Прикосновение Тайны

Глава 1

Город, в котором жил Зигмунд Фельд, казалось, был навеки проклят бесконечным дождем, смывающим краски с фасадов старинных зданий и оставляющим лишь серую, гнетущую палитру увядания. Зигмунд, человек лет сорока с бледным лицом и вечно опущенными плечами, работал в муниципальном архиве — месте, где время застывало в желтоватых страницах и запахе разлагающейся бумаги. Он был существом привычки, замкнутым и молчаливым, чья жизнь протекала в ритме падающих капель за окном и шелеста перелистываемых фолиантов. Его существование напоминало медленное угасание свечи в комнате без воздуха: тихое, незаметное и неизбежное.

В тот вечер, когда начался кошмар, архив был особенно пуст и мрачен. Лампы гудели, источая тусклый, болезненный свет, который не столько разгонял тьму, сколько подчеркивал густоту теней, скапливающихся в углах огромного зала. Зигмунд задержался допоздна, разбирая поступление документов из недавно снесенного особняка на окраине города — дома, о котором ходили дурные слухи, но который, как и все в этом городе, был поглощен безразличием властей. Коробки, покрытые слоем вековой пыли, стояли перед ним, словно маленькие гробы, хранящие тайны мертвецов, чьи имена давно стерлись из памяти живых.

Вскрыв очередную коробку, Зигмунд ощутил странный, приторно-сладкий запах, пробившийся сквозь привычную затхлость плесени. Это был аромат увядших лилий и чего-то еще, напоминающего запекшуюся кровь. На дне ящика, под грудой истлевших счетов и писем, лежал тяжелый том, обтянутый кожей странной, неприятной на ощупь текстуры. Она была слишком гладкой, местами пористой, и при прикосновении к ней пальцы Зигмунда невольно дрогнули, словно он коснулся чего-то живого, но холодного. На обложке не было ни названия, ни имени автора, лишь выдавленный символ, напоминающий искаженный глаз, перечеркнутый спиралью.

Зигмунд, движимый не столько любопытством, сколько профессиональным долгом, открыл книгу. Страницы были плотными, пергаментными, и исписаны чернилами, которые, казалось, меняли свой оттенок под мигающим светом лампы — от глубокого черного до темно-багрового. Текст был на языке, который Зигмунд, знаток древних диалектов, не мог опознать с первого взгляда. Знаки извивались, переплетались друг с другом, напоминая скорее червей, застывших в агонии, чем буквы человеческого алфавита. Однако, всматриваясь в эти линии, он почувствовал, как в глубине его сознания начинает шевелиться некое смутное, тревожное понимание, словно эти символы обращались не к его разуму, а к чему-то более древнему и темному внутри него.

За окном прогремел гром, заставив стекла в высоких рамах жалобно задребезжать. Зигмунд вздрогнул, оторвав взгляд от книги, и ему на мгновение показалось, что тени в дальнем конце зала сгустились и приобрели очертания человеческих фигур. Он моргнул, протирая уставшие глаза, и видение исчезло, оставив после себя лишь неприятный холодок, пробежавший по спине. Но чувство одиночества, которое обычно было его верным спутником и утешением, внезапно сменилось ощущением чьего-то незримого, давящего присутствия. Словно кто-то стоял прямо за его спиной, дыша холодом в затылок, но стоило обернуться — и там была лишь пустота.

Он попытался закрыть книгу, но пальцы не слушались, словно примагниченные к шершавым страницам. Взгляд его упал на одну из иллюстраций, выполненную с пугающей анатомической точностью. На ней был изображен человек, разрывающий собственную грудную клетку, чтобы выпустить наружу нечто бесформенное, состоящее из множества глаз и щупалец. Рисунок был настолько детальным, что Зигмунду показалось, будто он слышит влажный хруст ломаемых ребер и крик, застывший на нарисованных губах жертвы. Ему стало дурно, желудок сжался в спазме, и он с трудом подавил тошноту, захлопнув наконец проклятый том.

Тишина в архиве стала оглушительной. Гудение ламп стихло, и единственный звук, который теперь наполнял пространство, был стук его собственного сердца, гулкий и неровный. Зигмунд быстро собрал свои вещи, стараясь не смотреть на книгу, которая теперь лежала на столе, словно хищник, притворившийся спящим. Но уходя, он не смог пересилить себя и сунул том в свой портфель. Это было иррациональное, самоубийственное действие, продиктованное волей, которая, как ему казалось, уже не принадлежала ему полностью.

Выйдя на улицу, под проливной дождь, Зигмунд поспешил домой, пряча лицо в воротник пальто. Улицы были пустынны, фонари отбрасывали длинные, искаженные тени, которые, казалось, тянулись к нему, пытаясь ухватить за ноги. В его голове, в такт шагам, пульсировала одна и та же мысль, чужая и навязчивая, шепчущая на языке забытых богов. Он не знал, что именно он нашел в той коробке, но в глубине души, в той ее части, где живет первобытный страх, он понимал: его жизнь, какой он ее знал, закончилась. Началось нечто иное, мрачное и необратимое, и путь этот вел только вниз, в бездну, которая уже начала всматриваться в него через закрытую обложку книги в его портфеле.

Вернувшись в свою квартиру, тесную и заставленную книжными шкафами, Зигмунд не стал включать свет. Он сел в кресло у окна, глядя на мокрый город, и положил портфель на колени. Темнота комнаты казалась ему теперь не убежищем, а ловушкой. Он чувствовал, как книга пульсирует сквозь кожу портфеля, слабо, едва заметно, словно второе сердце. И в тишине квартиры он впервые услышал этот звук — тихий, скребущий шепот, доносящийся не из портфеля, а из-за стен, из-под пола, из самой структуры реальности, которая начала давать трещины.

Ночь обещала быть долгой. Зигмунд Фельд сидел неподвижно, а тьма вокруг него сгущалась, готовясь рассказать ему первую из своих страшных историй.

Глава 2

Ночь опустилась на город тяжелым, удушливым саваном, заглушив даже шум дождя, который превратился в монотонное, сводящее с ума постукивание по карнизу. В квартире Зигмунда Фельда время потеряло свой привычный ход, растягиваясь и сжимаясь в болезненном ритме его лихорадочного пульса. Книга лежала перед ним на дубовом столе, в пятне желтого света настольной лампы, словно древний идол на алтаре, требующий жертвоприношения. Кожаный переплет, казалось, слегка вздымался и опадал, имитируя дыхание спящего зверя, и этот едва уловимый ритм гипнотизировал Зигмунда, подавляя остатки здравого смысла, которые кричали ему бежать, сжечь этот проклятый том или выбросить его в окно, в грязную пасть ночной улицы. Но он не мог пошевелиться; невидимые нити уже оплели его волю, привязав к стулу, к столу, к этим страницам, пахнущим тленом и сладковатым ядом забвения.

Дрожащими пальцами, покрытыми холодной испариной, Зигмунд вновь открыл книгу. На этот раз текст не казался ему просто набором хаотичных символов. Теперь, в глубокой тишине ночи, знаки начали обретать зловещую логику, выстраиваясь в узоры, от которых болели глаза и кружилась голова. Чернила, казавшиеся ранее черными, теперь отливали жирным, маслянистым блеском, напоминая загустевшую нефть или старую кровь. Буквы словно ползали по пергаменту, меняясь местами, когда он отводил взгляд, и Зигмунду казалось, что он читает не текст, написанный рукой человека, а расшифровывает структуру живого организма, чуждого и враждебного всему земному. В его голове начали всплывать образы — огромные циклопические сооружения, уходящие шпилями в зеленоватое небо, черные маслянистые воды бездонных океанов и существа, чья геометрия нарушала все законы физики.

Внезапно тишину квартиры нарушил звук, заставивший сердце Зигмунда пропустить удар. Это был тот самый скрежет, что он слышал ранее, но теперь он стал громче, отчетливее. Звук доносился из стены, прямо за книжными полками — сухой, ритмичный звук, напоминающий царапанье когтей по штукатурке или движение хитиновых панцирей множества насекомых. Зигмунд замер, вслушиваясь в темноту за пределами светового круга лампы. Ему показалось, что обои в углу комнаты слегка вздулись, словно под ними, в узком пространстве между бумагой и бетоном, пробиралось нечто бесформенное и влажное. Он зажмурился, пытаясь убедить себя, что это лишь галлюцинация, плод переутомления и воздействия странных испарений, исходящих от старой книги, но запах сырости в комнате усилился, став почти невыносимым.

Он снова опустил взгляд на страницу, и ужас сковал его горло ледяной хваткой. Рисунок, который он видел в архиве — человек, разрывающий себе грудь, — изменился. Теперь фигура на гравюре смотрела прямо на Зигмунда. Глаза нарисованного мученика были расширены в немом крике, но в них читалась не боль, а экстатический восторг безумия. И что самое страшное — лицо на рисунке теперь имело неуловимое, но безошибочное сходство с лицом самого Зигмунда. Это было искаженное, гротескное отражение, словно художник заглянул в будущее и запечатлел момент его неизбежного падения. Зигмунд почувствовал, как по его собственной груди, под рубашкой, пробежал фантомный зуд, словно кожа там стала тонкой и готовой лопнуть под напором чего-то, рвущегося наружу.

Попытка встать привела лишь к тому, что ноги подогнулись, и он тяжело осел обратно в кресло. Комната вокруг него начала меняться. Углы, казалось, стали острее, тени удлинились и зажили своей собственной жизнью, отделяясь от предметов, которые их отбрасывали. Книжные шкафы, хранившие его любимые тома классической литературы, теперь выглядели как надгробные плиты, а корешки книг сливались в единую серую массу. Реальность истончалась, как старая ткань, и сквозь прорехи в ней просачивался холодный сквозняк иного мира. Зигмунд слышал шепот — тысячи голосов, говорящих одновременно на разных языках, сливающихся в единый гул, в котором он с ужасом начал различать отдельные фразы: «Дверь открыта», «Он видит», «Сосуд готов».

Охваченный паникой, он схватил со стола нож для резки бумаги — жалкое, смешное оружие против надвигающегося кошмара — и швырнул его в угол, где шевеление теней было наиболее густым. Нож со звоном ударился о стену и упал, но звук удара был странным, глухим, словно металл вонзился не в штукатурку, а в гнилую плоть. Из того угла раздался влажный всхлип, и по полу начала медленно расползаться темная лужа, черная, как чернила в книге. Зигмунд вжался в спинку кресла, его дыхание вырывалось с хрипом, разум балансировал на грани истерики. Он понимал, что если сейчас закричит, то этот крик станет последним, что останется от его человеческой сущности.

Остаток ночи прошел в бреду. Зигмунд не знал, спит он или бодрствует. Ему виделось, что стены квартиры раздвинулись, открывая вид на бескрайнюю серую пустошь, над которой висели две бледные луны. Он шел по пеплу, который обжигал босые ноги холодом, и впереди, на горизонте, возвышалась Черная Башня, к которой его влекло непреодолимое притяжение. Каждый шаг к ней наполнял его душу черной радостью и невыразимой тоской. Он чувствовал, что там, внутри, его ждут ответы на вопросы, которые он никогда не задавал, но которые всегда жили в его крови.

Когда серый рассвет, похожий на цвет лица покойника, наконец просочился сквозь грязное оконное стекло, Зигмунд обнаружил себя сидящим за столом в той же позе. Книга была закрыта. Лампа перегорела. В квартире было тихо, но эта тишина была обманчивой, напряженной, как натянутая струна. Зигмунд медленно поднял руки и посмотрел на них. Его пальцы были испачканы чем-то черным, что въелось в поры и под ногти. Он потер их друг о друга, но чернота не исчезала. Встав, он подошел к зеркалу в прихожей. Из мутного стекла на него смотрел незнакомец. Кожа приобрела сероватый, землистый оттенок, глаза запали и горели лихорадочным, нездоровым блеском, а в уголках губ застыла странная, едва заметная ухмылка, которую он не мог контролировать.

Он не пошел на работу. Мысль о пыльном архиве и банальных бумагах вызывала теперь лишь тошноту. У него было дело поважнее. Книга ждала. Она еще не все ему рассказала. И самое страшное — он хотел слышать продолжение. В глубине квартиры, в темном коридоре, снова раздался тихий, царапающий звук, но теперь Зигмунд не испугался. Он медленно повернул голову в сторону звука и тихо, одними губами, прошептал: «Я слушаю».

Глава 3

Дни и ночи слились в единый серый поток, лишенный временных меток и смысла. Зигмунд зашторил окна тяжелыми, пыльными портьерами, отрезав свою квартиру от внешнего мира, который теперь казался ему далеким и ненастоящим сном. Единственным источником света служили огарки свечей, расставленные по полу и столу; их неровное, трепещущее пламя отбрасывало на стены пляшущие тени, которые, казалось, исполняли какой-то гротескный, ритуальный танец. Воздух в комнате стал густым и вязким, пропитанным запахом старой бумаги, плавящегося воска и тем неуловимым металлическим привкусом, что бывает во рту перед сильным носовым кровотечением. Зигмунд не ел уже двое суток, но чувство голода атрофировалось, уступив место иной, жгучей жажде — жажде знания, которое капля за каплей сочилось со страниц проклятого фолианта.

Он сидел, сгорбившись над столом, окруженный исписанными листами бумаги. Его почерк, некогда аккуратный и каллиграфический, превратился в рваную, дерганую клинопись, напоминающую следы когтей обезумевшей птицы. Он переводил. Или, точнее, он думал, что переводит, но на самом деле книга диктовала ему, вливая чужеродные образы и концепции прямо в кору головного мозга, минуя языковые барьеры. Текст повествовал о древних циклах, о звездах, которые были мертвы еще до рождения Вселенной, и о Бездне, что дремлет в промежутках между атомами материи. С каждым переведенным абзацем Зигмунд чувствовал, как что-то внутри него необратимо меняется, словно его душу перекраивали заново по лекалам, не предназначенным для человеческой природы.

Внезапная трель телефонного звонка разорвала тишину, прозвучав как выстрел в храме. Зигмунд вздрогнул всем телом, уронив перо, которое оставило жирную кляксу на листе. Звонок был настойчивым, требовательным, визгливым. Это был голос того, другого мира — мира коммунальных счетов, архивной пыли и пустых разговоров о погоде. Зигмунд медленно повернул голову к аппарату, висевшему на стене в коридоре. Ему казалось, что черный пластик трубки пульсирует, раздувается, как зоб ядовитой жабы, готовой плюнуть в него ядом банальности. Он не подошел. Он просто смотрел, как телефон сотрясается в припадке механической истерики, пока звонки не прекратились, сменившись давящей тишиной, которая теперь казалась еще более плотной и угрожающей.

Вскоре после этого в дверь постучали. Удары были тяжелыми, властными.

— Мистер Фельд? Вы дома? Это миссис Гроувс, — раздался приглушенный голос хозяйки квартиры. — С вами все в порядке? Из архива звонили, спрашивали...

Зигмунд замер, перестав даже дышать. Он представил себе миссис Гроувс, стоящую по ту сторону двери — грузную женщину в цветочном платье. Но воображение тут же исказило этот образ. В его сознании она предстала как мешок с костями, обтянутый дряблой кожей, под которой копошились черви. Ее голос звучал не заботливо, а угрожающе, как скрежет могильной плиты. Ему казалось, что если он откроет дверь, то в квартиру хлынет не свет подъезда, а поток гнилой воды, который утопит его вместе с книгой. Он тихо, на цыпочках, подошел к двери и прижался ухом к холодному дереву, вслушиваясь в тяжелое дыхание женщины. Она постояла еще минуту, пробормотала что-то неодобрительное и шаркая ушла. Звук ее шагов затихал, словно она уходила не на другой этаж, а в другое измерение, навсегда исчезая из его вселенной.

Вернувшись к столу, Зигмунд заметил, что черная пигментация на его руках распространилась. Теперь она покрывала не только пальцы, но и поднималась выше, к запястьям, образуя замысловатые узоры, похожие на татуировки диких племен или карту венозной системы неизвестного существа. Кожа в этих местах стала твердой, хитиновой на ощупь и потеряла чувствительность. Он поднес руку к свече, позволив пламени лизнуть почерневшую плоть. Боли не было. Был лишь запах паленой органики, но не человеческой кожи, а чего-то, напоминающего жженый хитин насекомого. Это открытие не вызвало у него страха — лишь холодное, отстраненное любопытство ученого, наблюдающего за метаморфозой подопытного образца. Он понял, что становится сосудом, оболочкой, которая должна измениться, чтобы вместить то, что он призывал своим чтением.

Он продолжил писать, но чернила в чернильнице подошли к концу. Перо царапало бумагу всухую, оставляя лишь вдавленные следы. Зигмунд раздраженно отбросил пустой пузырек. Взгляд его заметался по столу в поисках замены, но ничего не было. Тогда, повинуясь внезапному импульсу, он схватил перочинный нож, лезвие которого тускло блеснуло в полумраке. Без колебаний, словно выполняя давно заученное движение, он полоснул себя по левому предплечью, там, где кожа еще сохраняла человеческий цвет.

Кровь, выступившая из раны, была густой и неестественно темной, почти черной, с багровыми прожилками. Она не капала, а тянулась вязкой нитью. Зигмунд обмакнул перо в собственную рану и продолжил писать. Строки ложились на бумагу с пугающей легкостью, символы вспыхивали влажным блеском, словно радуясь этой жертве. Теперь текст обрел новую силу; он словно вибрировал, входя в резонанс с сердцебиением Зигмунда. Стены комнаты начали медленно пульсировать в такт, обои пошли трещинами, сквозь которые сочился слабый, зеленоватый свет, не имеющий источника.

В углу комнаты, там, где тени были самыми густыми, начало формироваться Нечто. Сначала это был просто сгусток мрака, более плотный, чем окружающая темнота. Но постепенно он обретал очертания — вытянутый, сутулый силуэт, непропорционально длинные конечности, голова, лишенная лица. Сущность стояла неподвижно, наблюдая за ним. Зигмунд знал, что она здесь, он чувствовал ее ледяной взгляд спиной, но не оборачивался. Он понимал: это Страж, пришедший засвидетельствовать его превращение. Страх окончательно покинул Зигмунда, уступив место фанатичной преданности делу.

Где-то далеко, на периферии сознания, он понимал, что Зигмунд Фельд, скромный сотрудник архива, умирает. Его рассудок распадался на фрагменты, как старая мозаика, из которой выпадают куски смальты. Но на месте разрушенной личности возникало что-то новое, холодное и грандиозное. Он больше не принадлежал миру людей. Он был писцом Бездны, и его евангелие писалось его собственной кровью на коже реальности, которая с каждой минутой становилась все тоньше и прозрачнее.

Свеча догорела и погасла, но Зигмунд не остановился. Света, сочащегося из трещин в стенах и исходящего от самого текста, было достаточно. Работа должна быть закончена. Глава подходила к концу, но повесть только начиналась.

Глава 4

Время перестало быть линейным потоком; оно свернулось в тугую, удушающую петлю, где каждое мгновение длилось вечность, а столетия пролетали за один удар сердца. Зигмунд больше не сидел за столом — он стал его частью. Древесина столешницы, казалось, размягчилась, превратившись в пористую, губчатую массу, в которую погрузились его локти, срастаясь с ней, переплетаясь волокнами плоти и целлюлозы. Он не чувствовал боли от этого слияния, лишь странную, тягучую теплоту, словно мебель в комнате была живым организмом, решившим поглотить его, принять в свое лоно.

Комната изменилась до неузнаваемости. Прямые углы, привычные для человеческой архитектуры, исчезли. Стены выгнулись, напоминая внутреннюю полость гигантского желудка, и теперь были покрыты влажной, пульсирующей слизью, которая медленно стекала вниз, собираясь в лужи на полу. Книжные шкафы больше не стояли ровными рядами; они изогнулись, их полки напоминали ребра огромного зверя, а книги на них — гниющие зубы в раскрытых пастях. Воздух стал тяжелым, насыщенным спорами, которые плавали в зеленоватом мареве, исходящем от трещин в реальности. Каждый вдох давался с трудом, легкие Зигмунда горели, перестраиваясь для дыхания атмосферой, непригодной для человека.

Сущность, которую он окрестил Стражем, сделала шаг из угла. Теперь, в этом искаженном свете, Зигмунд мог рассмотреть её лучше, хотя рассудок отчаянно сопротивлялся увиденному. У существа не было кожи в привычном понимании — его тело состояло из переплетения черных, маслянистых лент, которые постоянно двигались, меняя форму. Там, где должно было быть лицо, зияла гладкая, зеркальная поверхность, в которой Зигмунд видел не свое отражение, а бесконечную спираль падающих звезд. Страж не издавал звуков, но его присутствие давило на барабанные перепонки инфразвуковым гулом, от которого вибрировали кости черепа.

Зигмунд продолжал писать, но теперь его движения стали механическими, судорожными. Левая рука, изрезанная и обескровленная, висела плетью, но правая, полностью почерневшая и покрытая хитиновой коркой, двигалась с нечеловеческой скоростью. Кровь для чернил больше не требовалась. Перо само источало черную жидкость, которая, казалось, была дистиллятом самой тьмы, скопившейся в углах комнаты. Слова, появляющиеся на бумаге, теперь не просто лежали на поверхности — они прожгли пергамент насквозь, выжигая символы на самой ткани бытия. Каждый написанный знак вызывал физическую боль, острую вспышку агонии, пронзающую позвоночник, но эта боль была единственным доказательством того, что он все еще жив.

Внезапно стены содрогнулись. С потолка, который теперь терялся в дымке на невозможной высоте, посыпалась серая пыль, похожая на пепел крематория. Из коридора донесся звук, не похожий ни на что земное — влажный, чавкающий хруст, будто кто-то огромный пережевывал бетон и арматуру. Дом трансформировался. Он сбрасывал с себя маску обыденного здания, обнажая свою истинную, гротескную структуру. Зигмунд понял: он не просто пишет историю, он переписывает сам дом, превращая его в храм для того, кто должен прийти.

Он попытался повернуть голову, чтобы посмотреть на входную дверь, но шея не слушалась. Мышцы окаменели, превратившись в жесткие жилы. Он был прикован к рукописи. Взгляд его скользнул по собственной груди: рубашка истлела, и на бледной коже проступили очертания того самого символа с обложки — искаженного глаза. Символ гноился, сочась сукровицей, и пульсировал в такт ударам сердца, которое билось где-то очень глубоко, глухо и редко, словно молот, забивающий гвозди в крышку гроба.

— Aperire porta, — прошелестел голос, который прозвучал не снаружи, а прямо внутри его черепной коробки. Это был голос Стража, голос книги, голос самой Бездны.

Зигмунд почувствовал, как его рука, не повинуясь ему, выводит последний символ на странице. В тот же миг реальность треснула с оглушительным звуком рвущегося металла. Стена перед ним, так где раньше было окно, растворилась. Вместо привычного вида на мокрую улицу и соседние дома, там зияла абсолютная, непроглядная чернота. Но это не была пустота. В этой тьме что-то двигалось — колоссальные, исполинские фигуры, медленно дрейфующие в океане мрака. В комнату ворвался ледяной ветер, пахнущий озоном и старой кровью. Он разметал листы рукописи, которые, вместо того чтобы упасть на пол, повисли в воздухе, образуя вращающийся вихрь вокруг Зигмунда.

Его сознание, измученное и расколотое, наконец, сдалось. Грань между «я» и «оно» стерлась. Зигмунд Фельд перестал быть человеком, напуганным и запертым в своей квартире. Он стал ключом, вставленным в замочную скважину мироздания. И кто-то по ту сторону двери начал этот ключ поворачивать. Боль исчезла, сменившись холодным, кристально чистым экстазом понимания. Он не жертва. Он — архитектор моста, по которому Кошмар войдет в этот мир.

Из черного проема, игнорируя законы гравитации, в комнату начали вползать щупальца тумана. Они коснулись ног Зигмунда, и он почувствовал, как холод ползет вверх, превращая плоть в камень. Его ноги срослись с полом, окончательно укореняя его в этом проклятом месте. Он стал живой статуей, памятником собственному безумию, обреченным вечно писать хронику апокалипсиса. Страж в углу медленно поклонился, признавая его новую форму, и растворился в тенях, словно его миссия была выполнена. Теперь Зигмунд остался один на один с открытой Бездной, и Бездна посмотрела на него в ответ мириадами невидимых глаз.

Глава 5

Здание на улице Тупиковой, некогда бывшее безликим памятником городской скуке, теперь пробудилось. Его пробуждение не было отмечено грохотом или вспышками света; это был тихий, внутренний процесс, подобный метастазированию раковой опухоли. Зигмунд, или то существо, в которое он превратился, теперь ощущал каждый скрип половиц, каждое движение воды в ржавых трубах, каждый электрический импульс в проводке как свои собственные физиологические процессы. Он стал нервным центром этого бетонного организма, его мозгом и сердцем, пульсирующим в квартире на третьем этаже. Границы его тела растворились: нервные окончания проросли сквозь ножки стула в пол, соединившись с арматурой перекрытий, а сознание растеклось по вентиляционным шахтам, слушая дыхание спящих жильцов.

Внизу, в своей каморке на первом этаже, миссис Гроувс проснулась от удушья. Воздух в ее комнате стал плотным, сырым и горячим, словно она оказалась внутри гигантского парника, где выращивают ядовитые тропические цветы. Запах, который беспокоил ее последние два дня, теперь стал невыносимым — смесь протухшего мяса, озона и чего-то сладковатого, напоминающего церковные благовония. Она с трудом села на кровати, чувствуя, как старые суставы ноют с новой, злой силой. Дом, за которым она присматривала тридцать лет, казался ей теперь чужим, враждебным существом. Тишина, обычно царившая в это время, сменилась низкочастотным гулом, идущим откуда-то сверху, звуком, от которого вибрировали зубы и подступала тошнота.

Она накинула халат, взяла связку запасных ключей и тяжелый фонарь. Решимость, свойственная людям ее закалки, боролась с иррациональным животным страхом, шептавшим ей запереться в ванной и ждать утра. Но чувство ответственности и раздражение на странного жильца из двенадцатой квартиры пересилили. Она вышла в подъезд. Лестничная клетка встретила ее темнотой; лампочки на этажах перегорели все разом, лопнув в своих патронах, усыпав пол мелким стеклянным крошевом. Луч фонаря выхватил из мрака ступени, которые казались странно влажными, словно покрытыми слоем слизи.

Поднимаясь на второй этаж, миссис Гроувс заметила, что перила стали теплыми и мягкими на ощупь. Отдернув руку, она с ужасом увидела на ладони серую, вязкую субстанцию. Стены подъезда, раньше выкрашенные в унылый зеленый цвет, теперь пошли пятнами, напоминающими трупные пятна. Штукатурка вздулась пузырями, которые медленно лопались, выпуская струйки желтоватого пара. Ей показалось, что расстояние между этажами увеличилось. Лестница тянулась бесконечно, изгибаясь под неестественными углами, словно позвоночник сколиозника.

Добравшись до площадки третьего этажа, она остановилась, тяжело дыша. Дверь квартиры Зигмунда Фельда стояла приоткрытой, и из щели лился тот самый мертвенно-бледный, зеленоватый свет. Гул здесь был громче, он переходил в ритмичное чавканье, влажное и жадное. Миссис Гроувс хотела окликнуть жильца, но голос застрял в горле, скованном спазмом. Она сделала шаг вперед, ее тапочки прилипали к полу, который стал податливым, как болотистая почва.

Она толкнула дверь. Та не скрипнула, а издала звук, похожий на стон разрываемой связки. Луч фонаря разрезал полумрак квартиры, и то, что увидела миссис Гроувс, заставило ее разум на мгновение оцепенеть, отказываясь обрабатывать визуальную информацию. Квартиры больше не было. Это была пещера, сотканная из органической материи. С потолка свисали гирлянды из переплетенных проводов и кишок, капая черной жижей на пол, который был усеян раскрытыми книгами, чьи страницы трепетали, как крылья умирающих мотыльков.

В центре этого кошмара возвышался нарост, смутно напоминающий человеческую фигуру, вросшую в стол и кресло. Это был Зигмунд, но лишенный всего человеческого. Его кожа превратилась в хитиновую броню, голова запрокинута назад, а рот, лишенный губ, был широко раскрыт, извергая поток черного дыма, который складывался под потолком в извивающиеся символы. Его глаза, теперь полностью черные, без белков и зрачков, смотрели прямо на нее, но в этом взгляде не было узнавания. Это был взгляд хищного насекомого, оценивающего размер добычи.

— Мистер Фельд?.. — прошептала она, и это имя прозвучало как кощунство в этом храме плоти.

Квартира отреагировала мгновенно. Стены содрогнулись, и входная дверь за спиной миссис Гроувс захлопнулась с влажным шлепком, слившись с косяком в единую массу. Пути назад не было. Из теней по углам комнаты выдвинулись длинные, полупрозрачные отростки, напоминающие щупальца актинии. Они двигались плавно, гипнотически, пробуя воздух. Пол под ногами женщины внезапно стал жидким, и она провалилась по щиколотку в теплую, пульсирующую субстанцию. Она закричала, но звук ее крика был тут же поглощен ватными стенами, не дав даже эха.

Зигмунд — или та сущность, что носила его имя — слегка пошевелил пальцем правой руки, которая продолжала выводить символы на столешнице. Это был приказ. Щупальца рванулись вперед с невероятной скоростью. Одно обвилось вокруг талии миссис Гроувс, другое захлестнуло ее горло, прерывая крик булькающим хрипом. Фонарь выпал из ее рук, покатился по полу, освещая безумные фрески из слизи и плесени, прежде чем его стекло треснуло и свет погас.

В темноте раздался звук рвущейся ткани и хруст костей, сухой и ломкий, как веток в лесу. Зигмунд не чувствовал жалости. В его новой системе координат миссис Гроувс была лишь набором биологических компонентов — кальция, воды, протеинов, — необходимых для укрепления структуры Улья, в который превращался дом. Он чувствовал, как ее жизненная сила вливается в стены, питая их, делая их толще и прочнее. Ее страх был сладким нектаром, приправой к основному блюду.

Поглощение длилось недолго. Вскоре в комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом пера и гулом растущего организма дома. На полу, там, где стояла женщина, не осталось ничего, даже одежды. Лишь небольшое углубление в мягкой плоти пола, которое медленно затягивалось, как заживающая рана. Зигмунд перевернул страницу. Следующая глава требовала больше ресурсов. Дом был голоден, и в нем оставалось еще много жильцов, спящих в своих кроватях, не подозревая, что они уже находятся внутри желудка чудовища.

Глава 6

Тишина, воцарившаяся после поглощения миссис Гроувс, была не пустотой, а сытостью. Здание на Тупиковой улице урчало. Этот звук, низкий и вибрирующий, распространялся по водопроводным трубам, заставляя воду в кранах дрожать мелкой рябью. Теперь по венам дома текло не ржавое городское водоснабжение, а густая, питательная лимфа, обогащенная растворенной органикой первой жертвы. Зигмунд, вросший в центр этой паутины, чувствовал каждый атом новой энергии, вливающийся в фундамент. Его сознание расширилось, просочившись сквозь перекрытия на верхние этажи, туда, где мирно спали ничего не подозревающие жильцы — консервы, ожидающие вскрытия.

На четвертом этаже, прямо над квартирой Зигмунда, проснулся Марк. Ему снилось, что он тонет в болоте из теплой смолы, и этот сон плавно перетек в реальность. В комнате было душно, воздух стал липким и сладким, напоминая запах перезревших фруктов, забытых на солнце. Марк сел на кровати, сбрасывая одеяло, которое показалось ему неприятно влажным. Рядом с ним дышала Сара, его жена; ее дыхание было тяжелым, с присвистом, словно воздух в комнате сопротивлялся тому, чтобы попасть в легкие. Марк потянулся к выключателю ночника, но привычный щелчок пластика не раздался. Вместо этого его палец утонул в стене, которая на ощупь напоминала мягкое, податливое тесто.

В панике он отдернул руку. В слабом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь мутное окно, он увидел, что стена пульсирует. Обои с цветочным узором, которые они клеили прошлым летом, растянулись и исказились; цветы превратились в зияющие язвы, а стебли — в надутые вены. Комната дышала. Стены медленно сжимались и разжимались в такт далекому, глухому ритму, идущему снизу.

— Сара! — хрипло крикнул Марк, толкая жену в плечо. — Сара, проснись! Нам нужно уходить!

Девушка застонала и открыла глаза. В них не было сна, только животный ужас. Она тоже чувствовала это — изменение давления, вибрацию пола, запах хищника. Они вскочили с кровати, но пол под их ногами был мягким и скользким, словно устеленным слоем сырого мяса. Марк схватил Сару за руку и потащил к двери спальни. Дверная ручка была горячей, почти обжигающей. Он рванул дверь на себя, надеясь увидеть привычный коридор с вешалкой и зеркалом.

Но коридора не было. За дверью открывался длинный, сужающийся туннель, стены которого были сплетены из сухожилий и костной ткани. Лампочки на потолке исчезли, их заменили гроздья светящихся полипов, свисающих с «неба» и роняющих на пол капли фосфоресцирующей слизи. Вместо пола была ребристая поверхность, напоминающая нёбо гигантской пасти.

— Боже мой, что это? — закричала Сара, пятясь назад, но комната за их спинами начала сжиматься. 

Потолок опускался, мебель — шкаф, комод, кровать — начала тонуть в полу, словно перевариваемая желудком. Дом больше не скрывал своих намерений; он начал активную фазу пищеварения.

— Бежим! — заорал Марк, понимая, что оставаться на месте — значит быть раздавленными. 

Он потянул жену в туннель, единственный путь, который оставался открытым.

Они бежали по органическому коридору, спотыкаясь о выступы хрящей. Воздух здесь был насыщен аммиаком и железом. Стены реагировали на их движение: из них высовывались короткие, тупые отростки, пытаясь схватить беглецов за одежду, за волосы. Марк отбивался от них, ломая хрустящие наросты кулаками, не чувствуя боли от ссадин. Его единственной целью было добраться до лестницы, до выхода, до спасительной прохлады улицы.

Но архитектура кошмара не подчинялась законам Евклида. Туннель изгибался, петлял, заводил их в тупики, где стены сочились кислотой. Казалось, они бегут по кругу, внутри бесконечного кишечника. Внезапно пол под ногами Сары разверзся. Это не была дыра — это был сфинктер, который резко расслабился. Она вскрикнула и провалилась вниз, в темноту, откуда пахнуло жаром доменной печи. Марк успел схватить ее за запястье в последнюю секунду. Он упал на грудь, вжавшись в скользкую поверхность, и его лицо оказалось в сантиметре от пола, который мелко вибрировал от нетерпения.

— Держись! — рычал он, его мышцы трещали от напряжения. Сара болталась внизу, и в красноватом свечении, идущем из глубины шахты, он видел, что там, внизу, нет лестничного пролета. 

Там был огромный бассейн, наполненный бурлящей кислотой, в которой плавали остатки одежды и костей предыдущих жертв. И прямо над поверхностью этой едкой жижи, из стен шахты, росли тысячи маленьких, жадных ртов, которые шептали, пели, молили о плоти.

Силы покидали Марка. Пол под ним становился все более скользким, словно дом намеренно выделял смазку, чтобы сбросить раздражающую помеху в свое чрево. Стены туннеля начали сжиматься вокруг него, давя на плечи, на ребра, выдавливая воздух из легких.

— Отпусти меня, Марк... — прошептала Сара снизу. 

Ее глаза были полны слез и смирения. Она видела то, что было под ней, и понимала, что спасения нет. — Ты не вытянешь.

— Нет! Никогда! — закричал он, но в этот момент туннель содрогнулся в спазме перистальтики.

Волна мышечного сокращения прошла по коридору. Стены сомкнулись на ногах Марка, перемалывая кости голеней в крошево. Боль была ослепляющей, белой вспышкой, за которой последовала темнота. Его хватка ослабла. Сара соскользнула. Ее крик длился всего секунду, прежде чем оборваться влажным всплеском внизу. Марк не успел даже осознать потерю. Следующий спазм дома поглотил его самого. Стены сомкнулись окончательно, превратив его тело в бесформенную массу, которая была тут же впитана порами живой архитектуры.

Зигмунд, сидящий в центре паутины двумя этажами ниже, прервал письмо. Перо замерло над бумагой. Он глубоко, судорожно вздохнул, его грудная клетка расширилась, треща хитиновыми пластинами. Приток энергии был колоссальным. Две молодые, полные сил жизни были переработаны в чистую силу. Он почувствовал, как здание растет. Не вверх, а внутрь, вглубь измерений. Подвал, который раньше был просто сырым помещением с крысами, теперь прорастал корнями в саму преисподнюю, закрепляясь в грунте, состоящем из спрессованных веков страданий.

На странице книги сами собой появились новые строки. Это была не проза, а ноты. Партитура криков и ломающихся костей. Зигмунд улыбнулся — если эту гримасу на его безликом лице можно было назвать улыбкой. Оркестр был настроен. Музыканты занимали свои места в стенах. Концерт только начинался, и каждый жилец этого дома должен был сыграть свою партию до конца, до последней капли крови.

За окном, которое теперь было лишь мутной пленкой катаракты на глазу дома, начинался рассвет. Но внутри здания на улице Тупиковой царила вечная, голодная ночь. И она требовала продолжения банкета.

Глава 7

С рассветом город просыпался, но обитатели дома на улице Тупиковой были отрезаны от этого пробуждения. Для них солнце стало мифом, далеким воспоминанием, стертым из генетической памяти. Дом замкнулся в себе, превратившись в автономную экосистему боли, где каждый атом был пропитан волей безумного демиурга, сидящего на третьем этаже. Зигмунд больше не писал; рукопись, казалось, обрела собственный разум и теперь диктовала реальность напрямую, минуя перо. Его роль изменилась: он стал Дирижером, чьи пальцы, удлинившиеся до невозможных размеров и вросшие в стены, дергали за невидимые нити судеб, запертых в этой бетонной коробке.

На пятом этаже, в квартире, где всегда пахло лавандой и детской присыпкой, Эмили укачивала свою дочь. Малышка плакала, не переставая, уже несколько часов. Ее плач был тонким, пронзительным, похожим на звук сверла, ввинчивающегося в мозг. Эмили, молодая женщина с бледным от бессонницы лицом, ходила из угла в угол, прижимая сверток к груди. Она не знала, что двери и окна исчезли еще ночью, затянутые плотной кожистой мембраной. Ее сознание, защищаясь от безумия, создало иллюзию нормальности, хрупкий купол отрицания, который трещал по швам.

— Тише, милая, тише... — шептала она, но ее голос тонул в гуле, который теперь был вездесущим. 

Стены детской комнаты, украшенные нарисованными облаками и зайчиками, начали меняться. Облака потемнели, налились свинцовой тяжестью, а зайчики... их милые улыбки растянулись, обнажив ряды острых, как иглы, зубов. Глаза нарисованных зверей загорелись красным огнем и следили за каждым ее движением.

Внезапно плач ребенка оборвался. Эмили замерла, глядя на сверток в своих руках. Одеяло зашевелилось, но не так, как двигается живой младенец. Движение было резким, судорожным, словно внутри находилось что-то, пытающееся выбраться наружу. Эмили медленно, дрожащими пальцами, отвернула край ткани. Из глубины одеяла на нее смотрел не ее ребенок. Там, в гнезде из пеленок, корчилось существо размером с младенца, но с серой, морщинистой кожей и глазами, полными древней, холодной злобы. У существа не было носа, лишь две щели, которые судорожно втягивали воздух, а рот был круглым, как у пиявки, усеянным рядами мелких зубов.

— Ма... ма... — прохрипело существо голосом, который звучал как скрежет камней на дне колодца.

Эмили закричала и инстинктивно отшвырнула сверток от себя. Он ударился о стену с влажным шлепком, но не упал. Существо вцепилось в обои маленькими, когтистыми лапками и повисло там, как гигантский паук. Оно повернуло голову на 180 градусов, глядя на женщину перевернутыми глазами.

— Мама не любит? — прошипело оно, и стены комнаты отозвались эхом: «Не любит... не любит...».

Иллюзия нормальности рухнула. Комната «поплыла». Пол под ногами Эмили стал вязким, превратившись в болото из теплой слизи. Из углов начали выползать тени — не бесплотные, а материальные, плотные, похожие на сгустки нефти. Они тянулись к ней, принимая форму рук, щупалец, клешней. Эмили попятилась, но уперлась спиной в то, что раньше было шкафом. Дверцы шкафа распахнулись сами собой, и оттуда вывалилась не одежда, а груда костей — мелких, детских костей, отполированных до блеска.

— Нет... это сон, это просто кошмарный сон... — бормотала она, закрывая лицо руками. 

Но боль была реальной. Существо со стены прыгнуло. Оно приземлилось ей на плечи, вонзив когти глубоко в плоть. Эмили упала на колени, захлебываясь криком. Монстр прижался своим ртом-присоской к ее шее, и она почувствовала, как жизнь начинает вытекать из нее толчками, вместе с кровью. Но это была не просто смерть от потери крови. Существо впрыскивало в нее яд — концентрированный экстракт ужаса и отчаяния.

В то же время, этажом ниже, пожилая Клара, бывшая учительница музыки, сидела за своим старым пианино. Она была слепа от рождения, но сейчас ее незрячие глаза были широко распахнуты, и в них отражалось то, что не дано видеть зрячим. Она играла. Ее пальцы бегали по клавишам с невероятной скоростью, но инструмент не издавал звуков музыки. Вместо нот из-под крышки пианино вырывались стоны, всхлипы и мольбы. Клавиши были сделаны не из слоновой кости, а из человеческих зубов, и при каждом нажатии они кровоточили, окрашивая пальцы Клары в багровый цвет.

Она знала, что в комнате кто-то есть. Она слышала тяжелое, сиплое дыхание за своей спиной. Кто-то очень высокий, чья голова упиралась в потолок.

— Продолжай, — прошептал голос, похожий на шелест сухих листьев. — Сыграй мне симфонию увядания.

Клара играла, потому что не могла остановиться. Ее руки больше не подчинялись ей. Невидимые нити, тянущиеся с третьего этажа, от Дирижера, управляли ее движениями. Пианино начало меняться. Его деревянный корпус размяк, превращаясь в пульсирующую плоть. Крышка раскрылась, как пасть, обнажая ряды натянутых жил вместо струн.

Внезапно музыка оборвалась диссонирующим аккордом. Клара почувствовала, как что-то холодное и влажное обвилось вокруг ее лодыжек. Пол под ней исчез. Пианино, превратившееся в чудовищного моллюска, поглотило ее. Она не успела даже вскрикнуть, как оказалась внутри инструмента, в тесном пространстве, заполненном звуками и болью. Крышка захлопнулась, и молоточки начали бить не по струнам, а по ее телу, выбивая из нее жизнь, ноту за нотой, превращая ее агонию в финальную каденцию.

Дом насыщался. Стены впитывали крики Эмили и музыку костей Клары, становясь еще толще, еще непроницаемее. Зигмунд, в своем коконе на третьем этаже, чувствовал, как энергия проходит через него, трансформируя его тело еще сильнее. Его ноги окончательно растворились, став корнями, уходящими в глубь здания, а из спины прорезались новые конечности — суставчатые, покрытые шипами лапы, готовые ткать новую реальность.

Глава 9

Дом на Тупиковой улице пульсировал, словно гигантское сердце, перекачивающее тьму вместо крови. Его фасад, когда-то серый и неприметный, теперь напоминал застывшую гримасу агонии: окна превратились в мутные, заплывшие бельма, а входная дверь стала зияющей пастью, обрамленной рядами острых сталактитов, похожих на клыки. Асфальт вокруг здания потрескался, и из трещин поднимался густой, зловонный пар, окутывая улицу непроницаемым туманом, в котором исчезали звуки и свет. Птицы, пролетавшие над крышей, падали замертво, их маленькие тела высыхали в полете, превращаясь в пергаментные мумии еще до удара о землю.

В центре этого архитектурного кошмара, в бывшей квартире номер двенадцать, Зигмунд Фельд готовился к своему последнему превращению. Он больше не был похож на человека даже отдаленно. Его тело срослось с креслом и столом, образовав гротескный трон из плоти, кости и дерева. Его ноги, ставшие корнями, пронзили перекрытия, оплетая каждый этаж, каждый кирпич, соединяясь с нервной системой дома, с телами поглощенных жильцов. Он чувствовал биение сердца Марка в фундаменте, слышал бесконечную, беззвучную музыку Клары в стенах, ощущал тупую ярость Сэма на чердаке. Он был Легионом.

Книга перед ним была закрыта. Она выполнила свою задачу. Слова больше не нужны были — теперь говорила сама материя. Зигмунд поднял руки, которые теперь представляли собой пучки извивающихся щупалец с костяными иглами на концах. Он начал чертить в воздухе знаки, которые оставляли за собой горящий след в пространстве, словно шрамы на теле реальности.

— Consummatum est, — пророкотал он голосом, в котором звучал гул тектонических плит.

Стены комнаты начали расходиться. Потолок растворился, открывая вид не на небо, а на Бездну — бесконечную, вращающуюся воронку, полную звезд, которые никогда не светили. Из этой воронки, медленно вращаясь, начал спускаться Шпиль — черная, кристаллическая игла, пронзающая измерения. Она была якорем, который должен был закрепить этот мир в новой реальности.

Внизу, в подвале, там, где были замурованы останки Джейкоба и других жертв, началось движение. Земля разверзлась, и из нее полезли Существа — дети дома, рожденные от союза бетона и человеческой боли. Они были маленькими, юркими, похожими на освежеванных обезьян с лицами младенцев. Они карабкались по стенам, по трубам, по вентиляционным шахтам, стремясь наверх, к своему создателю. Их было сотни, тысячи. Они несли в своих лапках дары — кусочки человеческой плоти, вырванные глаза, зубы, все, что осталось от тех, кто не стал частью Улья.

Зигмунд принял эти дары. Существа облепили его трон, вплавляя приношения в его тело, делая его еще больше, еще уродливее. Он рос, заполняя собой комнату, проламывая потолок, устремляясь навстречу Шпилю. Он становился Аватаром, живым мостом между Землей и тем местом, где боги спят мертвым сном.

Внезапно реальность дрогнула. Это было похоже на удар колокола, от которого вибрирует сама душа. Шпиль коснулся верхушки дома, пронзив крышу, чердак, тело Сэма-Стража, и вошел прямо в грудь Зигмунда. Боль была абсолютной, трансцендентной. Она выжгла последние остатки человеческого сознания, превратив их в чистый белый шум. Зигмунд закричал, но это был не крик боли, а крик рождения.

Его тело взорвалось изнутри, разлетевшись на мириады спор. Но он не умер. Каждая спора была семенем, несущим код новой жизни. Они заполнили воздух, просочились сквозь стены, вылетели в окна, разносимые ветром, который внезапно поднялся над городом. Город спал, не зная, что его судьба уже решена. Споры оседали на крышах соседних домов, на машинах, на деревьях, на спящих людях, проникая в их легкие с каждым вдохом.

Дом на улице Тупиковой перестал быть просто зданием. Он стал эпицентром. Из его окон, как из прожекторов, ударили лучи черного света, разрезая ночное небо. Земля вокруг него начала вспучиваться, превращаясь в холмы из плоти. Асфальт стал кожей, фонарные столбы — костяными выростами. Заражение началось. Оно распространялось концентрическими кругами, переписывая законы физики и биологии по мере своего продвижения.

Зигмунд, теперь рассеянный в миллионах частиц, был везде. Он был в каждом вдохе горожан, в каждой капле воды, в каждом камне мостовой. Он стал городом. И город начал просыпаться. Но это было не пробуждение к новому дню. Это было пробуждение в кошмаре, который стал единственной доступной реальностью.

Тени в переулках удлинились и отделились от стен, обретя плоть. Статуи в парках сошли со своих пьедесталов, их мраморные лица исказились в гримасах голода. Канализационные люки открылись, выпуская наружу легионы тех самых "детей", готовых жать урожай.

В центре всего этого, там, где раньше стоял дом, теперь возвышалась Цитадель — башня из костей и черного стекла, уходящая вершиной в космос. На ее вершине горел Глаз — тот самый символ с обложки книги. Он смотрел на мир немигающим взглядом, и под этим взглядом реальность трещала и осыпалась, уступая место Хаосу...

Глава 10

Города больше не существовало. На его месте раскинулся Некрополь — бескрайний ландшафт из искаженной материи, где геометрия потеряла всякий смысл, а горизонт был не линией, а рваной раной, кровоточащей в небо. Небо стало цвета запекшейся крови, затянутое вечными тучами, сквозь которые пробивались лучи Черного Солнца — анти-звезды, излучающей не свет и тепло, а холод и энтропию. Под этими лучами все живое не расцветало, а мутировало, стремясь к идеалу уродства и функциональности боли.

Зигмунд Фельд, или то, что когда-то носило это имя, теперь был вездесущ. Он был не просто правителем этого царства; он был самим царством. Его сознание было растворено в каждом камне Цитадели, в каждом вздохе миллионов существ, населяющих этот новый мир. Он чувствовал, как по венам-улицам течет черная жидкость, питающая органы-здания. Он слышал молитвы, которые возносили ему его подданные — не словами, а стонами и скрежетом зубов. Это была совершенная гармония страдания, симфония, которую он писал целую вечность.

На улицах Некрополя кипела жизнь. Бывшие люди, теперь превращенные в биомеханические конструкции, выполняли свои функции. Кто-то был переработан в живые инкубаторы, рождающие бесконечные потоки "детей" для армии Улья. Кто-то стал строительным материалом, слившись с архитектурой, их лица навеки застыли в стенах, рты открыты в безмолвном крике, служа вентиляционными отверстиями. Кто-то, сохранивший подобие разума, стал жрецом нового культа, проводя ритуалы жертвоприношения на алтарях из костей, чтобы накормить ненасытную Бездну.

В центре Цитадели, в тронном зале, расположенном на вершине Башни Костей, материализовалась фигура. Это был не Зигмунд, но его проекция, созданная для того, чтобы созерцать плоды своих трудов. Существо было высоким, закутанным в мантию из человеческой кожи, с лицом, скрытым под маской из черного стекла. Оно подошло к краю балкона и посмотрело вниз, на свои владения.

Вид был грандиозным и ужасающим. Реки из слизи и желчи текли меж холмов плоти. Леса из костяных деревьев шелестели листвой из волос. Вдали виднелись другие города, уже захваченные и переработанные, соединенные с Некрополем мостами из сухожилий. Зараза распространялась, подобно чуме, захватывая континент за континентом, океан за океаном. Земля перерождалась, сбрасывая с себя старую, "мертвую" кожу цивилизации, чтобы явить вселенной свой истинный, кошмарный лик.

Но Зигмунд чувствовал странную пустоту. Победа была полной, абсолютной. Сопротивления не было. Человечество оказалось слишком слабым, слишком хрупким перед лицом истинной эволюции. И теперь, когда цель была достигнута, когда книга была дописана до последней точки, он ощутил... скуку. Бездна требовала постоянного движения, постоянного поглощения. Стагнация была для нее смертью.

Он поднял взгляд к Черному Солнцу. Оно пульсировало, отвечая на его мысль. Там, за пределами атмосферы, за пределами этой планеты, лежали миллиарды других миров. Миров, полных жизни, полных света, полных наивных существ, которые еще не познали истину Боли. Зигмунд улыбнулся под маской. Это был не конец. Это было только начало. Земля была лишь инкубатором, колыбелью, из которой должен был вылупиться космический хищник.

Проекция Зигмунда подняла руки к небу. Цитадель отозвалась гулом, от которого задрожала кора планеты. Башня Костей начала трансформироваться. Стены раздвигались, обнажая гигантские, органические двигатели, работающие на душах. Шпиль, пронзающий небо, начал накапливать энергию, собирая тьму со всего мира в одну точку.

— Seminare, — прошептал он.

Из вершины Шпиля вырвался луч чистой тьмы, устремившийся в космос. Он пробил ткань реальности, открывая портал, ведущий к звездам. И вслед за лучом, с поверхности Земли, как семена одуванчика, поднялись миллионы спор — капсул, несущих в себе генетический код кошмара. Они улетали прочь, покидая мертвую, переработанную планету, чтобы найти новые почвы, новые миры, новые истории, которые нужно переписать кровью.

Зигмунд Фельд смотрел, как его дети улетают в бесконечность. Он знал, что однажды они найдут дом. И тогда все повторится снова. Шепот в стенах, странная книга, безумный писец... Цикл был вечным. Бездна была голодна. И Вселенная была шведским столом, накрытым специально для нее.

Проекция растворилась, вернувшись в коллективный разум Улья. На опустевшем балконе осталась лежать только книга. Тот самый том в кожаном переплете. Ветер трепал его страницы, но они были пусты.