Загадочный старик

Нельзя представить ничего более сказочного, чем этот городок Рункель, который, словно забытый всеми обломок средневековья со своими кривыми, мертвенно тихими улицами и поросшей густою травой неровной мостовой, мирно стоит у подножия горного замка Рункельштейн – родового гнезда князей Вид, – несмотря на оглушительные крики времени.

Меня уже ранним утром потянуло на тихое кладбище и вся моя юность воскресла предо мною, когда я при ярком солнечном свете переходил от одного могильного холма, поросшего цветами, к другому и машинально читал на крестах имена тех, которые мирно покоились там внизу, в своих гробах. Я издали узнал могильную плиту моего деда по ярко блестевшей на ней надписи.

Около нее сидел седой, безбородый старик, с резкими чертами лица, опершись на ручку своей палки, сделанную из слоновой кости, и смотрел на меня удивительно оживленным взором, словно переживая какие-то воспоминания при моем появлении.

Он был одет старомодно, в стоячем воротничке и черном шелковом широком галстуке, напоминая собою фамильный портрет давно прошедшего времени.

Я был так поражен его видом, совершенно неподходившим к действительности и, кроме того, настолько был погружен в размышления обо всем найденном мною в дедовском наследии, что полубессознательно, шепотом произнес имя «Оберейт».

«Да, меня зовут Иоганн Герман Оберейт», – сказал старик без всякого удивления.

У меня захватило дыхание, и все узнанное мною в течение дальнейшего разговора отнюдь не могло способствовать уменьшению встретившейся мне неожиданности.

Само по себе для нас вовсе не обычно видеть перед собою человека, не кажущегося старше, чем мы сами, и в то же время прожившего на земле полтора века – я казался себе самому юношей, несмотря на мои уже седеющие волосы, когда мы шли вдвоем и он рассказывал о Наполеоне и других исторических личностях, известных ему, словно о людях, умерших весьма недавно.

«В городе меня считают моим собственным внуком», – сказал он с усмешкой и указал, проходя мимо, на могильную плиту с датой 1798 год.

*   *   *

Мы вскоре сделались большими друзьями и он настоял на том, чтобы я поселился у него.

Прошел, вероятно, месяц и мы часто сидели до глубокой ночи, оживленно разговаривая – однако он всегда уклонялся от ответа, когда я спрашивал его о значении надписи на папке моего деда: «Как человек может избежать смерти – о необходимости отказа от ожиданий и надежд», – в последний вечер, проведенный нами вместе, когда разговор зашел о древних ведьмовских процессах и я начал утверждать, что в подобных случаях дело касалось женщин-истеричек, он внезапно прервал меня: «Значит, вы не верите, что человек может покидать свое тело и переноситься, например, на Брокен?».

Я отрицательно покачал головою.

«Должен ли я проделать это для вас?» – отрывисто спросил он, и поглядел на меня проницательным взглядом.

«Можно допустить, – рассуждал я, – что так называемые ведьмы приводили себя в бессознательное состояние и затем были твердо убеждены, что летали на метлах по воздуху...».

Он на минуту задумался. 

«Конечно, вы можете тоже приписать все моему воображению…» – пробормотал он вполголоса, и снова впал в раздумье. 

Затем он достал с книжной полки какую-то тетрадь. 

«Однако, быть может, вас заинтересует записанное здесь мною в то время, когда я, много лет тому назад, проделал подобного рода опыт?»

Я молчал.

«Я должен заметить, что был тогда молод, полон надежд, – по его сосредоточенному взгляду было видно, что он мысленно перенесся в давно прошедшие времена, – и верил тому, что люди называют жизнью, до тех пор, пока не был сражен целым рядом ударов – я утратил самое драгоценное здесь, на земле, жену, детей – словом, все. Тогда судьба свела меня с вашим дедом, он научил меня познанию желаний, ожиданий, надежд, их взаимной связи и показал, каким образом можно сорвать маску с этих призраков. Мы назвали их пиявками, так как они похожи на кровесосных пиявок: как те – кровь, так эти высасывают время, этот истинный сок жизни, из наших сердец. Вот в этой комнате он научил меня впервые идти по пути к победе над смертью, растаптывая гадюк надежды. А затем, – он остановился на мгновенье, – да – затем я стал словно деревом, которое не чувствует, когда его рубят и пилят, кидают в огонь и в воду. Сердце мое было опустошено, и я не искал более утешений. Мне их не требовалось. Для чего бы я стал их искать? Я знаю – я есмь, и теперь только живу как надо. Существует великая разница в оттенках слова „жить“...».

«Вы говорите так просто о таких ужасных вещах», – заметил я с содроганием.

«Это только кажется, – успокоил от меня с усмешкой: – есть великое блаженство в сердечной окаменелости – такое, какого вы не можете даже вообразить. Оно походит на вечно звучащую, сладостную мелодию – это неугасающее после своего появления „я есмь“ – ни во сне, ни при касании к нашим чувствам внешнего мира, ни в смерти».

Нужно ли мне говорить вам, почему люди умирают так рано, а не живут по тысяче лет, как патриархи, о которых рассказывает Библия? Они походят на зеленеющие древесные побеги – забыв о родном стволе, они увядают с первой же осенью. Но я хотел рассказать вам о том, как впервые покинул мое тело.

Есть древнее тайное учение, такого же возраста как человеческий род; оно передается из уст в уста до наших дней, но лишь немногие знают его. Оно дает нам средства перешагнуть через порог смерти, не утрачивая сознания, и кому удается этого достигнуть, тот становится владыкой над самим собою – он завоевывает для себя новое «я», а то что считалось прежде его «я», делается для него таким же орудием, как наши руки и ноги.

Сердце и дыхание останавливаются, как у трупа, когда выходит новый дух – когда мы блуждаем словно израильтяне, ушедшие от египетских котлов, наполненных мясом, а с обеих сторон, словно стены, высятся воды Чермного моря. Я должен был упражняться в этом подолгу, много раз, испытывая невероятные, ужасающие муки, пока мне, наконец, не удалось отделиться от тела. Сначала я словно парил, подобно тому как мы видим иногда себя летающими во сне – с необыкновенной легкостью, согнув колени – но вдруг меня унес темный поток, струившийся с юга на север – мы называем его на нашем языке течением вспять Иордана – и его плеск походил на шум крови в ушах. Много возбужденных голосов, источник которых мне был невидим, кричали мне, чтобы я вернулся, пока, наконец, я не начал дрожать и с тайным страхом не подплыл к скале, вынырнувшей передо мною при свете луны; я увидал стоящее на ней существо; на лбу у него, как у Полифема, был третий глаз – оно неподвижно указывало мне в глубь страны.

Затем через чащу я выбрался на гладкую, белую дорогу, но не чувствовал при этом почвы под ногами – когда я хотел дотронуться до окружающих меня деревьев и кустов, то между мною и ними всегда оставался тонкий непроницаемый слой воздуха. Бледный свет, словно исходивший от гнилушек, освещал все окружающее. Очертания предметов, видимых мною, казались призрачными, размягченными, словно моллюски, изумительно увеличенными.

Молодые бесперые птицы с круглыми, наглыми глазами, жирные и обрюзгшие, словно откормленные гуси, сидели нахохлившись в исполинских гнездах и резко кричали, глядя вниз на меня; молодая козуля, едва ли способная бегать и уже имевшая размеры вполне взрослого животного, жирная словно мопс, лениво сидела во мху и тяжеловесно повернула ко мне свою голову.

Во всех существах попадавшихся мне на глаза замечалась какая-то жабья лень.

Постепенно я начинал познавать, где теперь нахожусь – в мире столь же реальном и подлинном, как и наш мир и все-таки являющимся лишь его отображением: в царстве призрачных двойников, питающихся сущностью своих земных первоначальных форм, разрушающих их и растущих до невероятных размеров, по мере того, как последние гибнут в напрасных надеждах и упованиях на счастье и радость. Когда на земле убивают мать у детенышей и они, веря и надеясь, ждут пищи и, наконец, погибают мучительной смертью, то на этом проклятом острове восстают их призрачные подобия, которые, словно пауки, высасывают стонущую жизнь из живых существ на нашей земле: исчезающие в упованиях силы бытия этих существ приобретают здесь форму, делаются пышно разрастающейся сорной травой, а почва вечно удобряется дыханием времени, потерянного в ожиданиях.

Идя далее, я вошел в город, наполненный людьми. Многих из них я знал на земле и вспоминал теперь об их бесчисленных, напрасных надеждах, о том, что они с каждым годом делались все подавленнее и все же не хотели истребить вампиров – их собственные демонические «я», – гнездившиеся в их сердцах и пожиравших жизнь и время. Здесь я увидел их в виде раздутых губчатых чудовищ, с толстыми брюхами, с выпученными, стекловидными глазами над набитыми жиром щеками, таскающихся взад и вперед.

Из банкирской конторы, над которой висела вывеска: Банк Фортуна.

Каждый билет выигрывает главный выигрыш! валила, тесня друг друга, ухмыляющаяся толпа, волоча за собою мешки с золотом, причем толстые губы громко чавкали от удовольствия: то были превратившиеся в жир и студень фантомы людей, погибавших на земле от неутолимой жажды выигрыша.

Я вступил в храмообразное помещение, колонны которого возвышались до небес; там, на троне из запекшейся крови сидело человекоподобное чудовище с четырьмя руками, с гнусной мордой гиены, источающей пену: бог войны диких африканских племен, которые, в суеверном ужасе, приносят ему жертвы, дабы испросить победу над врагами.

Вне себя от ужаса я выбежал на улицу, спасаясь от запаха разложения, наполнявшего этот храм, и в изумлении остановился перед дворцом, затмевавшим своим великолепием все, виденное мною до тех пор. Но в то же время каждый камень, конек на крыше, каждая лестница казались мне странно знакомыми, как будто я некогда воздвигал все это в моих фантазиях.

Словно будучи неограниченным владыкой и собственником дома, я поднялся по широким мраморным ступеням и прочитал на одной из дверей мое собственное имя: Иоганн Герман Оберейт.

Я вошел и увидел там себя самого за роскошным столом, одетого в пурпур, окруженного множеством рабынь, и узнал в них тех женщин, к которым в течение всей моей жизни влеклись мои чувства хотя бы даже на одно мгновенье.

Чувство неожиданной ненависти овладело мною при сознании того, что здесь пирует и наслаждается мой двойник в течение всей моей жизни и что это я сам вызвал его к бытию и одарил таким богатством, дав истекать из души магической силе моего «я» в надеждах, стремлениях и ожиданиях.

Я с ужасом вдруг убедился в том, что вся моя жизнь состояла лишь из ожиданий в различной форме и только из ожиданий – своего рода непрерывного истекания кровью – и что в общем мне оставалось всего лишь несколько часов для восприятия действительности. То, что я прежде считал содержанием моей жизни, теперь лопнуло на моих глазах словно мыльный пузырь. Я говорю вам, что все совершаемое нами здесь, на земле, влечет за собою новые ожидания и новые надежды; весь мир отравлен зачумленным дыханием умирающей, едва только что родившейся, действительности. Кто из нас не испытал нервирующей слабости, овладевающей нами в приемной врача, адвоката или же какого-нибудь чиновника? То, что мы называем жизнью, есть воистину приемная смерти. Я внезапно тогда понял, что такое время: мы сами существа, созданные из времени, тела, которые только кажутся материальными, а на самом деле являются ничем иным, как сгущенным временем.

А наше постепенное увядание по пути к могиле есть превращение во время с сопровождающими его ожиданиями и надеждами – так лед на очаге превращается снова в воду!

Я увидел, что мой двойник содрогнулся, когда во мне проснулось это сознание, и страх исказил его лицо. Теперь я знал, что мне надо делать – бороться на смерть с призраками, сосущими нас, как вампиры.

О, эти паразиты, живущие на нашей жизни, знают хорошо, что им надо быть невидимыми для людей и скрываться от их взглядов; ведь величайшее коварство черта состоит в том, что он старается отрицать свое существование. С тех пор я навеки вытравил из моей жизни понятия ожидания и надежды»

Я размышлял над его словами.

«Я думаю, господин Оберейт, – медленно сказал я, – что не сделал бы ни единого шага на страшном пути, избранном вами. Я могу, конечно, представить, что непрестанной работой можно заглушить в себе чувство ожидания и надежды, но несмотря на это…»

«Да, но только заглушить! Ожидание все же будет жить внутри вас! Вы должны рубить дерево под корень! – прервал меня Оберейт. – Будьте здесь на земле подобны автомату! Человеку в летаргическом сне! Никогда не тянитесь за желанным плодом, если только с этим связано хотя бы малейшее ожидание, не двигайтесь, и он, поспев, сам упадет вам в руки. Вначале это кажется вам странствованием по безотрадной пустыне – быть может, в течение долгого времени – но затем вас внезапно озарит свет и вы увидите все – и прекрасное, и безобразное – в новом, невиданном блеске. Тогда для вас не будет важного и неважного, все происходящее станет одинаково важным – вы уподобитесь неуязвимому Зигфриду, омывшемуся в крови дракона, и сможете сказать про себя: „Я выплываю с белоснежными парусами в безбрежное море вечной жизни!“»

*   *   *

То были последние слова, сказанные мне Иоганном Германом Оберейтом – я его больше никогда не видел.

Тем временем прошло много лет; я старался, насколько было в моих силах, следовать учению, открытому для меня Оберейтом, но ожидания и надежды все же не хотят исчезать из моего сердца.

Я чувствую себя слишком слабым для того, чтобы вырвать их с корнем, как сорную траву, и теперь более не удивляюсь тому, что жизнь моя так безрадостна и скучна.