Дневник зомби

Глава 1

Для Марка, молодого человека, чья жизнь до этого рокового дня состояла из тихой, почти монашеской, рутины университетских библиотек и пыльных архивов, мир всегда был текстом. Он был аспирантом-биологом, и его страстью были не живые, кричащие, хаотичные, организмы, а их история, их угасание, их превращение в ископаемые. Он изучал вымирание. Он каталогизировал смерть. Он находил странную, холодную, почти некрофильскую, красоту в том, как сложные, некогда гордые, формы жизни, уступают место энтропии, превращаясь в камень и прах. Он не знал, что очень скоро ему предстоит стать самым главным, самым ужасным, экспонатом в его собственной, персональной, коллекции.

Всё началось во время одной из его уединённых, полевых, экспедиций в глухие, заболоченные, леса Уэльса, места, которые на старых картах обозначались как «непригодные для жизни» и о которых среди местного, суеверного, населения ходили тёмные, неясные, слухи. Он искал там редкие виды мхов и лишайников, этих скромных, почти неживых, пионеров распада. В один из серых, дождливых, дней, забредя особенно далеко вглубь сырого, пахнущего прелью, леса, он наткнулся на странную, почти правильную, прогалину, в центре которой стоял одинокий, покрытый рунами, менгир, камень, который был гораздо древнее, чем любой кельтский или римский след в этих землях.

Движимый научным любопытством, он подошёл ближе. И в этот момент, из-за камня, из густого, цепляющегося за ноги, кустарника, на него бросилось нечто.

Это не было ни животным, ни человеком.

Это была лишь тень, быстрая, скрюченная, неправильная. Он успел разглядеть лишь бледное, серое, лишённое всякого выражения, лицо и горящие лихорадочным, нездоровым, огнём, глаза.

Он не успел ни закричать, ни защититься.

Оно повалило его на землю. И он почувствовал острую, пронзающую, боль в плече.

Укус.

А затем, так же внезапно, как и появилось, оно исчезло. Растворилось в лесу.

Марк лежал на мокрой земле, тяжело дыша. Он дотронулся до плеча. На его куртке расплывалось тёмное, кровавое, пятно.

Он добрался до ближайшей деревни. Местный, пожилой, врач, осмотрев его, лишь покачал головой. Рана была странной. Рваной, но при этом с идеально ровными, почти хирургическими, краями. Он обработал её, наложил швы, списав всё на нападение то ли браконьера, то ли какого-то больного, бешеного, зверя.

Марк вернулся в свой тихий, академический, мир. В свою квартиру, заваленную книгами и гербариями.

И он попытался забыть.

Но его тело — помнило.

Рана не заживала. Она не гноилась, не воспалялась. Она просто… не менялась. Словно его плоть, его живая, регенерирующая, ткань, в этом конкретном месте, вдруг «забыла», что она должна делать.

А затем, начались другие, более странные, симптомы.

Сначала — холод. Постоянный, внутренний, идущий из самой глубины его существа, холод, который не могли согреть ни огонь в камине, ни самые тёплые, шерстяные, одеяла.

Потом — еда. Она потеряла вкус. А затем, и саму необходимость. Он мог не есть по нескольку дней, и не чувствовал ни голода, ни слабости.

И, наконец, — его собственное тело.

Однажды утром, бреясь, он случайно порезался. Он смотрел в зеркало, ожидая увидеть кровь.

Но крови не было.

Из пореза медленно, как густая, древесная, смола, выступила капля тёмной, почти чёрной, вязкой, жидкости.

Он коснулся её пальцем. Она была холодной.

Он посмотрел на себя в зеркало. На своё бледное, осунувшееся, лицо.

И он, биолог, учёный, человек, который всю свою жизнь изучал процессы жизни и смерти, — он понял.

Он понял, что он больше не является частью первого.

И ещё не до конца стал частью второго.

Он застрял.

Он застрял между.

Процесс, который он так любил изучать на ископаемых останках, — процесс распада, — теперь начался в нём самом.

И он решил, что если он не может это остановить, он, по крайней мере, может это… задокументировать.

Он достал свой старый, лабораторный, дневник.

И сделал первую, страшную, запись.

«Субъект: М. Возраст: 28 лет. Состояние: переходное. Пульс: 42 удара в минуту. Температура тела: неизвестна, так как ртуть в термометре более не реагирует. Начинаю наблюдение».

Глава 2

Дневник стал его единственным собеседником, его последним оплотом разума в медленном, неотвратимом, сползании в небытие. Он подходил к этому процессу с холодной, отстранённой, почти жуткой, дотошностью учёного, который ставит эксперимент на самом себе. Каждое утро он начинал с того, что садился за свой стол и бесстрастно, почти с любовью, фиксировал новые стадии своего собственного, персонального, вымирания.

«День седьмой», — писал он своим аккуратным, каллиграфическим, почерком. — «Потребность во сне почти полностью исчезла. Сознание пребывает в странном, сумеречном, состоянии, лишённом как усталости, так и бодрости. Мысли замедлились, они стали более вязкими, похожими на движение ледника. Эмоциональные реакции атрофируются. Вчера разбил любимую чашку отца — не почувствовал ничего, кроме досады от необходимости убирать осколки. Регистрирую прогрессирующую апатию».

Его тело продолжало меняться, и эти изменения были куда страшнее, чем просто отсутствие голода или сна. Его кожа, потеряв всякий румянец, стала абсолютно белой, с сероватым, почти пепельным, оттенком, и на ощупь она была не тёплой и упругой, а холодной, сухой и похожей на старый, ломкий, пергамент. Под ней, особенно на руках и на шее, начали проступать тёмные, сине-чёрные, вены, которые, казалось, образовывали сложный, ветвящийся, узор, похожий на корневую систему какого-то чуждого, неземного, растения.

«День пятнадцатый. Произошло первое, значительное, структурное, изменение. Сегодня утром, во время умывания, я заметил, что ноготь на указательном пальце левой руки отслоился и отпал, как сухой лист. Под ним не было ни раны, ни крови. Лишь гладкая, желтоватая, похожая на хитин, поверхность. Попытка проанализировать отпавший фрагмент под микроскопом не дала результатов; его клеточная структура не соответствует ничему, известному земной биологии. Кажется, мой организм не просто умирает. Он… перестраивается».

Он перестал выходить из дома. Дневной свет стал для него физически невыносим. Он не причинял боли, нет. Он просто… раздражал. Он казался ему слишком ярким, слишком шумным, слишком… живым. Его мир сузился до размеров его тёмной, зашторенной, квартиры, до запаха пыли и старых книг.

Но самое страшное происходило с его сознанием.

Иногда, сидя в полной тишине, он начинал слышать… шёпот.

Это был не голос. Это была не мысль. Это было похоже на тихий, постоянный, статический, шум, как от плохо настроенного, радиоприёмника. И в этом шуме, в этой мешанине из треска и шипения, он иногда мог различить обрывки. Не слов. А… команд.

Простые, базовые, инстинктивные, импульсы.

«…двигаться…»

«…искать…»

«…голод…»

Этот последний импульс был самым сильным. И самым страшным. Он не чувствовал голода в желудке. Но он чувствовал его… в клетках. Это был глубинный, первобытный, клеточный, голод. Голод распадающейся, но ещё не до конца умершей, материи, которая отчаянно нуждалась в… свежем материале.

«День двадцать третий. Голод усиливается. Но это не голод по пище. Это голод по… жизни. Сегодня, когда я смотрел из окна на играющих во дворе детей, я впервые почувствовал его по-настоящему. Это было не желание съесть. Это было желание… впитать. Прикоснуться. И выпить их тепло, их смех, их движение. Я с ужасом осознал, что смотрю на них так, как высохшее растение смотрит на тучу. Как хищник смотрит на добычу. Я задернул шторы. Я больше не могу смотреть на живых».

Он начал бояться самого себя. Бояться того, кем он становился.

И однажды, этот страх нашёл своё воплощение.

Он смотрел на своё отражение в тёмном стекле книжного шкафа. И он увидел, что его губы… они почернели. И высохли. Они сморщились, обнажая дёсны в уродливом, вечном, оскале.

Он коснулся их. Они были твёрдыми, как камень.

Он понял, что он гниёт.

Гниёт заживо.

Медленно.

Но неотвратимо.

Глава 3

Процесс распада, который Марк с таким холодным, научным, ужасом документировал в своём дневнике, вступил в свою финальную, самую отвратительную, стадию. Его тело, этот хрупкий, несовершенный, человеческий, сосуд, окончательно перестало ему подчиняться, начав жить своей собственной, чуждой, некротической, жизнью. Кожа на его руках и лице начала отслаиваться, как старая, потрескавшаяся, краска, обнажая под собой не живую плоть, а нечто иное — серовато-жёлтую, волокнистую, субстанцию, похожую на грибницу или на корни какого-то подземного, паразитического, растения. Он терял волосы, зубы, ногти, и на их месте не появлялось ничего нового, лишь гладкая, мертвенная, поверхность, которая, казалось, была абсолютно чужда законам земной биологии.

«День тридцать седьмой», — выводил он в своём дневнике, и его почерк, некогда каллиграфический, теперь был кривым, дрожащим, почти неузнаваемым. — «Моторика нарушена. Пальцы плохо слушаются, они стали жёсткими, негнущимися. Кажется, процесс окостенения, или, вернее, некоего хитинизирующего затвердевания, достигает суставов. Я больше не могу держать перо правильно; я зажимаю его в кулаке, как дикарь, как ребёнок, который только учится писать. Каждая буква — это усилие. Каждое слово — это маленькая, но изнурительная, битва с моим собственным, распадающимся, телом».

Голод, тот самый, глубинный, клеточный, голод, стал почти невыносимым. Он больше не был просто фоновым шумом в его сознании. Он стал криком. Он требовал. Он приказывал. Марк забаррикадировал входную дверь, завалив её книгами, стульями, всем, что мог сдвинуть. Он боялся не того, что кто-то войдёт. Он боялся того, что он выйдет. Что та тварь, в которую он превращался, ведомая этим первобытным, всепоглощающим, голодом, вырвется наружу, на улицы, к живым, тёплым, пульсирующим, людям.

Он перестал смотреть в зеркало. В последний раз, когда он осмелился это сделать, из зазеркалья на него посмотрело не его лицо, а нечто, для чего у него, биолога, не было названия. Это была асимметричная, оплывшая, маска, на которой один глаз был ещё почти человеческим, полным ужаса и отчаяния, а другой — уже превратился в мутный, молочно-белый, слепой, шар. Его рот был чёрным, провалившимся, провалом, из которого, как он с ужасом осознал, исходил тот самый, тихий, сладковатый, запах тлена.

«День сорок второй. Звуки. Я начал слышать их снова. Но это не шум в голове. Это… они. Другие. Я слышу их шёпот в стенах. Я слышу их скрежет под полом. Кажется, я не один. Кажется, то существо в лесу, оно было не единственным. Этот город, этот мир, — он болен. Он заражён. И я — лишь один из многих. Один из симптомов. Мы — плесень, которая медленно, но верно, покрывает поверхность этой планеты. Мы — предвестники новой, тихой, гниющей, эры».

Его сознание, последний оплот его человечности, тоже начало сдавать. Реальность расслаивалась. Иногда ему казалось, что он снова в том уэльском лесу, что он снова чувствует острую боль от укуса. Иногда он видел свою квартиру не такой, какая она есть, а заросшей теми самыми, бледными, фосфоресцирующими, мхами, которые он когда-то изучал.

Он понял, что времени у него почти не осталось.

Либо животный, клеточный, голод возьмёт верх, и он, превратившись в безмозглую, хищную, тварь, выломает дверь и выйдет на свою последнюю, отвратительную, охоту.

Либо его тело просто… распадётся. Превратится в ту самую, грибовидную, субстанцию, которую он видел под своей отслоившейся кожей.

И он, в последнем, отчаянном, проблеске своего угасающего, научного, разума, принял решение.

Он не станет ни хищником, ни пищей для плесени.

Он станет… экспонатом.

Он приготовил всё с той же, холодной, методичной, точностью, с которой когда-то готовил гербарий.

Он приготовил раствор. Смесь формальдегида, спирта и ещё нескольких реагентов, которые должны были остановить процесс распада, зафиксировать его.

Он написал последнюю, заключительную, запись в своём дневнике.

«День сорок пятый. Эксперимент подходит к концу. Субъект достиг финальной стадии трансформации. Дальнейшее наблюдение в живом состоянии невозможно. Принято решение о консервации образца для последующего изучения. Это — мой последний, и, возможно, самый важный, вклад в науку».

Он сделал это. Он ввёл себе огромную дозу своего консервирующего раствора.

И, пока его сердце замедляло свой бег, пока его тело коченело, он, собрав последние силы, лёг. Как редкое, экзотическое, растение. которое, наконец, было сорвано и помещено в гербарий.

Для вечности.