Овраг

I

Он не был человеком. Он был функцией, вынесенной за пределы основного механизма. Его звали Разведчик. Имя, если оно и было, стерлось, заместилось этой единственной, всепоглощающей задачей. Он был парой глаз, выдвинутых в серую, гниющую плоть ничейной земли, нервным окончанием, которое должно было нащупать врага и передать сигнал боли обратно, в слепое, ревущее тело армии.

Мир вокруг него состоял из оттенков серого и бурого. Небо, затянутое низкой, грязной ватой облаков, казалось, давило, прижимало к земле. Сама земля, перепаханная до состояния первобытного хаоса, была мертва. Из нее торчали обугленные скелеты деревьев, похожие на пальцы, в последней судороге вцепившиеся в пустоту. Воздух пах сыростью, тленом и далеким, едва уловимым сладковатым запахом разложения, к которому он давно привык.

Он двигался медленно, припадая к земле, сливаясь с ней. Каждый его мускул был напряжен. Он был не солдатом, идущим в атаку, а зверем, охотящимся в чужом лесу. Его врагом была не только вражеская пуля или осколок. Его врагом был каждый сухой сук, способный хрустнуть под ногой, каждая птица, способная испуганно вспорхнуть, каждая пядь земли, которая могла оказаться слишком открытой. Тишина здесь была такой же оглушающей, как и канонада. Она была беременна смертью.

Его задача была проста: дойти до старого, разрушенного хутора, который виднелся на картах, и выяснить, есть ли там кто-нибудь. Простая, почти механическая работа. Он проделывал ее десятки раз. Он был лучшим. Потому что он научился не думать. Мысли о доме, о прошлом, о будущем – все это был лишний груз, балласт, который тянул на дно. Оставались лишь инстинкты и холодный, отточенный профессионализм. Он был совершенным инструментом, деталью военной машины, и он гордился этим безмолвной, холодной гордостью.

Ночь сгущалась. Дождь, который висел в воздухе весь день, наконец начал накрапывать. Разведчик натянул на голову капюшон плащ-палатки. Впереди, сквозь пелену мороси, виднелся темный провал – овраг, который нужно было обойти. Он пополз вдоль его края, нащупывая руками влажную, осклизлую глину.

II

Это произошло без предупреждения. Без драмы. Край оврага, подмытый дождями, оказался не твердой землей, а предательской, размокшей массой. Опора исчезла. На одно короткое, невесомое мгновение он повис в пустоте, а затем мир перевернулся в медленном, вязком падении.

Он не кричал. Его тело, натренированное на тишину, осталось безмолвным даже в этот момент. Он скользил вниз по крутому, почти отвесному склону, сдирая кожу с рук, цепляясь за выступы, которые тут же крошились. Падение закончилось глухим, тяжелым ударом о дно.

Первым, что он ощутил, была не боль. А холод. Глубокий, проникающий в кости холод от ледяной жижи, в которую он угодил. Затем пришла боль.

Она родилась где-то в левой ноге. Это был не резкий укол, а нечто иное. Глухой, всепоглощающий, белый шум, который мгновенно заполнил все его сознание. Он попытался пошевелиться и услышал звук. Не громкий, но отчетливый, влажный хруст, будто сломали толстую, сырую ветку. И за этим хрустом последовал новый взрыв боли, такой силы, что из его горла вырвался сдавленный, сиплый стон.

Он лежал на дне оврага, в луже грязи и холодной воды, и пытался дышать. Боль пульсировала, разрастаясь, подчиняя себе все тело. Он, профессионал, знавший, как отключить эмоции, оказался бессилен перед этим тотальным, физиологическим бунтом собственного тела.

Когда первая волна прошла, оставив после себя тошноту и дрожь, он заставил себя оценить обстановку. Инструмент, даже сломанный, должен был провести диагностику. Он лежал на дне глубокого, узкого разлома. Стены из мокрой глины уходили вверх почти вертикально. Выбраться отсюда, даже будучи здоровым, было бы почти невозможно. А с ногой, которая превратилась в мешок с острыми осколками костей, это было абсолютно исключено.

Он был в ловушке.

Это осознание пришло не как паническая мысль, а как холодный, неоспоримый факт. Как в отчете: "Объект обездвижен. Эвакуация невозможна. Функция прервана". Он перестал быть Разведчиком. Он стал просто куском мяса, сломанной вещью, брошенной на дно грязной ямы.

III

Дождь усилился. То, что было моросью, превратилось в уверенный, монотонный, холодный ливень. Капли стучали по его капюшону, по плечам, по лицу. Каждая капля была как удар маленького ледяного молоточка.

Сначала он не обращал на это внимания. Его мир сузился до пульсирующей агонии в ноге. Но постепенно он начал замечать. Лужа, в которой он лежал, становилась глубже. Вода, стекавшая по стенам оврага, несла с собой ручейки грязи, и все это собиралось здесь, на дне.

Он лежал, привалившись спиной к склону, пытаясь держать сломанную ногу так, чтобы любое неловкое движение не вызывало новую волну муки. Вода уже полностью пропитала его одежду. Холод стал его второй кожей. Он чувствовал, как жизнь медленно, капля за каплей, уходит из него, вытесняемая этим всепроникающим холодом.

Он попробовал кричать. Звук, вырвавшийся из его горла, был слабым, жалким кваканьем, которое тут же поглотил шум дождя. Никто его не услышит. Его не будут искать до утра, а может, и дольше. А к утру…

К утру эта яма станет его могилой.

Вода поднялась до пояса. Она была ледяной, и ее давление на сломанную ногу было пыткой. Он пытался отползти выше по склону, но каждое движение отзывалось такой болью, что он терял сознание на несколько секунд. Глина оплывала под руками, не давая опоры. Он был прикован ко дну.

И тогда его охватил ужас.

Это был не страх смерти от пули – быстрой, почти абстрактной. Это был ужас медленного, неотвратимого процесса. Ужас беспомощности. Он, человек-функция, идеальный инструмент, оказался в ситуации, где ни один его навык, ни один инстинкт не имел значения. Он был просто телом. Телом, которое сейчас медленно утонет в грязной воде.

Он начал бороться. Не ради спасения – он понимал, что его нет. А просто потому, что в нем еще теплилась жизнь. Он скреб ногтями по глине, рычал, бился, не обращая внимания на боль. Он был зверем, попавшим в капкан, который медленно заливает водой.

IV

Ночь была бесконечной. У него не было часов, но он измерял время по уровню воды. Вот она достигла его груди. Дышать стало труднее. Каждое движение грудной клетки отдавалось болью в сломанных ребрах – он понял, что при падении повредил не только ногу.

Он перестал бороться. Наступило отупение. Он просто лежал, запрокинув голову, чтобы нос и рот как можно дольше оставались над поверхностью. Дождь лил не переставая. Шум воды заполнил все.

В его мутнеющем сознании не было ни воспоминаний, ни молитв. Был лишь холодный, отстраненный анализ. Он, Разведчик, пришел сюда, чтобы собрать информацию. И он ее собрал. Это были его последние разведданные, которые он уже никому не сможет передать.

Вывод был прост. Вселенная не была злой или доброй. Она была просто мокрой. И холодной. Ей было абсолютно все равно. Дождю было все равно, идет он или нет. Оврагу было все равно, упал в него кто-то или нет. Боль была просто химической реакцией. Смерть – прекращением биологических процессов. Никакого смысла. Никакого величия.

Вода коснулась его подбородка. Он сделал судорожный, хриплый вдох.

Затем волна, нагнавшая мутной воды с верховьев оврага, захлестнула его с головой. Он инстинктивно попытался вдохнуть снова. Но вместо воздуха его легкие наполнила ледяная, грязная жижа.

Это не было болью. Это было просто прекращение. Конец функции.

В полной темноте, под водой, его глаза были все еще открыты. Но они больше ничего не видели. Инструмент сломался. Сбор данных был окончен.