники, пытались утешать солдат, говорить о Боге, о вечной жизни. Но их слова звучали пусто в декорациях ада. «Где твой Бог, падре? Почему он позволяет крысам жрать моего друга?» — такие вопросы задавали солдаты, и священникам нечего было ответить. Вера трещала по швам. Многие теряли ее навсегда, становясь атеистами или циниками. Другие, наоборот, ударялись в мистику, верили в приметы, в судьбу. Появились легенды о «Ангелах Монса», о призрачных лучниках, помогавших британцам. Несмотря на то, что это была литературная выдумка писателя Артура Мейчена («Ангелы Монса» (The Bowmen), 1914*), многие в это верили или очень хотели верить. Эти мифы были защитной реакцией психики, попыткой найти хоть какую-то высшую логику в безумии происходящего.
Специфика «позиционной войны» начала формировать особый тип человека — «homo transheis», человека траншейного. Этот новый вид адаптировался к жизни под землей. Он научился различать калибр снаряда по звуку полета. Он знал, как спать стоя, прислонившись к стене. Он умел варить чай на огарке свечи в консервной банке. Он перестал брезговать грязью и вшами. Его горизонт сузился до бруствера. Его эмоции притупились. Смерть товарища вызывала не горе, а лишь деловитую озабоченность: забрать патроны, документы и сапоги (если целые), и оттащить тело в сторону, чтобы не мешало ходить. Это было не бессердечие, это была экономия душевных сил.
Особое место в этом новом мире занимал снайпинг. Снайперы с обеих сторон превратились в элиту, в охотников за головами. Они сидели в замаскированных «гнездах», часами выжидая жертву. Любая неосторожность — голова над бруствером, блеск бинокля, дымок сигареты — наказывалась мгновенно. Снайперы вели свой счет, делали зарубки на прикладах. Это была холодная, расчетливая война одиночек. Их ненавидели и боялись, но уважали за профессионализм. Снайперская дуэль была своеобразным видом спорта, смертельной шахматной партией, где ставкой была жизнь.
В тылу, в нескольких километрах от фронта, жизнь шла своим чередом, что казалось солдатам верхом кощунства. Там работали магазины, крестьяне пахали поля (рискуя подорваться на снаряде), офицеры штабов пили вино в реквизированных шато. Этот контраст между «зоной смерти» и «зоной жизни» порождал ненависть окопников к тыловикам. «Крысы штабные», «дезертиры» — так называли тех, кто не сидел в грязи. Возвращение в тыл на отдых было странным опытом. Солдаты чувствовали себя чужими среди нормальной жизни. Тишина пугала их больше, чем грохот. Чистая постель казалась неудобной. Они не могли говорить с гражданскими, у них не было общего языка. Пропасть между фронтом и тылом росла, закладывая фундамент для будущих социальных потрясений «потерянного поколения».
Лангемарк оставил свой след и в искусстве, хотя и страшный. Солдаты рисовали в блокнотах, писали стихи. Но это были не пасторали. Это были зарисовки трупов, развалин, крыс. Поэзия стала жесткой, рубленной, лишенной рифм и красивостей. Уилфред Оуэн, Зигфрид Сассун и другие поэты-окопники начинали свой путь именно здесь, в грязи Фландрии. Их стихи были криком боли, попыткой докричаться до мира, который не хотел слышать правды. «Dulce et decorum est pro patria mori» («Сладостно и почетно умереть за отечество») — эта фраза римского поэта Горация стала для них самой горькой ложью на свете. Они видели, как умирают за отечество — захлебываясь кровью, в грязи, в муках. Ничего сладостного в этом не было.
К концу ноября природа окончательно заморозила конфликт. Выпал первый снег. Он накрыл поле битвы белым покрывалом, скрыв под собой грязь, воронки и трупы. Пейзаж стал обманчиво чистым и невинным. Но под снегом лежала смерть. Солдаты смотрели на это белое безмолвие с суеверным страхом. Снег казался саваном, которым Бог накрыл землю, устав от вида людских злодеяний. Рождество приближалось, но настроения праздника не было. Было ожидание чуда, но чуда не происходило. Война не кончалась. Она просто уснула, как медведь в берлоге, чтобы весной проснуться с новой силой.
Итог Лангемарка был подведен самой историей. Битва, которая задумывалась как решающая, не решила ничего. Линия фронта сдвинулась на пару километров то в одну, то в другую сторону. Стратегический тупик стал фактом. Миллионы снарядов, сотни тысяч жизней были потрачены впустую ради ничтожных клочков земли. Это осознание бессмысленности жертв стало главной травмой XX века. Человек перестал быть венцом творения, он стал расходным материалом в игре империй. Гуманизм эпохи Просвещения утонул в ипрской грязи. На смену ему пришел цинизм эпохи модерна. Кровь невинных студентов, пролитая зря, вопияла не к небу, а к бездне, и бездна ответила, породив чудовищ...
Физический ландшафт битвы со временем превратился в гигантский некрополь. После войны, когда крестьяне вернулись на свои поля, они столкнулись с «Железным урожаем». Земля каждый год выталкивала на поверхность сотни тонн металла и костей. Плуги натыкались на неразорвавшиеся снаряды, каски, черепа. Лангемарк не отпускал своих мертвецов. Создание военных кладбищ стало необходимостью, актом санитарии и памяти. Но разница между британскими и немецкими кладбищами во Фландрии разительна и символична. Британские — светлые, с белыми стелами, похожие на ухоженные английские сады, где смерть кажется сном. Немецкое кладбище в Лангемарке — это территория мрака.
«Studentenfriedhof» — Кладбище студентов. Это место, где архитектура скорби достигла своего апогея. Здесь нет белых крестов. Здесь лежат плоские плиты из черного гранита и базальта, прижатые к земле, словно под тяжестью вины и поражения. Под сенью мрачных дубов покоятся останки более сорока четырех тысяч солдат. Но самое страшное место — это «Kameradengrab», братская могила. В одной огромной яме лежат почти двадцать пять тысяч человек. Их имена выбиты на бронзовых панелях, окружающих этот ров. Двадцать пять тысяч юношей, чьи тела были настолько разорваны и перемешаны, что их невозможно было идентифицировать или разделить. Это братство смерти, абсолютное слияние, где личность стерта окончательно.
Вход на кладбище охраняют четыре бронзовые фигуры скорбящих солдат работы скульптора Эмиля Кригера. Они стоят, опираясь на винтовки, но не смотрят на врага. Они смотрят на могилы своих товарищей. В их позах нет героики, нет вызова. Есть только бесконечная, давящая печаль и осознание непоправимости. Эти фигуры — стражи пустоты. Они охраняют сон тех, кого предали генералы и политики, послав на убой. Тишина на немецком кладбище в Лангемарке отличается от тишины в любом другом месте. Она густая, вязкая. Здесь не поют птицы. Кажется, что сам воздух здесь тяжелее, чем за оградой. Это зона отчуждения, где история остановилась в октябре четырнадцатого года.
Судьба выживших была не менее трагичной, чем судьба павших. Те, кто вернулся домой без ног, без рук, с сожженными легкими или разрушенной психикой, стали живыми укорами обществу. Они бродили по улицам Берлина и Лондона, прося милостыню, пугая прохожих своими изуродованными лицами (знаменитые «Gueules cassées» — «разбитые лица»). Общество старалось не замечать их. Герои были нужны мертвыми, на плакатах и в памятниках. Живые калеки мешали забыть кошмар и наслаждаться миром «ревущих двадцатых». Студенты, которые мечтали стать поэтами и учеными, пали на дно, пытаясь заглушить фантомные боли и ночные кошмары. Интеллектуальный цвет Европы был выкошен. Это была лоботомия цивилизации, удаление лобных долей культуры.
Технический прогресс, получивший мощный импульс на полях Фландрии, показал свою дьявольскую изнанку. Битва при Лангемарке стала полигоном, на котором отрабатывались методы индустриального убийства. Именно здесь окончательно утвердилось господство пулемета и артиллерии над пехотой. Человеческая храбрость была девальвирована. Кавалерия, символ благородной войны, исчезла, спешилась, зарылась в грязь. На смену рыцарству пришла инженерия. Война стала делом химиков, баллистиков и логистов. Человек превратился в биоробота, функцию, расходный материал. Лангемарк научил человечество тому, что убивать можно массово, безлично и эффективно.
Экзистенциальный итог битвы можно выразить одним словом: Пустота. Лангемарк не решил ничего. Фронт практически не сдвинулся. Тысячи жизней были обменены на несколько километров выжженной земли. Эта диспропорция между ценой и результатом стала главной травмой эпохи модерна. Лангемарк остался черной дырой в ткани истории, точкой, куда провалились иллюзии человечества о собственной разумности. Это памятник не доблести, а гордыне и глупости. Но в этой трагедии есть и мрачное величие. Величие страдания. Способность человека выносить невыносимое, жить в аду и оставаться (иногда) человеком — это, пожалуй, единственный урок, который можно извлечь из этой бойни.
Сегодня, когда турист стоит у черных плит немецкого кладбища, он чувствует холод, идущий не от земли, а из глубины времени. Это холод Лангемарка, вечный ноябрь 1914 года, который никогда не закончился. Тени студентов все еще бродят среди черных деревьев, шепча свои недописанные стихи и неспетые песни. Они — вечные часовые на границе миров, напоминающие нам, живущим в тепле и комфорте, о том, как тонка грань между цивилизацией и варварством. И пока мы помним этот холод, у нас есть шанс не повторить их путь. Но шанс этот, как и жизнь пехотинца в атаке, призрачен и хрупок. Битва закончилась, но эхо ее выстрелов все еще звучит в подсознании Европы, и черный базальт Лангемарка продолжает молчаливо кричать о том, что никогда не должно было случиться, но случилось, и может случиться вновь.
_________
* Одно из первых литературных сочинений в жанре «окопная готика» (Trench Gothic). Несмотря на то, что это не официальный литературный жанр, он выделяется в литературоведческой и критической терминологии, связываясь именно с особой сюрреальной и апокалиптической атмосферой Первой Мировой войны, описанной все еще классическими приемами готического романа. Но если классическая готика — это замки, привидения, проклятия и безумие, то Первая Мировая создала условия, в которых замок превратился в лабиринт траншей и бункеров, привидения стали реальностью (неубранные трупы, висящие на проволоке, галлюцинации от недосыпа), туман и кладбища заменили желтые и зеленые газы и мрак «Ничейной земли». «Окопная готика» возникает, когда автор описывает войну не как стратегическую битву, а как сверхъестественный, иррациональный кошмар, где мертвые соседствуют с живыми, а пейзаж пытается тебя убить. Поэтому родился прямо во время Первой Мировой (1914–1918) и сразу после нее. До этой войны военная проза была в основном героической и романтической (гусары, знамена, честь). Но Первая Мировая с её индустриальным масштабом убийств, химическим оружием и бесконечным сидением в грязи уничтожила романтику. Солдаты столкнулись с видами и ощущениями, для описания которых обычного языка не хватало. Им пришлось заимствовать язык у авторов ужасов.
Стоит выделить несколько ключевых фигур и произведений, которые сформировали этот стиль, помимо упомянутого Артура Мейчена. Это поэт Уилфред Оуэн, погибший за неделю до конца войны. Его стихи — чистейшая окопная готика. Например, стихотворение «Странная встреча» (Strange Meeting), где солдат спускается в туннель (как в ад) и встречает там врага, которого убил вчера. Они ведут философскую беседу. Это не реализм, это мистическое видение. Анри Барбюс и его роман «Огонь» (Le Feu, 1916), написанный прямо на фронте; описания настолько жуткие, что они переходят грань реальности. Художники Отто Дикс и Пол Нэш. Если говорить о визуальном ряде, то немец Отто Дикс — король окопной готики. Его гравюры (серия «Война») изображают солдат как полусгнивших монстров, а противогазы делают их похожими на черепа. Пол Нэш рисовал пейзажи (например, «Мы строим новый мир»), где природа мертва, а деревья выглядят как кости. Основные черты «Окопной готики»: 1. Пейзаж как монстр: Земля — это не просто место действия, это живая (или мертвая), враждебная субстанция. Грязь засасывает, вода топит, деревья тянут ветки-руки. 2. Размытие грани между живыми и мертвыми: Солдаты живут среди трупов, спят с ними, едят рядом с ними. Живые ведут себя как мертвецы (зомби-подобное состояние от усталости), а мертвые кажутся просто спящими. 3. Гротеск телесности: Акцент на увечьях, разложении, смешении человеческого тела с механизмами и землей. Ваша «симметрия» с ушами — чистый гротеск. 4. Клаустрофобия и лабиринт: Траншеи как бесконечный лабиринт, из которого нет выхода (похоже на подземелья готических замков).
В современном мире этот жанр живет в кино и играх: фильм «На страже смерти» (Deathwatch, 2002) или игра «Amnesia: The Bunker» — чистейшая окопная готика. Несмотря на то, что фильм «На страже смерти» часто подают как «ужастик», жанрово это каноническая окопная готика. Монстр там — сама траншея, грязь и то, во что превращаются люди. То же касается и обоих фильмов «Бункер» (2001 и 2022 годов), а также таких фильмов, как «Р-Точка» (R-Point, 2004), «Траншея 11» (Trench 11, 2017), «Оверлорд» (Overlord, 2018). Основной и, может быть, неожиданной причиной, по которой мрачный готический роман оказался вдруг органически близок реалиям Первой Мировой, оказалась сама атмосфера: 1. Индустриализация смерти. До этого войны были, грубо говоря, «ручными». Сабли, мушкеты, видимый враг. Первая Мировая — это первый случай, когда людей уничтожали конвейерным способом. Артиллерия перемалывала целые полки, даже не видя их. Газ убивал легкие, не делая различий между героем и трусом. Человек перестал быть воином, он стал биомассой. Именно это ощущение мы передали в первой главе: «Мы — лишь единицы, ресурс, топливо». Это рождает экзистенциальный ужас: ты ничто перед лицом машины. 2. Жизнь в могиле. Это уникальная черта именно позиционной войны. В Первую Мировую солдаты годами жили в одной и той же системе ям, часто в нескольких метрах от разлагающихся трупов друзей, которых невозможно было похоронить. Они буквально жили в могиле до того, как умереть. Отсюда и эта готическая атмосфера: живые и мертвые сосуществуют в одном пространстве. 3. Изменение пейзажа (No Man's Land). Никогда раньше война так не меняла природу. Артиллерия стирала леса, деревни, реки, превращая всё в лунный пейзаж, заполненный жидкой грязью. Лес отныне — это не просто лес, это «Мертвый лес», искалеченный, враждебный. Это декорации Ада на земле. В таком пейзаже психика ломается, и человек начинает видеть мистику (говорить с крысами, ангелами (до полнейшей утраты различия между ними) и постоянно, постоянно видеть призраков...). 4. Обезличивание врага. В окопной войне ты редко видишь врага в лицо, пока не начнется штурм. Враг — это невидимая сила, посылающая смерть.
