Маскарад

Глава 1

...Я стоял в нише, полускрытый бархатной портьерой цвета свернувшейся крови, и наблюдал за этим водоворотом с чувством брезгливого отчуждения, которое, впрочем, не мешало мне быть частью этой толпы. Мой костюм — черное домино, безликое и мрачное, — служил мне надежной броней, позволяя оставаться тенью среди буйства красок. Зал вращался перед моими глазами, как гигантский калейдоскоп, в котором вместо цветных стекол перекатывались человеческие тела. Пьеро с мертвыми, набеленными лицами обнимали развратных Коломбин, чьи декольте были глубже, чем их мораль; рогатые демоны шептались с монахинями, чьи глаза горели отнюдь не святым огнем; и повсюду, повсюду мелькали эти проклятые маски — застывшие гримасы радости, скрывающие истинные лица, искаженные скукой и отчаянием.

Музыка, казалось, рождалась не из инструментов оркестра, а из самого воздуха, насыщенного электричеством и парами алкоголя. Это был вальс, но вальс искаженный, ломаный, словно у композитора в момент написания случился припадок эпилепсии. Скрипки визжали, как кошки, которым наступают на хвосты, контрабасы ухали, как удары могильной лопаты о мерзлую землю, а флейты выводили трели, от которых по спине бежали ледяные мурашки. И под эту какофонию кружились пары, сливаясь в единое, многоголовое чудовище, топчущее паркет тысячами ног.

Мне казалось, что я нахожусь внутри гигантского желудка, который переваривает сам себя. Зеркала, развешанные по стенам, многократно усиливали этот кошмар, отражая искаженные лица и тела, превращая зал в бесконечный лабиринт отражений, где реальность теряла свои очертания. Я чувствовал, как границы моего "я" начинают размываться, растворяться в этом кислотном бульоне. Мне нужно было сосредоточиться, найти точку опоры, чтобы не сойти с ума, не поддаться этому всеобщему гипнозу, который заставлял людей забывать о том, что они люди, и превращаться в похотливых животных.

Взгляд мой блуждал по толпе, выхватывая отдельные детали, которые врезались в память с болезненной остротой. Вот толстый турок, чье лицо лоснилось от пота, жадно пожирал глазами молоденькую пастушку; вот дама в костюме летучей мыши, чьи крылья были сделаны из тончайшего черного кружева, запрокинула голову и смеялась, обнажая неестественно белые, хищные зубы; вот группа домино, похожих на меня, пронеслась мимо, увлекая за собой какого-то несчастного в костюме осла. Все это напоминало полотна Босха или Брейгеля, ожившие и перенесенные в декорации буржуазного декаданса начала века.

Но было в этом хаосе нечто, что тревожило меня больше всего. Какое-то смутное предчувствие, ожидание чего-то чудовищного, что должно произойти с минуты на минуту. Это ощущение висело в воздухе, как запах озона перед грозой. Люди смеялись, пили, танцевали, но в их движениях сквозила нервозность, какая-то судорожная поспешность, словно они пытались успеть насладиться жизнью перед тем, как на них обрушится кара небесная. Или подземная.

Я сделал глоток теплого шампанского из бокала, который держал в руке уже, кажется, вечность. Вино было кислым и отдавало металлом, словно в него добавили каплю крови. Голова кружилась, мысли путались. Я попытался вспомнить, зачем я здесь, кто пригласил меня на этот бал сатаны, но память отказывалась служить. Я был просто зрителем, запертым в театре абсурда, ожидающим выхода главного героя.

И вдруг музыка изменилась. Ритм стал быстрее, жестче, настойчивее. Толпа качнулась, как единый организм, и расступилась, образуя широкий коридор в центре зала. Гул голосов стих, сменившись напряженным шепотом. Все взгляды устремились к огромным двустворчатым дверям в конце зала, которые медленно, с театральной торжественностью, начали открываться.

Я подался вперед, чувствуя, как сердце забилось где-то в горле. Что это? Новый аттракцион? Король маскарада? Или само воплощение того ужаса, что витал в воздухе весь вечер?

Из темноты коридора, словно из пасти левиафана, выплыла странная процессия. Впереди шли карлики с факелами, чье пламя коптило, наполняя зал запахом гари. За ними следовали музыканты, одетые в костюмы скелетов, которые били в барабаны, обтянутые человеческой кожей. А в центре, на движущейся платформе, задрапированной черным бархатом, возвышалось нечто, что заставило толпу ахнуть — не то от восхищения, не то от отвращения.

Это была гигантская бутылка шампанского. Она была сделана из папье-маше, но выглядела пугающе реалистично: зеленое стекло, золотая фольга на горлышке, яркая этикетка с названием несуществующего вина "Cuvée de la Mort". Бутылка была огромной, выше человеческого роста, и она медленно вращалась вокруг своей оси под звуки похоронного марша, который оркестр вдруг начал играть в ритме канкана.

Но самое страшное было не в бутылке. Самое страшное было наверху. Там, где должна была быть пробка, сидел человек.

Или то, что когда-то было человеком.

Это был мужчина в безупречном фраке, с ослепительно белой манишкой и галстуком-бабочкой. Но его ноги... Их не было видно. Казалось, что его туловище вырастает прямо из горлышка бутылки, словно он был джинном, наполовину освободившимся из заточения, или уродливым гибридом стекла и плоти. Он сидел абсолютно неподвижно, его руки в белых перчатках лежали на коленях — или там, где должны были быть колени, — а лицо...

О, это лицо я не забуду никогда. Оно было покрыто толстым слоем грима, превращавшим его в застывшую маску. Набеленные щеки, нарисованные черные брови, губы, растянутые в вечной, неестественной улыбке. Но глаза... Глаза были живыми. В них плескалась такая бездна муки, такое беспредельное, космическое отчаяние, что мне захотелось завыть. Это были глаза существа, которое видело ад и вернулось оттуда, но оставило там свою душу.

Толпа, оправившись от первого шока, взорвалась аплодисментами. Люди кричали "Браво!", бросали цветы, смеялись. Им казалось, что это просто искусный трюк, ловкая иллюзия, созданная для их развлечения. Они не видели глаз. Они видели только костюм, гротескную шутку, пикантную деталь вечера.

"Человек на бутылке! Человек на бутылке!" — скандировали они, и этот крик, подхваченный сотнями глоток, эхом отражался от сводов зала, превращаясь в бессмысленный рев.

Я смотрел на эту фигуру, вращающуюся на постаменте, и чувствовал, как холодный пот стекает по моей спине под костюмом домино. Я знал, я чувствовал нутром, что здесь кроется нечто большее, чем просто маскарадная шутка. В позе этого человека, в том, как он держал голову, в этом жутком контрасте между праздничным нарядом и смертной тоской во взгляде, была какая-то страшная правда. Правда о том, что мы все, в сущности, сидим на таких бутылках, запертые в своих страстях, вращающиеся в бесконечном танце тщеславия, пока невидимая рука не выбьет пробку и не выплеснет нас в небытие.

Платформа с бутылкой медленно проплыла мимо меня. Человек на верхушке, казалось, не замечал никого вокруг. Его взгляд был устремлен в пустоту, поверх голов, сквозь стены. Но в тот момент, когда он поравнялся с моей нишей, мне показалось, что его зрачки дрогнули и сфокусировались на мне. На долю секунды мы встретились взглядами — я, спрятавшийся за маской и портьерой, и он, выставленный на всеобщее обозрение урод. И в этом взгляде я прочел безмолвную мольбу, крик о помощи, который не мог сорваться с его нарисованных губ.

"Помоги мне... — казалось, говорили эти глаза. — Или убей меня".

Платформа двинулась дальше, уносимая потоком ряженых, а я остался стоять, прислонившись к холодной стене, чувствуя, как реальность окончательно распадается на куски. Маскарад продолжался, музыка гремела, шампанское лилось рекой, но для меня вечер был кончен. Я увидел то, что скрывалось за фасадом веселья — гнилую, червивую изнанку мира, воплощенную в образе человека, сросшегося с бутылкой. И я знал, что должен узнать его тайну, даже если это знание будет стоить мне рассудка. Ибо в этом гротескном образе я увидел свое собственное отражение, пророчество своей судьбы, от которой не убежать, как не убежать от собственной тени в полдень.

Глава 2

Человек замолчал, и тишина вокруг нашего столика сгустилась, став почти осязаемой. Маскарадьный шум, визг скрипок и топот сотен ног, казалось, отступили за невидимую черту, превратившись в далекий, невнятный гул прибоя. Мы находились в эпицентре шторма, в мертвой зоне спокойствия, где время текло иначе — вязко, медленно, каплями стекая по стенкам песочных часов. Незнакомец сидел, уставившись на пузырьки в бокале, и в их хаотичном танце он, вероятно, видел отражение тех событий, о которых собирался поведать. Его лицо в неверном свете выглядело как маска, вылепленная из серого воска, под которой едва угадывалось движение жизни.

«Приглашение... — наконец произнес он, не поднимая глаз. — Оно пришло в конверте из черной бумаги, пахнущей мускусом и чем-то еще, неуловимым, напоминающим запах застоявшейся воды в старом склепе. Ни подписи, ни обратного адреса. Лишь дата, время и место: вилла на окраине, там, где город заканчивается и начинается пустошь, поросшая чертополохом и дурной славой. Я знал, кто отправитель. В наших кругах — кругах пресыщенных бездельников, ищущих острых ощущений, — шепот о вечеринках Толстяка ходил давно. Говорили, что там можно увидеть то, чего нет ни в одном цирке, попробовать то, что запрещено законом и моралью. Говорили, что там исчезают люди. Но разве страх останавливает мотылька, летящего на пламя? Напротив, страх — это лучшая приправа к скуке».

Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово, проверяя его на вкус. Его тонкие, бескровные губы скривились в горькой усмешке.

«Я поехал. Ночь была душной, беззвездной. Экипаж трясся по булыжникам, и каждый толчок отдавался в моем позвоночнике предчувствием беды. Но я глушил его коньяком из фляжки и мыслями о том, что я — избранный, допущенный к тайне. Вилла встретила меня темнотой. Огромный, мрачный особняк, окруженный высоким забором, казался вымершим. Ни огней в окнах, ни звуков музыки. Только тяжелые ворота, распахнутые настежь, словно пасть, приглашающая войти».

Я слушал его, не смея пошевелиться. Его рассказ гипнотизировал, затягивал в воронку чужой памяти. Я видел этот особняк, чувствовал запах сырой земли и гниющей листвы в запущенном саду, ощущал холодный металл дверной ручки, к которой прикасался рассказчик.

«Внутри было иначе. Стоило мне переступить порог, как я оказался в другом мире. Холл был залит светом сотен свечей. Их пламя дрожало, отражаясь в зеркалах, которыми были увешаны все стены. Зеркала... Они были везде. Огромные, в человеческий рост, маленькие, круглые, овальные, в тяжелых золоченых рамах. Они создавали бесконечные коридоры, лабиринты отражений, в которых терялась ориентация. Ты делал шаг, и сотни твоих двойников делали шаг навстречу, вбок, назад. Ты поворачивал голову, и легион твоих профилей поворачивался следом. Это было красиво и жутко одновременно. Казалось, что дом населен не людьми, а призраками, живущими в зазеркалье».

Незнакомец поднял руку и коснулся своего лица, словно проверяя, на месте ли оно.

«Гостей было много. Все в масках. Но это были не те дешевые картонные поделки, что мы видим здесь. О нет. Это были произведения искусства. Венецианские бауты, маски комедии дель арте, звериные морды, выполненные с пугающим натурализмом. Шелк, бархат, перья, драгоценные камни. Люди двигались плавно, бесшумно, словно скользили по льду. Никто не говорил громко. Только шепот, шорох платьев и тихий, зловещий смех, который, казалось, исходил от самих зеркал. Я надел свою маску — маску Чумы, с длинным клювом, — и растворился в этой толпе».

Я представил себе эту сцену: молчаливый бал призраков в зеркальном лабиринте, где каждое движение множится до бесконечности, где нельзя понять, кто перед тобой — живой человек или его отражение.

«Хозяин появился в полночь. Толстяк. Он действительно был огромен. Гора плоти, затянутая в фиолетовый бархат. Его лицо было скрыто маской Бахуса — жирное, ухмыляющееся лицо с виноградными гроздьями вместо волос. Он не шел, он плыл, и толпа расступалась перед ним, как вода перед кораблем. От него исходила волна силы, тяжелой, давящей силы, которая заставляла колени дрожать. Он не говорил речей. Он просто поднял руку, и в зале воцарилась абсолютная тишина. Затем он хлопнул в ладоши, и стены... стены начали двигаться».

Глаза рассказчика расширились, в них снова вспыхнул тот животный ужас, который я видел вначале.

«Зеркала поехали. Это был не просто декор. Это был механизм. Сложная, дьявольская машина. Стены меняли конфигурацию, коридоры перестраивались, комнаты исчезали и появлялись вновь. Мы оказались внутри калейдоскопа. Люди метались, пытаясь найти выход, но натыкались лишь на свои отражения. Кто-то смеялся, кто-то кричал, но большинство замерло в оцепенении, завороженное этим танцем стекла. И тут я заметил Его. Того, о ком я должен рассказать. Человека, чья судьба стала предупреждением для всех нас».

Он сделал глоток из бокала, но рука его так тряслась, что вино расплескалось по подбородку и манишке, оставив пятна, похожие на кровь. Он не обратил на это внимания.

«Он был одет как Пьеро. Белый балахон с длинными рукавами, белый колпак, набеленное лицо с нарисованной слезой. Он стоял в центре зала, там, где сходились лучи всех зеркал. Он казался самым одиноким существом во вселенной. Вокруг него кружился мир, менялись декорации, но он оставался неподвижным. И в его руках была бутылка. Огромная, пузатая бутылка шампанского, точно такая же, как эта».

Незнакомец указал пальцем на бутылку на нашем столе. Палец был длинным, узловатым, с желтым ногтем.

«Толстяк подошел к Пьеро. Зеркала остановились. Теперь все отражения были направлены на них двоих. Тысячи Бахусов и тысячи Пьеро. Хозяин что-то сказал ему. Я не слышал слов, но видел, как Пьеро вздрогнул. Он отрицательно покачал головой. Толстяк положил ему руку на плечо. Тяжелую, пухлую руку. Это выглядело как дружеский жест, но я чувствовал, что это приговор. Пьеро начал оседать. Медленно, словно из него выпустили воздух. Он опустился на колени, потом сел на пол. И бутылка... бутылка стояла перед ним».

Рассказчик подался вперед, понизив голос до шепота. Я тоже наклонился к нему, боясь пропустить хоть слово. Воздух между нами стал холодным.

«И тут началось самое страшное. Я не знаю, как это объяснить. Это был фокус? Гипноз? Или магия, та темная, древняя магия, в которую мы разучились верить? Пьеро начал... меняться. Его контуры поплыли. Он стал зыбким, как дым, как отражение в воде, по которой прошла рябь. И он начал втягиваться в бутылку. Вы понимаете? Не физически, не пролезая в горлышко. Он втягивался туда сущностью. Его отражения в зеркалах начали исчезать одно за другим, гаснуть, как свечи. А внутри бутылки, в зеленой глубине стекла, начал появляться силуэт. Маленький, белый силуэт Пьеро».

У меня перехватило дыхание. История звучала как бред сумасшедшего, но в этом зале, среди кривых зеркал и пьяных масок, она казалась единственной правдой.

«Это длилось несколько минут. Тело Пьеро на полу таяло, становилось прозрачным, пока не исчезло совсем. Осталась только одежда — пустой белый балахон и колпак, лежащие горкой тряпья. А в бутылке... В бутылке бился он. Крошечный, живой человечек, запертый в стеклянной тюрьме. Он колотил кулачками по стенкам, он открывал рот в немом крике, но стекло было глухо. Толстяк поднял бутылку, посмотрел на нее на свет и улыбнулся. Его улыбка отразилась в тысячах зеркал, и этот смех... этот беззвучный смех размножился, заполнив собой весь мир».

Незнакомец закрыл лицо руками. Его плечи вздрагивали.

«Толпа взревела от восторга. Они думали, это трюк. Иллюзия. Они аплодировали. А я... я стоял и смотрел на пустую одежду на полу. И я знал, что это не трюк. Я знал, что душа и тело этого человека были разделены и переплавлены в нечто иное. Он стал джинном. Игрушкой. Сувениром в коллекции чудовища. И в этот момент я почувствовал, что зеркала смотрят на меня. Что Толстяк смотрит на меня. Что я — следующий».

Он резко отнял руки от лица. Его глаза горели безумным огнем.

«Я бежал. Я бежал, не разбирая дороги, разбивая зеркала, режа руки о стекло. Я вырвался в сад, в ночную прохладу, перелез через забор, раздирая одежду. Я бежал до тех пор, пока не упал без сил на мостовой города. Но я не убежал. Вы понимаете? Я не убежал».

Он схватил бутылку со стола и поднес ее к глазам.

«Потому что с тех пор я вижу его везде. В каждой бутылке, в каждом зеркале, в каждой витрине. Маленького белого Пьеро, который молит о свободе. И я знаю, что однажды Толстяк придет за мной. Он придет, чтобы закончить коллекцию. Потому что я свидетель. Я единственный, кто не смеялся».

Вокруг нас снова загремела музыка — оглушительная, варварская. Маскарад вступал в свою финальную, самую неистовую фазу. Но я сидел, оглушенный рассказом, и смотрел на бутылку шампанского. Мне казалось, что стекло начинает мутнеть, что внутри него зарождается белесое облачко, которое вот-вот примет форму человеческой фигуры. История Человека на бутылке была не просто байкой. Это был вирус, который теперь жил и во мне. Я посмотрел на свое отражение в бокале незнакомца и с ужасом увидел, что мое лицо в нем искажено гримасой Пьеро. Маскарад продолжался, но теперь я знал, кто прячется за кулисами. И я знал, что занавес никогда не опустится.

Глава 3

Музыка в зале стала плотнее, осязаемее. Она уже не просто звучала, она давила, как тяжелая бархатная подушка, прижатая к лицу. Низкие частоты контрабасов вибрировали в полу, передаваясь через подошвы ботинок прямо в кости, заставляя скелет резонировать в такт этому дьявольскому ритму. Медные духовые взвизгивали, словно свиньи перед убоем, а скрипки выводили такие пронзительные, истеричные пассажи, что казалось, будто смычки пилят не струны, а натянутые нервы присутствующих. Маскарад, достигнув своего апогея, перестал быть человеческим сборищем; он превратился в единый, пульсирующий организм, многоголовую гидру, извивающуюся в экстазе саморазрушения.

Я сидел, пригвожденный к стулу рассказом незнакомца, и чувствовал, как реальность вокруг меня начинает плавиться, как воск свечи. Слова о Зеркальном Лабиринте и человеке, втянутом в бутылку, не были просто словами. Они были спорами, которые попали в благодатную почву моего разгоряченного воображения и теперь прорастали ядовитыми цветами галлюцинаций. Я смотрел на танцующих, и их маски больше не казались мне картонными. Я видел, как под слоем папье-маше шевелятся настоящие мышцы, как блестят влажные звериные носы, как щелкают зубы. Женщина в костюме Коломбины, пронесшаяся мимо в вихре вальса, вдруг обернулась, и мне почудилось, что вместо лица у нее гладкая, безглазая поверхность зеркала, в которой на мгновение отразился мой собственный искаженный страхом лик.

Незнакомец напротив меня, казалось, впал в каталепсию. Он сидел неподвижно, сжимая в руках бокал, который уже нагрелся от тепла его ладоней, и смотрел сквозь толпу, сквозь стены, в ту далекую ночь на вилле Толстяка. Его присутствие было единственным якорем, удерживающим меня от того, чтобы вскочить и раствориться в этом безумии. Но якорь этот был ненадежен; он сам был готов в любой момент сорваться в бездну, увлекая меня за собой.

Внезапно в зале что-то изменилось. Свет люстры мигнул и стал тусклее, приобретя болезненный красноватый оттенок. Тени от колонн и танцующих удлинились, стали резкими, хищными. Они зажили своей жизнью, отделяясь от хозяев, переплетаясь на стенах в гротескном театре теней. Зеркала, которыми был обшит зал, тоже изменились. Теперь они отражали не то, что происходило в зале, а что-то иное. В их глубине клубился туман, сквозь который проступали смутные очертания бесконечных коридоров, анфилад пустых комнат, залитых холодным лунным светом.

«Они начинают», — прошелестел незнакомец, не шевеля губами. — «Зеркала просыпаются. Он здесь».

Я похолодел. О ком он говорил? О Толстяке? О хозяине того проклятого бала? Или о самом духе безумия, который вселился в этот театр?

Толпа качнулась, словно поле пшеницы под порывом ветра. В центре зала образовалась пустота, круг, свободный от танцующих. В этот круг выплыла фигура. Она была огромной, гротескной. Это был человек на ходулях, одетый в костюм гигантского Паука. Его длинные, суставчатые конечности двигались с пугающей, механической грацией. На его спине, покрытой черным бархатом, был нарисован серебряный крест. Лицо было скрыто маской с множеством фасеточных глаз, которые, казалось, смотрели во все стороны одновременно.

Паук начал свой танец. Это был не вальс и не полька. Это была пантомима охоты. Он медленно кружил по центру зала, перебирая ходулями, и его движения гипнотизировали. Толпа замерла. Музыка стихла, остался только ритмичный стук барабана, похожий на биение огромного сердца. Тук-тук... Тук-тук...

Паук выбросил вперед одну из своих лап и указал на кого-то в толпе. Это была девушка в костюме Бабочки. Она вскрикнула, попыталась отпрянуть, но невидимая сила потянула ее в круг. Она двигалась как сомнамбула, с широко раскрытыми глазами, полными ужаса, но ноги ее послушно несли ее навстречу чудовищу. Паук обхватил ее своими "лапами", и они закружились в странном, изломанном танце.

Я смотрел на это представление, и меня не покидало ощущение дежавю. Сцена напоминала рассказ незнакомца о Пьеро. Жертва и Палач. Охотник и Добыча. И зеркала... Я перевел взгляд на ближайшее зеркало и едва не закричал. В нем не было отражения Паука и Бабочки. Там, в зазеркалье, танцевали две совершенно другие фигуры. Одна — высокая, жирная туша в фиолетовом бархате, маска Бахуса. Другая — маленькая, хрупкая фигурка в белом балахоне Пьеро.

Это было наваждение? Или зеркала показывали истинную суть происходящего, накладывая прошлое на настоящее? Толстяк и Пьеро танцевали тот же танец, что и Паук с Бабочкой. И финал этого танца был предрешен.

«Смотрите, — прошипел мой сосед, вцепившись мне в руку костлявыми пальцами. — Смотрите внимательно. Сейчас начнется трансмутация».

Я не мог оторвать глаз. Девушка-Бабочка в объятиях Паука начала слабеть. Ее крылья поникли, голова запрокинулась. А Паук, наоборот, казалось, наливался силой. Он становился больше, выше, его черная туша нависала над жертвой, поглощая ее. И вдруг... Вдруг девушка исчезла. Просто растворилась в воздухе, оставив после себя лишь облачко золотой пыльцы, которое медленно осело на паркет.

Толпа взревела. Аплодисменты, крики "Браво!", свист. Они снова приняли это за трюк, за искусную иллюзию. Но я видел зеркало. В зеркале Толстяк держал в руках бутылку, внутри которой бился крошечный Пьеро. А рядом с этой бутылкой появилась еще одна — маленькая, изящная склянка, в которой трепыхалась золотая бабочка.

Коллекция пополнялась.

Меня замутило. Запах духов и пота стал невыносимым, он душил меня, забивал легкие. Мне нужно было выбраться отсюда, прочь из этого проклятого зала, прочь от этих людей, которые смеются над убийством, принимая его за фокус. Я вскочил со стула, опрокинув бокал незнакомца. Вино пролилось на скатерть красным пятном.

— Куда вы? — спросил он, не поднимая головы. — Вы не можете уйти. Представление только началось. Скоро они придут за нами.

— Я не хочу это видеть! — крикнул я, но мой голос утонул в реве толпы и грохоте барабанов. — Это безумие!

— Это жизнь, мой друг, — ответил он с философским спокойствием обреченного. — Мы все — содержимое бутылок. Просто некоторые из нас еще не закупорены.

Я оттолкнул его руку и бросился к выходу. Пробираться сквозь толпу было еще труднее, чем раньше. Люди стояли плотной стеной, их тела были горячими и влажными. Они не хотели меня выпускать. Они толкали меня обратно в центр, к Пауку, который теперь выбирал новую жертву. Маски скалились мне в лицо, чужие руки хватали меня за одежду.

«Останься! — шептали они. — Посмотри! Это весело! Это страшно! Это прекрасно!»

Я бил их по рукам, я работал локтями, я пробивал себе путь с яростью зверя. Зеркала следили за мной. Я видел в них свое отражение — искаженное, перекошенное страхом лицо, которое уже не принадлежало мне. В зеркалах я не бежал к выходу. В зеркалах я бежал по бесконечному коридору, в конце которого стояла гигантская бутылка с открытым горлышком, ожидающая меня.

Наконец я добрался до дверей. Они были закрыты. Массивные дубовые створки, обитые бронзой. Я навалился на них всем телом, но они не поддавались. Заперто. Мы в ловушке. Мышьловка захлопнулась.

Я начал колотить в дверь кулаками, кричать, звать на помощь. Но кто мог меня услышать? Музыка гремела так, что сотрясались стены. И даже если бы услышали — кто придет на помощь в этот дом безумия?

Я сполз по двери на пол, закрыв голову руками. Я слышал, как Паук в центре зала снова начал свой танец. Я слышал восторженный рев толпы. И сквозь этот шум я слышал тихий, вкрадчивый звон стекла. Дзынь... Дзынь... Это звенели бутылки. Тысячи бутылок, расставленных на полках невидимого погреба. Они ждали. Они пели свою песню.

И тут я почувствовал прикосновение. Кто-то положил руку мне на плечо. Я вздрогнул и поднял голову. Надо мной стоял он. Мой сосед по столику. Серый человек с глазами, полными пепла. Он улыбался.

— Я же говорил, — сказал он мягко. — Выхода нет. Зеркала не выпускают тех, кто в них отразился. Но не бойтесь. В бутылке тихо. Там нет боли. Только вечность. И отражение.

Он протянул мне руку, словно приглашая на танец. И в его руке я увидел не бокал, а осколок зеркала. Острый, блестящий осколок, в котором отражался весь зал, весь этот кошмар, сжатый до размеров ладони. И в центре этого осколка я увидел себя. Маленького, жалкого, запертого в стеклянную грань.

— Пойдемте, — прошептал он. — Паук ждет. Толстяк ждет. Ваша бутылка уже готова. Она из самого лучшего хрусталя. Вам понравится.

Я смотрел на него, и мир вокруг начал темнеть. Звуки стихли, превратившись в монотонный гул. Свет погас, остался только блеск осколка в его руке. Я понял, что сопротивление бесполезно. Маскарад поглотил меня. Я стал частью сценария. Я протянул руку в ответ...

...и проснулся. Или мне показалось, что проснулся? Вокруг была тишина. Темнота. Холод. Я сидел на полу, но не в зале. Я сидел... в чем-то твердом, гладком, изогнутом. Я пощупал стены вокруг себя. Стекло. Холодное, толстое стекло. Я поднял голову. Далеко вверху, в круглой дыре, горел свет. И оттуда, с огромной высоты, на меня смотрело гигантское, жирное лицо в маске Бахуса.

Толстяк.

Он улыбался. И медленно, наслаждаясь моментом, вставлял в отверстие огромную пробку.

Темнота стала абсолютной. Воздух кончался. Я был в бутылке. Я был экспонатом. Маскарад для меня закончился навсегда. Началась вечность на полке.

Глава 4

Темнота внутри бутылки не была просто отсутствием света; она обладала весом, плотностью и вкусом. Это была густая, бархатная субстанция, пропитанная запахами застоявшегося времени, старого вина и паники тех, кто был здесь до меня. Тишина звенела в ушах тонким, комариным писком, который иногда прерывался моим собственным, сбившимся дыханием. Воздух был спертым, тяжелым, он неохотно проникал в легкие, словно каждая молекула кислорода была на счету и выдавалась по строгой норме. Я сидел, подтянув колени к груди, в позе эмбриона, единственно возможной в этом замкнутом пространстве, и ощущал холод гладкого стекла щекой, плечом, спиной. Эта холодность была абсолютной, космической; она вытягивала тепло из моего тела, каплю за каплей, превращая меня в ледяную статую.

Сначала я пытался кричать, бить кулаками в невидимые стены, царапать ногтями скользкую поверхность. Но стекло было глухо и равнодушно. Мои крики не вырывались наружу; они отражались от стенок, возвращаясь ко мне многократно усиленным эхом, которое било по барабанным перепонкам, сводя с ума. Я слышал свой собственный голос — искаженный, жалкий, похожий на писк мыши, попавшей в банку. Это была акустическая ловушка, камера сенсорной депривации, где единственным собеседником был собственный ужас.

Постепенно, когда первый приступ истерики прошел, уступив место тупому оцепенению, я начал осознавать масштабы катастрофы. Я не просто уменьшился в размерах. Я был трансформирован. Мое тело казалось мне чужим, легким, почти невесомым, как будто плоть утратила свою плотность, став полупрозрачной субстанцией, дымом, заключенным в форму человека. Я посмотрел на свои руки. В кромешной тьме я не мог их видеть, но я чувствовал их. Они были тонкими, хрупкими, как сухие веточки. Я был джинном, гомункулом, игрушкой в руках неведомого Мастера.

Время здесь потеряло свой смысл. Не было ни дня, ни ночи, ни минут, ни часов. Было только бесконечное "сейчас", растянутое в вечность. Я не знал, сколько я просидел в этой стеклянной утробе — час, год или столетие. Может быть, снаружи уже сменились эпохи, рассыпались в прах города, высохли океаны, а я все так же сидел на полке в коллекции безумца, законсервированный в своем отчаянии.

Внезапно темнота дрогнула. Снаружи, за толщей стекла, забрезжил свет. Сначала слабый, мутный, как свет далекой звезды, пробивающийся сквозь туман. Потом он стал ярче, приобрел желтоватый оттенок. Я прижался лицом к стенке бутылки, пытаясь разглядеть, что происходит там, в большом мире. Мое "окно" искажало перспективу, превращая все в гротескные, вытянутые пятна, но я смог различить очертания.

Я находился в огромном помещении. Это был погреб. Бесконечные ряды стеллажей уходили во тьму, теряясь в ней, как рельсы в туннеле. Полки ломились от бутылок. Тысячи, миллионы бутылок, покрытых пылью и паутиной. И в каждой из них... О боже, в каждой из них кто-то был.

Свет приближался. Это был фонарь, который нес в руке человек. Гигант. Его шаги отдавались гулкой вибрацией, от которой дрожали полки и звенело стекло. Бум... Бум... Бум... Звук шагов рока. Я узнал его фигуру, несмотря на искажения. Это был Толстяк. Без маски.

Его лицо было чудовищным. Оплывшая, лоснящаяся плоть, крошечные глазки-бусинки, утонувшие в складках жира, огромный, слюнявый рот. Он шел вдоль рядов, напевая себе под нос какую-то веселую песенку, и время от времени останавливался, чтобы протереть рукавом пыль с какой-нибудь бутылки и полюбоваться содержимым.

— Ну, как вы тут, мои крошки? — рокотал его голос, проникая сквозь стекло, как гром. — Не скучаете? Папочка пришел вас проведать.

Он остановился прямо напротив моей полки. Свет фонаря ударил мне в глаза, ослепляя. Я закрыл лицо руками, сжавшись в комок. Я чувствовал себя насекомым под лупой энтомолога.

— А, новичок! — прогремел Толстяк. — Наш любопытный друг с маскарада. Ну, как тебе апартаменты? Немного тесновато, но зато какая компания! Справа от тебя — маркиз де Сад, слева — сам Казанова. Им тоже есть что рассказать о страстях.

Он взял мою бутылку огромной, пухлой рукой. Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Мир перевернулся, закружился. Меня подбросило, ударило о стенку. Я кувыркался в невесомости, пока бутылка не замерла в горизонтальном положении перед его лицом.

Его глаз, увеличенный стеклом до размеров планеты, смотрел на меня. В радужке плавали красные прожилки, зрачок был черной дырой, засасывающей свет. Он улыбался, обнажая желтые, кривые зубы.

— Ты думал, что ты зритель? — прошептал он, и его шепот был подобен урагану. — Ты думал, что можешь просто смотреть на чужие грехи и оставаться чистым? Нет, мой друг. Наблюдатель всегда становится участником. Ты заглянул в бездну, и бездна решила тебя приютить.

Он потряс бутылку. Меня швыряло от стенки к стенке, как горошину в погремушке. Я кричал, умолял прекратить, но он лишь смеялся.

— Танцуй! — кричал он. — Танцуй, маленький человечек! Это твой вечный вальс!

Наконец он поставил бутылку на место. Мир перестал вращаться, но тошнота не отпускала. Я лежал на дне, хватая ртом воздух, раздавленный, униженный.

Толстяк двинулся дальше. Я слышал, как он разговаривает с другими пленниками, как смеется, как звенит стеклом. Он был Садовником этого адского сада, Хозяином кукольного театра, где куклы были живыми душами.

Когда свет фонаря и шаги стихли вдали, я остался один. Но теперь я знал, что я не один. Я слышал их. Других.

Сначала это был шорох. Тихий, едва уловимый, как шуршание мышей в соломе. Он доносился из соседних бутылок. Потом шорох перерос в шепот. Тысячи голосов, сливающихся в единый гул. Они говорили на разных языках, но я понимал их. Потому что язык страдания универсален.

«Выпусти нас...» — стонали они. — «Холодно... Темно... Мы хотим домой...»

«Я не виновен...» — плакал кто-то слева. — «Я просто хотел посмотреть...»

«Это ошибка...» — бормотал голос справа, надменный, но сломленный. — «Я заплачу... Я дам ему все золото мира...»

Это был хор проклятых. Симфония отчаяния. Я прислушался. Голос, доносившийся из бутылки, стоявшей прямо за моей спиной, показался мне знакомым.

«Зеркала... Зеркала не лгут...» — шептал он. — «Пьеро в бутылке... Я видел его... Я рассказал... Я предупреждал...»

Это был он. Мой сосед по столику. Серый человек. Тот, кто поведал мне историю Человека на бутылке. Тот, кто пытался меня спасти — или заманить в ловушку? Теперь он был здесь, рядом, запертый в таком же стеклянном гробу. Его пророчество сбылось. Толстяк пришел за ним. За свидетелем.

— Эй! — крикнул я, прижавшись к стеклу. — Ты меня слышишь? Это я! Тот, с кем ты сидел на балу!

Шепот затих. Потом возобновился, но теперь в нем звучало узнавание.

— Ты... — прошелестел голос. — Ты тоже здесь... Я же говорил... Выхода нет...

— Как нам выбраться? — спросил я. — Должен быть способ! Ты знаешь больше меня! Ты был на вилле!

— Способ... — горько усмехнулся он. — Есть только один способ. Стать вином.

— Что?

— Стать вином... Раствориться. Забыть себя. Перестать быть твердым. Стать жидкостью. Тогда... тогда пробка не удержит. Тогда можно просочиться... испариться...

Его слова звучали как бред. Но в этом безумном мире бред был единственной логикой. Стать вином... Отказаться от формы. Отказаться от "я". Сдаться?

Нет. Я не собирался сдаваться. Во мне все еще кипела ярость. Ярость на Толстяка, на этот проклятый маскарад, на собственную глупость. Я был человеком. Я был твердым телом. И я собирался разбить эту бутылку, даже если мне придется разбиться вместе с ней.

Я начал раскачивать бутылку. Я бился всем телом о стенки, создавая инерцию. Влево-вправо, влево-вправо. Сначала движение было микроскопическим. Бутылка была тяжелой, устойчивой. Но я не сдавался. Я вкладывал в каждый удар всю свою ненависть, все отчаяние.

Стекло глухо отзывалось на удары. Соседи замолчали, прислушиваясь.

«Что он делает?» — шептались они. — «Он сумасшедший... Он разобьется... Он разозлит Хозяина...»

«Нет!» — крикнул я. — «Я освобожусь! И вас освобожу! Мы устроим землетрясение в этом аду!»

Бутылка качнулась сильнее. Я почувствовал, как центр тяжести смещается. Еще чуть-чуть... Еще один рывок...

Я собрал последние силы, сжался в пружину и ударил плечом в стекло. Бутылка накренилась, замерла на мгновение в неустойчивом равновесии и...

...упала.

Падение длилось вечность. Я летел в темноте, внутри стеклянного снаряда, и мое сердце замерло. Я ждал удара. Ждал взрыва, звона осколков, боли, конца.

Но удара не последовало.

Вместо твердого пола бутылка упала во что-то мягкое. Пружинистое. Глубокое. Я почувствовал толчок, но он был не смертельным. Мы не разбились. Мы просто упали с полки в кучу какого-то хлама.

Я лежал на дне, оглушенный, тяжело дыша. Живой. Но все еще в тюрьме.

Однако что-то изменилось. Падение сдвинуло пробку. Совсем немного, на миллиметр, но этого было достаточно. В бутылку проникла тонкая, как игла, струйка воздуха. Свежего, холодного, подвального воздуха.

И вместе с воздухом пришел звук. Звук, который заставил меня похолодеть.

Это был не звук шагов Толстяка. И не шепот пленников. Это был звук чего-то маленького, быстрого, скребущегося. Цок-цок-цок... Множество мелких лапок по каменному полу. Писк.

Крысы.

Они почуяли новую вещь. Они почуяли запах человека внутри. Они приближались.

Я посмотрел вверх, на горлышко. Пробка сидела косо. Щель была узкой, но крыса... Крыса может пролезть в любую щель, если учует добычу. А я... я был размером с крысу.

В темноте загорелись две маленькие красные точки. Глаза. Усики зашевелились у самого стекла. Острые зубы заскрежетали по поверхности.

Я отполз к самому дну, сжавшись в комок. Я искал спасения от человека, а нашел смерть от зверя. Ирония судьбы. Человек на бутылке должен быть выпит. Но кем?

Крыса начала грызть пробку. Хруст пробки звучал громче пушечных выстрелов в замкнутом пространстве. Опилки сыпались мне на голову, как снег. Я смотрел на этот снег и понимал: это конец. Или начало чего-то еще более ужасного.

Но в этот момент, в момент последнего отчаяния, мне пришла в голову мысль. Безумная, дикая мысль. Если крыса может войти... значит, выход есть. Если она прогрызет пробку... путь будет открыт.

Вопрос лишь в том, кто будет быстрее. Я или она. Успею ли я проскользнуть мимо ее зубов? Или стану ее ужином?

Битва за жизнь предстояла не с великаном, а с равным по размеру монстром. И полем битвы было горлышко бутылки из-под "Кюве Смерти". Я подобрал с пола бутылки (моего пола) какую-то острую щепку —, возможно, кусочек пробки, упавший раньше. Это было мое копье. Мой меч.

Я встал в позу гладиатора.

— Ну, давай, — прошептал я. — Иди сюда, тварь. Я угощу тебя шампанским.

Крыса прогрызла дыру. В бутылку ворвался запах псины и помойки. Морда зверя просунулась внутрь. Я закричал и бросился в атаку.

Глава 5

Схватка в горловине стеклянной тюрьмы была короткой, яростной и омерзительной, как кошмар, из которого невозможно проснуться, потому что он происходит наяву. Крысиная морда, влажная, оскаленная, дышащая смрадом гниющих отбросов, заполнила собой весь проем, заслонив слабый свет подвала. Я видел желтые резцы, способные перекусить проволоку, видел бешеные бусинки глаз, в которых не было ничего, кроме вечного, неутолимого голода. Она рвалась внутрь, раздирая когтями податливую пробку, визжа от предвкушения теплой, живой плоти, запертой в ловушке. Я, сжавшийся в комок на дне бутылки, превратился в сгусток первобытного инстинкта. Страх исчез, выжженный адреналином. Осталась только холодная, расчетливая ярость существа, загнанного в угол.

Когда зверь, прогрызший достаточно широкую дыру, рванулся внутрь, я не стал ждать. Я прыгнул. Это был прыжок отчаяния, прыжок веры в невозможное. Я метнулся навстречу оскаленной пасти, выставив перед собой свое жалкое оружие — острую щепку пробки, которую я сжимал обеими руками, как копье. Я целился в глаз — единственное уязвимое место в этой бронированной машине убийства.

Удар. Влажный хруст. Визг, от которого, казалось, треснуло само стекло бутылки. Я попал. Щепка вошла глубоко, и крыса, взвыв от боли и неожиданности, дернулась назад. Ее мощное тело, застрявшее в узком проходе, забилось в конвульсиях, расшвыривая пробковую крошку. Она пыталась вырваться, отступить, но инерция и боль лишили ее координации. Я воспользовался этим моментом хаоса. Я карабкался по скользким стеклянным стенкам, цепляясь за неровности, за выступы пробки, за саму шкуру бьющегося в агонии зверя. Я полз по ее спине, по ее морде, чувствуя под руками жесткую шерсть и пульсирующие мышцы. Я был блохой, бегущей по собаке, я был паразитом, покидающим умирающего хозяина.

В какой-то момент крыса рванулась особенно сильно, и этот рывок выбросил нас обоих наружу. Я вылетел из горлышка, как пробка из бутылки шампанского, и покатился по холодному, грязному полу подвала. Я падал, кувыркался, сбивая локти и колени, пока не ударился о ножку какого-то стеллажа.

Тишина.

Я лежал на спине, глядя в темноту, и не мог поверить. Я был снаружи. Я был свободен. Воздух вокруг был спертым, пах пылью и плесенью, но для меня он был слаще нектара. Я жадно вдыхал его, наполняя легкие, расправляя грудную клетку, которая так долго была сдавлена стеклянным корсетом.

Но радость была преждевременной. Я попытался встать и понял, что мир вокруг меня изменился. Он стал гигантским. Стеллажи уходили в небо, как небоскребы. Бутылки на полках были размером с цистерны. А крыса... Раненый зверь, скуля и оставляя кровавый след, уползал в темноту, и он был размером с мамонта.

Я не вырос. Я остался маленьким. Трансмутация была необратимой. Я покинул бутылку, но бутылка не покинула меня. Я остался гомункулом, карликом, игрушкой в стране великанов.

Паника накрыла меня новой волной. Как мне выжить в этом мире? Как выбраться из подвала, ступени которого для меня теперь — непреодолимые скалы? Как защититься от пауков, которые здесь, внизу, наверняка размером с тигров?

Я забился в щель между стеной и стеллажом, дрожа от холода и ужаса. Я слышал, как вдалеке, в глубине погреба, продолжает ходить Толстяк. Его шаги звучали как землетрясение. Бум... Бум... Бум... Он проверял свои владения. Он искал беглецов. Если он найдет меня, он просто раздавит меня подошвой, как таракана, или, что еще хуже, посадит обратно, в новую, более прочную бутылку, и зальет ее воском навечно.

Нужно было уходить. Искать выход. Вентиляцию, щель под дверью, крысиную нору — что угодно, ведущее наверх, к свету.

Я начал свой долгий путь. Это было путешествие Одиссея, только вместо морей были лужи пролитого вина, вместо циклопов — мокрицы, а вместо сирен — сквозняки, поющие в щелях. Я брел вдоль плинтусов, прячась в тенях, вздрагивая от каждого шороха. Я видел других обитателей подвала — жуков, чьи панцири блестели, как рыцарские латы, пауков, плетущих свои сети в углах, похожие на сложные инженерные конструкции. Я был чужим в этом микромире, пришельцем из макрокосмоса, низвергнутым до уровня букашки.

Через вечность блужданий я увидел свет. Слабый, серый лучик, пробивающийся откуда-то сверху. Я пошел на него, как мотылек. Это была решетка ливневого стока в углу подвала. Она была высоко, недосягаемо высоко для меня. Но к ней вела старая, трухлявая доска, прислоненная к стене. Мост в небеса.

Я начал подъем. Доска была скользкой, покрытой мхом. Я карабкался, цепляясь руками и ногами, срываясь, снова ползя вверх. Каждый метр давался с боем. Но я не сдавался. Я знал, что там, наверху — улица. Город. Люди. Может быть, там я найду способ вернуть себе прежний облик. Или хотя бы найду смерть, достойную человека, а не насекомого.

Когда я добрался до решетки, силы покинули меня. Я протиснулся сквозь прутья и вывалился на брусчатку мостовой.

Дождь. Холодный, ночной дождь хлестал меня по лицу. Я лежал в луже, посреди огромной, пустынной улицы. Дома нависали надо мной, как горы. Фонари горели где-то в стратосфере, как желтые луны. Я был песчинкой в каменных джунглях.

Я побрел вдоль стены дома, ища укрытие. Мимо прогрохотала карета. Колеса пронеслись в сантиметре от меня, обдав грязью. Лошадиные копыта высекали искры, которые для меня были подобны молниям. Я понял, что город еще опаснее подвала. Здесь меня могут просто не заметить и раздавить, даже не желая зла.

Я забился в подворотню, под козырек какого-то подъезда. Там было сухо. Я свернулся калачиком на куче сухих листьев, пытаясь согреться. Глаза слипались. Усталость, чугунная и безжалостная, навалилась на меня. Я провалился в сон без сновидений.

Проснулся я от звона. Громкого, резкого звона. Я открыл глаза и зажмурился от яркого солнечного света.

Я лежал в своей постели. В своей комнате. За окном пели птицы. На тумбочке надрывался будильник.

Я сел, хватая ртом воздух. Руки ощупывали одеяло, собственное тело. Ноги... руки... лицо... Все было нормального размера. Я был большим. Я был собой.

Сон? Неужели это был всего лишь сон? Кошмар, вызванный абсентом и душным воздухом театра?

Я рассмеялся. Истерически, всхлипывая. Боже, какое облегчение! Какое счастье быть просто человеком, в своей кровати, в своем скучном, безопасном мире!

Я встал и подошел к зеркалу. Из отражения на меня смотрел бледный, осунувшийся мужчина с всклокоченными волосами. Но это был я. Без грима Пьеро. Без стеклянных стен вокруг.

Я пошел в ванную, умылся холодной водой. Жизнь возвращалась в привычное русло. Я решил, что больше никогда не буду пить. И никогда не пойду на маскарад.

Вечером я вышел прогуляться. Мне нужно было убедиться, что город реален, что он не декорация. Я зашел в кафе, заказал кофе. Я наслаждался каждым глотком, каждым звуком, каждым запахом.

Проходя мимо винного магазина, я невольно остановился. В витрине стояли бутылки. Шампанское, вино, коньяк. Стекло блестело в свете фонарей. Я почувствовал легкий укол страха, но подавил его. Это просто бутылки. Стекло. Жидкость. Ничего больше.

Я уже собирался отвернуться, как вдруг мой взгляд зацепился за одну бутылку. Она стояла в глубине витрины, на бархатной подставке. Огромная, темно-зеленая бутылка шампанского. "Cuvée de la Mort".

Сердце пропустило удар. Нет. Этого не может быть. Это совпадение. Просто марка вина.

Я подошел ближе, прижался лицом к витрине.

Внутри бутылки, в прозрачной жидкости, что-то плавало. Не осадок. Не пробка.

Там плавала крошечная, сморщенная фигурка. Человечек в сером костюме. Он был неподвижен, но его лицо... Его лицо было искажено гримасой ужаса. И он смотрел на меня.

Это был мой сосед по столику. Тот, кто рассказывал мне историю. Тот, кто остался в подвале.

А рядом с ним, на дне бутылки, лежал еще один предмет. Крошечная, обломанная щепка пробки. Мое копье.

Я отшатнулся от витрины, едва не упав. Люди проходили мимо, бросая на меня удивленные взгляды.

— Вам плохо, сеньор? — спросил кто-то.

Я не ответил. Я побежал. Я бежал прочь от магазина, прочь от этого проклятого города.

Это не был сон. Я выбрался. Но я выбрался не полностью. Часть меня — моя тень, мой двойник, или, может быть, моя душа — осталась там. В бутылке. Или бутылка осталась во мне?

Я вернулся домой, запер дверь на все замки, задернул шторы. Я сел в кресло и закрыл глаза. Но перед моим внутренним взором стояла та витрина. И лицо маленького человечка за стеклом.

И я понял одну вещь. Мы все сидим на бутылках. Или внутри них. Разница лишь в том, что некоторые из нас знают об этом, а некоторые — нет. И те, кто знает, обречены на вечное похмелье. Похмелье от осознания того, что стекло — это самая прочная материя во вселенной, а пробка может быть вынута только изнутри.

Я налил себе стакан воды. Рука дрожала. Стекло стакана звякнуло о зубы.

Дзынь...

Этот звук будет преследовать меня вечно...