История болезни Говарда Филлипса Лавкрафта

Введение: Хрупкий сосуд (История болезни 1890–1935)

Смерть Говарда Филлипса Лавкрафта в марте 1937 года не была внезапным ударом судьбы, подобным молнии. Это был закономерный, хотя и трагический, финал долгого процесса саморазрушения, который длился десятилетиями. Создатель «Мифов Ктулху», описавший космический ужас перед неведомым, всю свою жизнь вел тихую, изматывающую войну с куда более приземленным и безжалостным врагом — собственной физиологией и нищетой. Рак кишечника, который в итоге убил его, был лишь последним звеном в цепи болезней, неврозов и хронического недоедания.

С самого рождения в 1890 году Лавкрафт был, как тогда говорили, «хрупким сосудом». Его медицинская карта, если бы она велась должным образом, представляла бы собой хронику постоянной борьбы организма за выживание. Главной особенностью его конституции была так называемая «пойкилотермия» — патологическая, почти рептильная зависимость от температуры окружающей среды. Лавкрафт не просто не любил холод; он физически не мог функционировать при температуре ниже 20 градусов Цельсия. В холодную погоду его кровообращение замедлялось, пальцы коченели, мысли путались, и он впадал в состояние, близкое к летаргии. Всю жизнь он кутался в пальто даже весной, а зима была для него ежегодным периодом умирания.

К физической слабости добавлялась хрупкость нервной системы. Тень безумия висела над семьей: его отец умер в психиатрической лечебнице от нейросифилиса, когда Говарду было всего восемь лет. Мать, Сара Сьюзен Филлипс, женщина невротичная и гиперoпекающая, внушила сыну, что он «отличается» от других, что он слишком слаб для грубого мира. В 1908 году, накануне окончания школы, у восемнадцатилетнего Лавкрафта случился тяжелейший нервный срыв. Он так и не получил аттестат, заперся в доме на несколько лет и, по сути, вычеркнул себя из активной социальной жизни. Этот срыв заложил фундамент его будущего стоицизма: он привык игнорировать свое тело, считая его ненадежным и обременительным придатком к разуму.

Однако настоящим убийцей Лавкрафта стала не наследственность, а образ жизни, который он вел в зрелые годы. Поворотным моментом стал его неудачный брак и жизнь в Нью-Йорке (1924–1926), а затем возвращение в Провиденс. Именно тогда он познал настоящую, унизительную бедность.

Лавкрафт был джентльменом старой школы, для которого было немыслимо просить о помощи или жаловаться на голод. Но факты были неумолимы: большую часть 1920-х и 1930-х годов он жил на сумму, на которую едва можно было прокормить кошку. Его недельный бюджет на еду часто не превышал пары долларов. Чтобы сэкономить деньги на марки для своей обширной переписки (он писал до десятка писем в день) и бумагу, он экономил на собственном желудке.

Его диета была катастрофической. На протяжении многих лет основным рационом писателя были дешевые консервы. Он обожал фасоль с мясом (часто самую дешевую, где мяса почти не было), крекеры и сыр. Свежие овощи, фрукты и качественный белок появлялись на его столе крайне редко, только когда его приглашали в гости или когда тетушки устраивали праздничный обед. В остальное время он питался суррогатами и просроченными продуктами, которые удавалось купить со скидкой. При этом Лавкрафт был сладкоежкой: он добавлял огромное количество сахара в кофе и, когда появлялись лишние центы, тратил их на пончики или мороженое, нанося еще один удар по измученному пищеварению.

Такое питание не могло пройти бесследно. Уже к началу 1930-х годов Лавкрафт страдал от хронических проблем с желудочно-кишечным трактом. Его мучили несварение, изжога, тяжесть в животе. Но он, верный своему принципу «разум превыше материи», игнорировал эти сигналы. Он списывал всё на «слабый желудок», свойственный, как он считал, всем интеллектуалам. Он занимался самолечением, глотая соду и ограничивая себя в еде еще больше во время приступов, что только усугубляло ситуацию.

К роковому 1935 году ситуация стала критической, хотя сам он этого еще не осознавал. Многолетнее воспаление слизистой, отсутствие клетчатки и витаминов создали идеальную почву для мутации клеток. В его кишечнике начал расти враг, куда более страшный, чем Ктулху, потому что он был реален. Параллельно развивалась болезнь Брайта — хроническое заболевание почек (нефрит), также спровоцированное плохим питанием и перенесенными на ногах инфекциями.

Лавкрафт избегал врачей не только из-за страха диагноза, но и по банальной причине: у него не было денег на визит к специалисту. В Америке времен Великой Депрессии медицина была роскошью. Поэтому он терпел. Он привык жить с постоянным фоновым дискомфортом, считая боль естественным состоянием.

К концу 1935 года Говард Филлипс Лавкрафт представлял собой ходячий призрак. Ему было всего 45 лет, но его организм был изношен, как у старика. Он был истощен, его почки едва справлялись с очисткой крови, а в глубине брюшной полости уже тикал часовой механизм онкологии. Он продолжал писать гениальные письма, гулять по ночному Провиденсу и мечтать о древних городах, не подозревая, что «Тень над Инсмутом» уже поселилась внутри него самого. Сцена для трагедии последнего года была полностью готова.

Глава 1. Тень над Провиденсом (Весна – Лето 1936)

Весна 1936 года пришла в Новую Англию медленно, но для Говарда Филлипса Лавкрафта она принесла не возрождение, а ощущение сгущающихся сумерек. Он жил в Провиденсе, в старом деревянном доме по адресу Колледж-стрит, 66 (66 College Street). Этот дом, последний приют «джентльмена», стоял на холме, откуда открывался вид на город его предков, но внутри царила атмосфера упадка.

Лавкрафт делил кров со своей единственной оставшейся родственницей — тетей Энни Гэмвелл. Тетушка Энни тоже была стара и больна, и их быт напоминал жизнь двух призраков в музее. Лавкрафту было всего 45 лет, но он чувствовал себя глубоким стариком. «Эго исчерпано», — писал он в одном из писем, подразумевая, что его жизненная энергия и амбиции подошли к концу.

В этот период он опубликовал одну из своих лучших повестей — «Тень из безвременья» (The Shadow Out of Time), которая вышла в журнале Astounding Stories в июне 1936 года. Однако радости это не принесло. Гонорар был скромным и тут же разошелся на оплату счетов. Лавкрафт был убежден, что его писательский дар угасает. Он все чаще отказывался от новых сюжетов, предпочитая редактировать чужие бездарные рукописи за копейки, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Эта механическая работа «литературного негра» выматывала его, не оставляя сил на собственное творчество.

Но настоящий удар, который, возможно, подкосил его иммунитет окончательно, был психологическим. В июне 1936 года пришла весть из Техаса: Роберт Говард, создатель Конана-варвара и ближайший друг Лавкрафта по переписке, умер.

Для Лавкрафта это было потрясением. Он никогда не встречался с Бобом Говардом лично, но их многолетняя переписка была интенсивной и глубокой. Говард был для него воплощением витальности, силы и жажды жизни — всего того, чего не хватало самому Лавкрафту. Шок от потери друга погрузил его в депрессию, из которой он уже не смог выбраться.

Именно на этом мрачном фоне, летом 1936 года, его «хроническое несварение» переросло в нечто иное. Лавкрафт начал замечать странные симптомы. Привычный дискомфорт в животе сменился острыми болями, которые возникали после еды. Он чувствовал постоянную тошноту. Его знаменитая любовь к прогулкам стала давать сбои: пройдя несколько кварталов по крутым улицам Провиденса, он вынужден был останавливаться, хватая ртом воздух.

Лавкрафт, верный своей привычке рационализировать всё непонятное, поставил себе диагноз сам: «grippe» или очередное обострение гастрита. Он писал друзьям, что «немного приболел» и что его пищеварение «капризничает». Он пытался лечиться проверенными средствами бедняка: пил соду, отказывался от твердой пищи, переходя на жидкие супы и молоко. Но на этот раз старые методы не работали.

Более тревожным симптомом стало изменение его внешности. Лавкрафт, который всегда был худощавым, начал стремительно терять вес. Его лицо осунулось, скулы заострились, а глаза запали. Одежда, и без того поношенная, стала висеть на нем мешком. При этом он с ужасом заметил странный парадокс: в то время как его руки и ноги усыхали, живот начал непропорционально увеличиваться. Это была водянка (асцит) — скопление жидкости в брюшной полости, верный признак того, что рак уже поразил брюшину и органы начали отказывать.

Но даже тогда он не пошел к врачу. Страх перед счетами за медицинские услуги был сильнее страха смерти. Лавкрафт убедил себя, что это временно, что нужно просто перетерпеть, как он терпел холод и голод всю свою жизнь. Он продолжал сидеть в своем кабинете, заваленном книгами, писать письма мелким, убористым почерком и делать вид, что ничего страшного не происходит, в то время как внутри него «Тень» уже начала свою жатву. Лето 1936 года стало последним летом, когда он еще мог выходить из дома и видеть солнце над крышами Провиденса.

Глава 2. Дневник угасания (Осень 1936)

Осень 1936 года окрасила Провиденс в золото и багрянец, но для обитателей дома на Колледж-стрит, 66, мир потерял свои краски. Лавкрафт вступил в фазу медленного, но неотвратимого угасания. Он все еще пытался поддерживать видимость нормальной жизни, но каждый день становился подвигом воли.

Его кабинет, некогда место интеллектуальных путешествий в иные миры, превратился в келью больного. Лавкрафт продолжал работать. Это была не просто привычка, а необходимость: он должен был отвечать на письма. Его эпистолярное наследие огромно, и даже на пороге смерти он чувствовал джентльменскую обязанность не оставлять корреспондентов без ответа. Он писал Кларку Эштону Смиту, Августу Дерлету, юному Роберту Блоху. Но тон его писем изменился. Вместо пространных рассуждений об архитектуре, истории и материализме, он все чаще делал краткие, сухие пометки о своем здоровье, стараясь, впрочем, не пугать друзей.

«Мое пищеварение устроило мне настоящую революцию», — шутил он в письмах, скрывая за иронией тот факт, что каждый прием пищи превратился в пытку. Боль в животе стала постоянной. Она грызла его изнутри, не давая сосредоточиться. Чтобы хоть как-то заглушить её, Лавкрафт перешел на диету, которая была бы смехотворной, если бы не была трагичной: он питался почти исключительно молоком, крекерами и жидкой манной кашей. Он верил (или хотел верить), что щадящая еда успокоит «воспаленный кишечник». Разумеется, для организма, пожираемого раковой опухолью, это было каплей в море.

Именно этой осенью, преодолевая физическую немощь, Лавкрафт создал свой последний шедевр — рассказ «Обитатель тьмы» (The Haunter of the Dark). История его написания полна мрачной иронии. Молодой друг по переписке, Роберт Блох, написал рассказ «Звездный бродяга», в котором убил персонажа, списанного с Лавкрафта. Лавкрафт, оценив шутку, решил ответить тем же. В «Обитателе тьмы» он убивает персонажа по имени Роберт Блейк, прототипом которого был Блох.

Работа над этим рассказом стала прощанием Лавкрафта с литературой и с любимым городом. Действие происходит в Провиденсе, в районе Федерал-Хилл, в заброшенной церкви, которую Лавкрафт видел из своего окна. Описания в рассказе пронзительно реалистичны. Лавкрафт словно в последний раз гулял по улицам своего города, перенося их на бумагу, зная, что физически он туда уже не дойдет. В финале рассказа герой умирает от ужаса в темноте, глядя на грозовое небо. Лавкрафт писал свою собственную эпитафию, предчувствуя скорый конец.

К ноябрю его состояние резко ухудшилось. Асцит (водянка) прогрессировал. Его живот раздулся так сильно, что ему пришлось перешивать брюки, в то время как ребра и ключицы выступали из-под кожи, как у скелета. Он больше не мог спать лежа — жидкость в брюшной полости давила на диафрагму, вызывая удушье. Лавкрафт проводил ночи, сидя в кресле, обложенный подушками, глядя в темноту и слушая, как осенний ветер шуршит листвой в саду.

В этот период он начал вести особый документ, который исследователи позже назовут «Дневником смерти» (Diary of Death). Это был крошечный карманный блокнотик, куда он с присущей ему научной педантичностью заносил не философские мысли, а физиологические факты. Записи были сухими и страшными: время приема пищи, состав еды (например, «полчашки молока, 2 печенья»), время и характер болей, наличие рвоты.

«Октябрь 24. Сильная боль после завтрака. Рвота в 11:30.»

«Ноябрь 2. Снова раздуло. Дышать тяжело.»

Этот дневник — свидетельство невероятного мужества. Лавкрафт наблюдал за своим умиранием как ученый-материалист, фиксируя распад собственного тела без жалости к себе и без религиозных надежд на спасение. Он не молился, не проклинал судьбу. Он просто регистрировал факты, оставаясь аналитиком до самого конца.

Тетя Энни Гэмвелл, сама слабая и больная, пыталась ухаживать за племянником, но её забота ограничивалась приготовлением всё той же манной каши и подачей грелок. Денег на сиделку или частного врача у них не было. Лавкрафт понимал, что становится обузой, и это мучило его джентльменскую совесть сильнее, чем рак. Он старался как можно меньше беспокоить тетю, сдерживая стоны, когда боль становилась невыносимой. Осень заканчивалась, и впереди маячила зима — время года, которое Лавкрафт всегда ненавидел и которое теперь должно было стать для него последним.

Глава 3. Зима молчания (Декабрь 1936 – Январь 1937)

Зима 1936–1937 года обрушилась на Новую Англию со всей своей неумолимой жестокостью, словно природа решила лично покончить с человеком, который так боялся холода. Для Лавкрафта, чей организм уже был истощен болезнью, падение температуры ниже нуля стало пыткой.

Дом на Колледж-стрит превратился в ледяной склеп. Центрального отопления, способного прогреть старый особняк, не хватало. Дров и угля было мало — экономия стала вопросом выживания. Лавкрафт, страдавший от своей «пойкилотермии» (хладнокровности) всю жизнь, теперь оказался беззащитен. Его кровообращение, нарушенное раковой интоксикацией и анемией, едва справлялось. Его пальцы, когда-то бегавшие по клавишам пишущей машинки, теперь были синими и негнущимися. Чтобы написать строчку в письме, ему приходилось подолгу отогревать руки дыханием или держать их у слабой электрической печки.

Он жил в коконе из одежды. Поверх пижамы он надевал шерстяные свитеры, кутался в халат, а поверх всего этого набрасывал старое пальто. Ноги он укутывал пледами. Но холод, казалось, проникал не снаружи, а рождался внутри его разлагающегося тела.

В декабре Лавкрафт практически прекратил переписку. Те немногие письма, что он все же отправлял, были краткими и полными извинений за «молчание». Он писал Августу Дерлету, что «энергия на нуле» и что он вынужден большую часть времени проводить в «полуспячке», как рептилия. Друзья, привыкшие к его жалобам на здоровье и погоду, не сразу поняли, что на этот раз всё серьезно. Они думали, что это обычная зимняя хандра Говарда, не подозревая, что он умирает.

Январь 1937 года стал месяцем молчаливого мученичества. Лавкрафт перестал выходить из комнаты. Боль в животе стала постоянным фоном его сознания, накатывая волнами после каждого глотка воды. Асцит прогрессировал: живот раздулся до гротескных размеров, давя на легкие и сердце. Он не мог лежать, не мог глубоко вдохнуть. Спать удавалось лишь урывками, сидя в кресле, когда усталость брала верх над болью.

Его «Дневник смерти» в этот период становится пугающе лаконичным. Почерк, всегда аккуратный и мелкий, начинает дрожать и ползти.

«Январь 12. Холод невыносим. Боль не отпускает.»

«Январь 18. Не могу есть. Только лед.»

Самым страшным в эти дни было не физическое страдание, а осознание безысходности своего положения. Лавкрафт был слишком умен и начитан, чтобы не понимать, что с ним происходит. Симптомы были очевидны. Он знал, что это не просто «расстройство желудка». Но он также знал состояние своих финансов. Вызов врача, госпитализация, операции — всё это стоило денег, которых у него не было. Он панически боялся оставить тетю Энни в долгах. Поэтому он выбрал тактику страуса: терпеть до последнего, надеясь, что конец наступит быстро и без разорения семьи.

Тетя Энни Гэмвелл, сама страдающая от возраста и болезней, была в отчаянии. Она видела, как тает её племянник, но была бессильна. Она приносила ему бульоны, которые он не мог проглотить, и пыталась согреть его разговорами о прошлом, о днях величия семьи Филлипсов. Лавкрафт слушал её, вежливо кивал, изображая интерес, хотя каждое слово давалось ему с трудом. Он не хотел её пугать. В этом умирающем человеке, похожем на скелет, обтянутый кожей, с огромным животом и впалыми глазами, до последнего вздоха жил истинный джентльмен из Провиденса, для которого причинить беспокойство даме было хуже смерти.

К концу января стало ясно, что тактика игнорирования провалилась. Боль стала такой, что её невозможно было скрыть. Лавкрафт начал стонать во сне. Рвота стала постоянной. Его организм, отравленный продуктами распада опухоли и отказом почек (болезнь Брайта вступила в терминальную стадию), сдался. Он понял, что проиграл свою последнюю битву — битву за достойную смерть дома. Ему нужна была помощь, даже если она стоила всех оставшихся у них грошей.

В первых числах февраля, после очередной бессонной ночи, полной агонии, он, наконец, позволил тете Энни вызвать семейного врача. Зима молчания закончилась. Пришло время встретиться с правдой лицом к лицу.

Глава 4. Диагноз (Февраль 1937)

Февральское утро, когда в дом на Колледж-стрит постучал доктор Уильям Дастин, было серым и неприветливым. Тетя Энни встретила врача с выражением тревоги и вины на лице. Она проводила его на второй этаж, в полутемную комнату, где в кресле, обложенный подушками, сидел человек, которого доктор знал много лет, но теперь едва мог узнать.

Доктор Дастин был опытным практиком. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять: он опоздал. Перед ним был не просто больной человек, а человек, стоящий одной ногой в могиле. Лавкрафт встретил врача слабой, но вежливой улыбкой, извинившись за «беспорядок» и за то, что «вынужден был побеспокоить» занятого человека из-за своего «упрямого пищеварения».

Осмотр был коротким, но унизительным для застенчивого Лавкрафта. Доктор прощупал его живот, который был твердым и раздутым, как барабан, из-за скопившейся жидкости. Он отметил отеки на ногах, желтоватый оттенок кожи и крайнюю степень истощения — cachexia. Каждое прикосновение вызывало у пациента гримасу боли, которую тот старался скрыть.

Вердикт доктора Дастина, вынесенный в коридоре тете Энни, прозвучал как приговор трибунала. Это был не «грипп» и не «гастрит». Это был запущенный рак кишечника. Опухоль находилась в терминальном отделе подвздошной кишки и слепой кишке, вызывая частичную непроходимость. Более того, метастазы уже распространились по брюшной полости, вызвав асцит. Ситуацию усугубляла хроническая болезнь Брайта (нефрит) — почки отказывали, не справляясь с интоксикацией.

Доктор вернулся в комнату и сообщил пациенту диагноз. Он не стал лгать. Лавкрафт всегда ценил научную истину превыше всего, и доктор Дастин уважал его интеллект. Он сказал, что болезнь зашла слишком далеко, что операция невозможна и что медицина может предложить лишь паллиативную помощь.

Реакция Лавкрафта вошла в легенды. Он не заплакал, не впал в истерику и не стал молить Бога о чуде. Он выслушал смертный приговор с абсолютным спокойствием философа-стоика. Он лишь кивнул и задал несколько уточняющих вопросов о природе заболевания, словно речь шла о научном эксперименте, а не о его собственной жизни. Единственное, что его действительно волновало, — это то, сколько времени у него осталось и сколько это будет стоить тете Энни.

После ухода врача жизнь в доме изменилась. Теперь, когда враг был назван по имени, Лавкрафт перестал притворяться. Он позволил себе быть больным. Тетя Энни наняла приходящую медсестру, так как сама уже не справлялась с уходом.

Лавкрафт начал готовиться к концу. Он разобрал свои бумаги, уничтожив часть черновиков и личных писем, которые не хотел оставлять потомкам. Он написал прощальные письма самым близким друзьям. В письме к Августу Дерлету он впервые открыто признал свое положение, но сделал это без пафоса, с присущей ему самоуничижительной иронией: «Похоже, старый джентльмен окончательно развалился. Мое пищеварение решило объявить забастовку, и, боюсь, переговоры зашли в тупик».

Февраль тянулся мучительно долго. Боль стала постоянной спутницей, заглушаемой лишь редкими дозами обезболивающего, которое доктор Дастин выписывал с осторожностью. Лавкрафт проводил дни в полудреме, глядя в окно на зимнее небо Провиденса. Он вспоминал свои детские мечты, свои прогулки по старинным кладбищам, свои видения иных миров. Теперь, когда смерть стояла у изголовья, космический ужас его книг отступил. Осталась лишь тихая, человеческая грусть о том, что он так мало успел, так мало увидел и так много не написал.

К концу месяца стало ясно, что домашнего ухода недостаточно. Боль становилась неконтролируемой. Доктор Дастин настоял на госпитализации. Лавкрафт сопротивлялся до последнего, боясь расходов, но в итоге сдался. Он понимал, что его агония дома становится невыносимой пыткой для его тети.

10 марта 1937 года к дому на Колледж-стрит подъехала карета скорой помощи. Лавкрафта вынесли на носилках. Он был укутан в одеяла, из-под которых виднелось лишь заострившееся бледное лицо. Он в последний раз взглянул на фасад своего дома, на знакомую улицу, на университет Брауна по соседству. Он знал, что больше никогда сюда не вернется. Джентльмен из Провиденса отправлялся в свой последний путь — в Мемориальную больницу Джейн Браун.

Глава 5. Мемориальная больница Джейн Браун (Март 1937)

Утро 10 марта 1937 года было холодным, но в воздухе уже чувствовалось робкое дыхание весны — той самой весны, которую Говард Филлипс Лавкрафт так ждал и которую ему не суждено было увидеть. Карета скорой помощи доставила его в Мемориальную больницу Джейн Браун (Jane Brown Memorial Hospital). Это было респектабельное кирпичное здание, расположенное совсем недалеко от его дома, в том же университетском районе Ист-Сайд. Ирония судьбы: всю жизнь путешествуя в воображении к далеким звездам и древним городам, умирать он приехал в соседний квартал.

Его поместили в общую палату, так как на отдельную у семьи не было средств. Но даже здесь, среди казенных стен и запаха карболки, Лавкрафт оставался собой. Медсестры вспоминали его как «идеального пациента»: он никогда не жаловался, вежливо благодарил за каждую процедуру и извинялся, если стон боли срывался с его губ непроизвольно.

Первые дни в больнице принесли облегчение, но оно было искусственным. Инъекции притупили чудовищную грызущую боль в животе, позволив Лавкрафту впервые за несколько месяцев нормально дышать и даже немного спать.

Однако его состояние было критическим. Рак полностью заблокировал работу кишечника, почки отказали. Интоксикация организма нарастала с каждым часом. Лавкрафт угасал, но его разум, этот удивительный инструмент, который создал «Зов Ктулху» и «Хребты Безумия», отказывался сдаваться. Даже под действием морфия он сохранял поразительную ясность мысли.

В больнице его навещали немногие. Тетя Энни была слишком слаба, чтобы ходить каждый день. Самым верным посетителем стал его друг Гарри Бробст (Harry Brobst). Бробст был психологом и медбратом, он понимал медицинскую сторону происходящего, но приходил не как врач, а как друг.

Их последние разговоры были удивительны. Лавкрафт, лежащий на больничной койке, похожий на мумию с огромными глазами, обсуждал не свою болезнь, а литературу, историю и философию. Он интересовался новостями, спрашивал о погоде. Он даже пытался шутить. Когда Бробст спросил его о самочувствии, Лавкрафт слабо улыбнулся и ответил цитатой из любимого XVIII века, заметив, что чувствует себя «несколько несовершенно».

Одним из самых трогательных моментов стало его последнее письмо. Даже в больнице, с трудом удерживая ручку слабеющими пальцами, он пытался писать. Его последнее послание было адресовано Уолтеру Дж. Конраду, молодому корреспонденту из Чикаго. Почерк был почти неразборчивым, буквы прыгали и срывались. Лавкрафт писал о том, как сожалеет, что не может ответить подробнее, и упоминал, что его здоровье «полностью разрушено». Это письмо — памятник его невероятной ответственности и человечности.

14 марта стало ясно, что конец близок. Лавкрафт больше не мог говорить, только шептал. Он отказался от еды, принимая лишь кусочки льда, чтобы смочить пересохшие губы. В этот день он, верный своей привычке исследователя, сделал, возможно, самую удивительную вещь в своей жизни. Согласно легенде, подтвержденной Бробстом и медсестрами, Лавкрафт пытался вести хронику своей смерти. Он просил карандаш и бумагу, чтобы записать свои ощущения. Он хотел зафиксировать процесс перехода, описать феноменологию умирания. К сожалению, эти записи, если они и были сделаны, не сохранились или были неразборчивы.

Ночь на 15 марта 1937 года прошла в полубреду. 

Ранним утром, около 7:15 утра, Говард Филлипс Лавкрафт открыл глаза. Медсестра, дежурившая у его постели, заметила изменение в его дыхании. Оно стало поверхностным и редким. В последний момент его лицо, искаженное неделями боли, разгладилось. Он выглядел спокойным, почти умиротворенным.

Сердце остановилось. Джентльмен из Провиденса покинул этот мир в возрасте 46 лет.

*   *   *

Его смерть прошла незамеченной для большого мира. В тот день газеты писали о политике Рузвельта, о гражданской войне в Испании, о нарастающей угрозе нацизма в Европе. Уход писателя-фантаста, печатавшегося в дешевых журналах, удостоился лишь короткого некролога в местной газете Providence Journal. Там его назвали «автором странных рассказов» и упомянули его эксцентричность. Никто из журналистов не догадывался, что в палате больницы Джейн Браун умер человек, чье имя через полвека станет синонимом целого жанра литературы ужасов.

Тело Лавкрафта перевезли в похоронное бюро. Тетя Энни, раздавленная горем, начала готовиться к похоронам. Денег было мало, поэтому церемония должна была быть максимально скромной. Но Лавкрафт, который всю жизнь ценил скромность и ненавидел пафос, вероятно, одобрил бы это. Он ушел так же тихо, как и жил, оставив после себя чемоданы рукописей и Вселенную, полную древних богов.

Глава 6. Возвращение в землю (Похороны и Эпилог)

Церемония прощания с Говардом Филлипсом Лавкрафтом состоялась спустя три дня после его смерти, в полдень 18 марта 1937 года. День выдался ясным, но холодным — типичная ранняя весна Новой Англии, полная сдержанной меланхолии, которую так любил покойный.

Похороны были под стать всей его жизни: тихие, скромные и практически незаметные для города. Не было ни толп плачущих поклонников, ни репортеров, ни литературных критиков. В часовне кладбища Свон-Пойнт (Swan Point Cemetery) — красивейшего некрополя Провиденса, где любил гулять сам Лавкрафт, — собралась лишь горстка людей.

Главным скорбящим была тетя Энни Гэмвелл, последняя из рода Филлипсов, сгорбленная под тяжестью утраты. Рядом с ней стояли несколько ближайших друзей: Гарри Бробст, который был с Говардом в больнице, Этель Эммонс, и, возможно, пара соседей. Большинство его друзей по переписке — знаменитый «Круг Лавкрафта» (Август Дерлет, Кларк Эштон Смит, Фрэнк Белнап Лонг) — жили слишком далеко и были слишком бедны, чтобы приехать. Они прощались с ним в письмах, полных шока и горечи.

Службу провел преподобный Хорас Харт. Он читал стандартные заупокойные молитвы, не зная, что отпевает убежденного материалиста. Лавкрафт наверняка отнесся бы к этому с ироничной полуулыбкой, сочтя это необходимым социальным ритуалом ради спокойствия тетушки.

Гроб опустили в землю на фамильном участке Филлипсов. Это место, обозначенное высоким обелиском с именами его предков по материнской линии, стало его последним приютом. И здесь разыгрался последний акт трагедии бедности Лавкрафта. У семьи не было денег на отдельный памятник. Имя Говарда Филлипса Лавкрафта было просто выбито в нижней части центрального обелиска, в общем списке, рядом с именем его матери и отца. Долгие сорок лет у великого писателя не было собственной могильной плиты. Он лежал в безымянной (для стороннего наблюдателя) земле, растворившись в истории своего рода.

*   *   *

Смерть Лавкрафта могла стать концом его истории. Его книги не издавались твердыми переплетами, журналы Weird Tales выбрасывались после прочтения, а имя было известно лишь узкому кругу любителей «макулатурной» фантастики. Но случилось чудо, автором которого стали его друзья.

Август Дерлет и Дональд Вандрей, узнав о смерти учителя, приняли решение: Лавкрафт не будет забыт. В 1939 году, столкнувшись с отказом крупных издательств печатать сборник рассказов Лавкрафта, они основали собственное издательство — Arkham House. Они заложили свои дома, влезли в долги, но издали книгу «Изгой и другие рассказы» (The Outsider and Others). Это был акт невероятной преданности. Именно благодаря Arkham House рукописи Лавкрафта сохранились, были систематизированы и начали свой долгий путь к мировой славе.

Справедливость восторжествовала лишь спустя сорок лет. В 1977 году группа поклонников, возглавляемая Артуром Эллисоном, собрала деньги на установку индивидуального надгробия для Лавкрафта.

Они выбрали простую гранитную плиту, которая теперь лежит в изголовье его могилы на участке Филлипсов. На ней выбиты имя, даты жизни (1890–1937) и фраза, которую Лавкрафт однажды написал в письме, говоря о своей связи с родным городом:

«I AM PROVIDENCE»

(«Я — Провиденс», равно как «Я — Провидение»).

Эта фраза стала идеальной эпитафией. Она говорит о его слиянии с городом, который он воспел и мифологизировал, и одновременно намекает на нечто большее — на роль судьбы, рока, провидения в его жизни.

Сегодня могила Лавкрафта — место паломничества. Люди со всего мира приезжают на кладбище Свон-Пойнт. Они оставляют на плите странные подношения: монеты, перья, книги, маленькие фигурки Ктулху и даже бутылочки с чернилами. Говорят, что иногда по ночам там видят странные тени, но это, скорее всего, игра воображения, взбудораженного его прозой.

Говард Филлипс Лавкрафт умер в муках, нищете и безвестности, считая себя неудачником. Но история рассудила иначе. Он победил смерть самым надежным способом, доступным человеку: он создал бессмертные сны.