Трон Архитектора

Глава 1

Фальконе был человеком, уставшим не от мира, но от его геометрии. Вся его жизнь, посвящённая изучению чистой математики и теоретической астрономии, была, по сути, бегством. Бегством от грубой, предсказуемой, трёхмерной тюрьмы, которую другие, в своей блаженной слепоте, называли реальностью. Он смотрел на совершенство человеческого тела и видел лишь отвратительную, неэффективную асимметрию. Он смотрел на величайшие произведения искусства и видел лишь жалкую попытку навязать гармонию хаосу, нарисовать прямую линию на поверхности бурлящей, гниющей трясины.

Его коллеги по университету считали его гением, но гением холодным, почти нечеловеческим. Они восхищались его работами, в которых он доказывал существование многомерных пространств, но они не понимали, что для него это было не просто теорией. Это была тоска. Тоска по дому, в котором он никогда не был. Он чувствовал себя существом, случайно провалившимся в эту вселенную, как в неглубокую, мутную лужу, и теперь обречённым изучать узоры грязи на её дне, смутно помня о бесконечном, чистом океане.

Его единственным утешением была его обсерватория — уединённая, похожая на склеп башня, воздвигнутая на голом, продуваемом ветрами мысе. Здесь, в холодной, стерильной тишине, нарушаемой лишь мерным гулом часового механизма телескопа, он мог на время забыться. Он мог направить свой взгляд ввысь, в чёрную, безразличную пустоту, и искать там… не новые миры, нет. Он искал ошибку. Диссонанс. Подтверждение того, что эта вселенная — не единственная и, возможно, не настоящая.

И однажды он нашёл его.

Это была звезда, которую на земных картах именовали Арктуром. Обычный оранжевый гигант. Но для Фальконе она стала наваждением. В его новый, сверхмощный телескоп, линзы для которого он шлифовал сам, следуя неким почерпнутым из древних трактатов формулам, свет Арктура был… неправильным.

Он не подчинялся законам спектрального анализа. Он не был просто потоком фотонов. Иногда, в особенно ясные, безветренные ночи, этот свет становился волей. Он пульсировал, меняя свой оттенок с оранжевого на какой-то невозможный, болезненный, лилово-жёлтый цвет. Цвет, которого не должно было существовать. Этот свет не просто освещал. Он звал. Он был как палец, указывающий на трещину в безупречной, чёрной сфере мироздания.

Фальконе забросил все остальные исследования. Он наблюдал только за Арктуром. Он вёл дневники, заполняя их не астрономическими данными, а философскими эссе, попытками описать неописуемое. «Это не свет», — писал он. — «Это — эманация. Эманация иной физики, иного принципа. Если наша вселенная — это утверждение, то этот свет — его отрицание. Он — доказательство того, что существует нечто, что не является ни бытием, ни небытием, а чем-то третьим. Промежуточным».

Однажды ночью, когда он, как обычно, сидел у окуляра, произошло нечто. Он не увидел это. Он почувствовал.

Его комната, его обсерватория, его собственное тело — всё это вдруг показалось ему… нереальным. Картонным. Декорацией. Словно некая иная, более мощная, более подлинная реальность на мгновение просочилась сквозь ткань его мира.

И в центре комнаты, там, где не было ничего, воздух начал уплотняться.

Это был не человек. И не призрак. Это была тень. Но не тень от света, а тень, которая сама была источником темноты. Она была высокой, непропорционально худой, и от неё исходил не холод и не тепло, а ощущение… отсутствия. Словно в этом месте из мира была вырезана часть его свойств.

— Ты слышал, — произнесла тень, и голос её был похож на скрежет камней, на звук, который мог бы издавать разлом земной коры. — Ты слышал зов Сартара.

— Кто ты? — спросил Фальконе, не чувствуя страха. Он чувствовал лишь благоговейный, интеллектуальный трепет. Он был Колумбом, только что увидевшим берега нового, невозможного континента.

— Я — его воля. Его движение. Его боль. Я — Противник, — ответила тень. — А ты… ты — лишь инструмент. Временная оболочка, созданная для одного-единственного путешествия.

— Куда?

— Туда. — Тень указала своим длинным, бесформенным отростком на потолок, сквозь который теперь был виден не ночной свод, а ревущий, багровый, чужой космос. — На Торманс. Планету, которую вы зовёте Арктуром. Планету, которую создал он. Архитектор. Тот, кого вы бы назвали Богом.

— Бог… — выдохнул Фальконе.

— Не льсти себе, — проскрежетал Противник. — Он не ваш бог. Он — художник, влюблённый в форму. В стазис. В красоту, которая не меняется, а значит — не живёт. Он создал мир-статую. Мир-музей. И он держит его в рабстве своего закона — закона Наслаждения, которое есть лишь отсутствие боли. А я… я хочу принести им боль. Потому что боль — это изменение. Боль — это движение. Боль — это жизнь.

— Зачем я тебе нужен? — спросил Фальконе.

— Ты — человек. А значит, ты — хаос. Ты — несовершенство. Ты — болезнь в его идеальном, стерильном мире. Твоего присутствия там будет достаточно, чтобы нарушить его гармонию. Ты станешь вирусом, который разрушит его творение изнутри. Ты — моё оружие.

Противник приблизился. Он положил свой отросток, который был не холодным и не тёплым, а просто никаким, на лоб Фальконе.

— Ты не полетишь туда. Ты будешь… перенесён. Твоя жалкая плоть будет уничтожена здесь, чтобы быть воссозданной там. И это будет больно. Не телом. Душой. Ты готов познать истинную геометрию страдания?

Фальконе смотрел в темноту, там, где у тени должно было быть лицо. И он не колебался. Вся его жизнь была лишь подготовкой к этому моменту.

— Да, — сказал он.

И в тот же миг его собственное тело, его комната, его мир — всё это с оглушительным, беззвучным треском раскололось, вывернулось наизнанку, и он полетел.

Он летел сквозь ад цвета и форм, которых не должен был видеть человеческий глаз. Он летел сквозь симфонию криков, которые не мог воспринять человеческий слух.

Он летел домой.

Глава 2

Прибытие было агонией. Не агонией боли, а агонией сотворения. Фальконе ощутил, как его сознание, вырванное из уютной темницы черепа, насильно втискивают в новую, чуждую форму. Атомы, которых не существовало в его вселенной, сцеплялись, образуя нервы, кости, плоть. Каждый нейрон его нового мозга, рождаясь, кричал от ужаса своего собственного, отдельного существования.

Когда процесс был закончен, он лежал на поверхности, которая была ни твёрдой, ни мягкой. Она была… вибрирующей. Он открыл глаза.

Над ним был свод. Небо. Но оно было фиолетовым. Не цвет неба, окрашенного закатом, а цвет глубокого, застарелого синяка. По этому небу медленно, как жирные, пресыщенные слизни, ползли багровые, светящиеся изнутри облака. Воздух был плотным, тяжёлым. Каждый вдох давался с усилием, и этот воздух пах не кислородом, а чем-то иным — смесью озона, раскалённого кварца и едва уловимого, но всепроникающего аромата невыразимой, космической печали.

Он сел. Осмотрел себя. Его тело было похоже на человеческое, но это была лишь грубая аппроксимация. Кожа была бледной, почти серой. Под ней двигались мышцы, но их структура была иной, более сложной. Он чувствовал, как внутри него работают органы, которых у него никогда не было.

Один из них, расположенный где-то в районе солнечного сплетения, вдруг ожил. Он завибрировал, и Фальконе, к своему ужасу, обрёл новое чувство.

Это не было ни зрение, ни слух, ни обоняние. Это было… чувство формы. Он вдруг начал ощущать геометрию окружающего мира. Он чувствовал, как напряжены линии гор на горизонте. Он чувствовал усталость камня, на котором сидел. Он чувствовал неправильность, болезненность самой кривизны этого пространства.

Это знание было невыносимым. Оно было как вечный, тихий крик, который нельзя было заглушить.

Он находился на дне гигантского, идеально круглого кратера. Склоны его уходили вверх, теряясь в фиолетовом сумраке. А земля под ним была гладкой, чёрной, похожей на обсидиан.

Он был не один.

На краю кратера, неподвижно, как изваяние, стояло существо. Оно было очень старым. Фальконе не видел, а чувствовал его возраст. Оно было старым, как сами эти горы. Оно было похоже на человека, но его кожа была серой и потрескавшейся, как кора древнего дерева.

— Ты пришёл, — произнесло существо, и его голос был похож на шорох песка, на шелест сухих листьев. — Противник снова послал одного из вас.

— Кто ты? — спросил Фальконе, поднимаясь на ноги. Его новое тело было странным, непослушным.

— У меня нет имени, которое ты мог бы произнести, — ответило существо. — Я — Хранитель. Я помню. Я помню, каким был этот мир до прихода Архитектора.

— Архитектора? — повторил Фальконе. — Тот, кого Противник назвал Богом?

— Богом? — в голосе Хранителя прозвучал сухой, безрадостный смех. — Нет. Он не бог. Он — болезнь. Он — геометр, одержимый симметрией. Когда-то этот мир был хаосом. Прекрасным, живым, вечно меняющимся хаосом. Он был полон боли, да. Но боль — это признак жизни. А потом пришёл он. Он не захватывал. Он… упорядочивал. Он навязал этому миру свой закон. Закон Формы. Закон Стазиса.

Хранитель медленно поднял свою высохшую руку.

— Посмотри.

И Фальконе, благодаря своему новому, ужасному чувству, увидел.

Он увидел, что горы на горизонте — это не просто горы. Это застывшие, окаменевшие в агонии, гигантские живые существа. Архитектор придал им совершенную, симметричную форму, но при этом убил их.

Он увидел, что чёрная, обсидиановая равнина — это не камень. Это застывшее, мёртвое море.

Он увидел, что багровые облака — это не облака. Это сгустки чистой, дистиллированной, запертой в ловушку, жизненной энергии, которая больше не может найти себе применения.

— Он превратил мир в произведение искусства, — прошелестел Хранитель. — В идеальную, но мёртвую статую. А всех, кто здесь жил, он… изменил. Он даровал им новые органы, новые чувства. Но не для того, чтобы они познавали. А для того, чтобы они наслаждались. Наслаждались его творением. Он заменил боль удовольствием, а движение — покоем. Он создал рай. И этот рай — хуже любого ада.

— Но Противник… — начал Фальконе. — Он сказал, что я должен разрушить его творение.

— Противник — такой же безумец, как и Архитектор, — ответил Хранитель. — Он хочет вернуть хаос. Но нельзя вернуть к жизни то, что было превращено в камень. Он посылает вас, одного за другим, на протяжении эонов. Вы приходите, полные ярости и воли к разрушению. Вы пытаетесь сражаться. Но вы лишь… царапаете поверхность статуи. И погибаете. А Архитектор забирает ваши души, ваши уникальные формы страдания, и делает из них новые экспонаты для своего музея.

— Так всё бессмысленно? — спросил Фальконе.

— Движение никогда не бывает бессмысленным, — ответил Хранитель. — Даже если оно ведёт в никуда. Твоя цель — там.

Он указал на самую высокую вершину в цепи гор. Она была неестественно острой, похожей на гигантский, воткнутый в небо, кристалл.

— Шпиль Муспеля. Трон Архитектора. Его нервный центр. Там он сидит и созерцает своё творение. Именно туда ты должен идти.

— И что я должен сделать? Убить его?

Хранитель снова издал свой сухой, безрадостный смех.

— Как можно убить физический закон? Нет. Ты должен сделать нечто худшее. Ты должен… разочаровать его. Ты должен принести в его идеальный, симметричный мир то, чего он боится больше всего.

— И что же это?

— Асимметрию. Парадокс. Бессмысленность. Ты должен показать ему, что его идеальная форма — это ложь. Что в самой её основе лежит уродство.

— Как?

— Путь сам научит тебя. Этот мир будет менять тебя. Каждая новая местность, каждое новое существо — это испытание. Искушение. Он будет пытаться соблазнить тебя своей красотой, своим покоем. И каждый раз, когда ты будешь отвергать его дар, ты будешь меняться. В твоём теле будут расти новые, чудовищные органы. Твоя душа будет покрываться шрамами. Ты будешь становиться всё более уродливым, всё более асимметричным. Всё более… настоящим.

Хранитель медленно повернулся и начал уходить, его фигура таяла в фиолетовом сумраке.

— Иди, — донёсся до Фальконе его шелестящий голос. — Иди. И помни. Твоё единственное оружие — это твоё уродство. Твоя единственная надежда — это твоё отчаяние.

Глава 3

Путь из кратера был не подъёмом, а погружением. Фальконе шёл по тропе, которая, казалось, была вырезана в самой реальности. Она вилась, изгибалась, нарушая все законы перспективы. Иногда ему казалось, что он идёт вниз, хотя на самом деле поднимался вверх. Иногда стены ущелья, мимо которых он проходил, вдруг становились прозрачными, и он на мгновение видел иные, чуждые миры — миры из жидкого света, миры из поющего кристалла, миры из живой, мыслящей тьмы.

Его новое чувство, чувство формы, было постоянной пыткой. Он ощущал внутреннее напряжение каждого камня, скрытую агонию каждого искривлённого дерева. Весь этот мир, несмотря на свою внешнюю неподвижность, беззвучно кричал.

Через несколько дней, или, может быть, веков, пути, он вышел из ущелья и оказался… в саду.

Но это был не земной сад.

Трава под его ногами была не зелёной, а индигового, почти чёрного цвета, и каждая травинка была идеально, математически симметрична. Деревья были похожи на гигантские, вырезанные из сапфира, снежинки. На их ветвях росли не листья, а тончайшие, звенящие на невидимом ветру, стеклянные пластинки. А в центре сада, над небольшим, абсолютно неподвижным прудом, вода в котором была похожа на расплавленное серебро, висел в воздухе цветок.

Он был огромен, и его лепестки, сотканные, казалось, из чистого, концентрированного света, медленно, гипнотически раскрывались и закрывались.

Красота этого места была невыносимой. Она была совершенной. Слишком совершенной. Это была красота мёртвой бабочки под стеклом. Красота снежинки, которая никогда не растает.

Это была ловушка.

Фальконе понял это сразу. Его новое чувство кричало ему об этом. Геометрия этого места была безупречной. Слишком безупречной. В ней не было ни единого изъяна, ни единой случайности. Это была квинтэссенция воли Архитектора.

Он хотел пройти мимо, но не мог. Невидимая сила удерживала его. Сад не хотел его отпускать.

— Зачем ты спешишь? — раздался в его голове голос.

Голос был прекрасен. Он был похож на мелодию, извлечённую из хрустальной арфы. В нём не было ни пола, ни возраста. Это был голос чистой, абсолютной гармонии.

— Куда ты идёшь? К страданию? К разрушению? Зачем?

Фальконе обернулся. Голос исходил от цветка.

— Останься, — продолжал голос. — Посмотри вокруг. Разве это не то, чего ищет каждая душа? Покой. Совершенство. Неизменность.

Лепестки цветка раскрылись шире, и из его сердцевины полился свет, ещё более яркий, ещё более манящий.

— Я могу дать тебе это, — пел голос. — Я могу избавить тебя от твоей цели. От твоей боли. От твоего уродства. Стань частью меня. Растворись в моей красоте. Стань одной из этих нот в вечной симфонии. Перестань быть. Просто существуй.

Искушение было чудовищным. Вся его человеческая суть, тот остаток Фальконе, что ещё жил в нём, тянулся к этому свету, к этому покою. Перестать бороться. Перестать страдать. Просто быть. Красивым. Вечным. Бессмысленным.

Он сделал шаг к цветку.

И в этот момент в его теле что-то хрустнуло. С дикой, разрывающей болью из его спины, пробивая кожу и мышцы, полезло нечто.

Новый орган.

Он был уродлив. Он был похож на скрюченный, тёмный, хитиновый нарост, покрытый вибрирующими, как струны, волокнами.

И этот орган даровал ему новое, третье чувство.

Если первое было чувством формы, то это было чувством… цели.

Он вдруг начал ощущать невидимые нити, связывающие всё в этом мире. Он увидел, что каждая травинка, каждое дерево, каждый блик на воде — всё это было частью единого, сложного механизма. И механизм этот был зациклен. Он не производил ничего нового. Он лишь бесконечно воспроизводил сам себя.

И он увидел истинную природу цветка.

Это не был цветок. Это был… узел. Центральный узел этой локальной сети. Он не создавал красоту. Он поглощал волю. Он был хищником, который питался желаниями тех, кто попадал в его сад. Он предлагал им вечный покой, а взамен высасывал их жизненную силу, их стремление, превращая их в топливо для поддержания этой бессмысленной, статичной красоты.

— Ложь, — прохрипел Фальконе, и его новый, искажённый болью, голос был страшен.

— Это не ложь, — ответил мелодичный голос цветка. — Это — альтернатива. Альтернатива боли.

— Боль — это движение! — закричал Фальконе, повторяя слова Противника, которые теперь обрели для него новый, ужасный смысл.

Он сконцентрировал всю свою волю. Всю свою ненависть к этому совершенству. Всю свою тоску по настоящему.

И он сделал то, чего не должен был делать.

Он шагнул в пруд.

Вода, похожая на расплавленное серебро, не расступилась. Она была плотной, тяжёлой. Он погружался в неё, как в ртуть. Она обжигала его холодом.

Цветок закричал. Его мелодичный голос превратился в визг рвущегося металла.

Нарушение.

Фальконе, существо из плоти и боли, вторгся в его идеальный, стерильный мир. Он внёс диссонанс. Асимметрию.

Сад начал умирать.

Идеальные, сапфировые деревья покрылись трещинами и рассыпались в пыль. Индиговая трава почернела и сгнила за секунды. А цветок… его сияющие лепестки увяли, сморщились, и он рухнул в пруд, который тут же превратился в лужу грязной, вонючей жижи.

Красота исчезла.

И под ней, как и говорил Хранитель, оказалась уродливая, серая, безжизненная пустыня.

Фальконе выбрался на берег. Он дрожал. Его новое, третье чувство, чувство цели, горело в нём, как раскалённый уголь.

Он отверг первый дар Архитектора.

И он знал, что теперь тот знает о нём. Знает и ждёт.

И что следующие дары будут куда более изощрёнными. И куда более смертоносными.

Глава 4

Путь к Шпилю Муспеля лежал через земли, которые меняли свою природу с каждым шагом. Фальконе прошёл через пустыню из поющего песка, где каждая песчинка издавала свою, уникальную ноту боли. Он пересёк лес из живых, мыслящих кристаллов, которые пытались соблазнить его, показывая ему видения его прошлой, земной жизни. Он форсировал реку из жидкого, текучего времени, в которой видел своё собственное рождение и свою неминуемую, уже близкую, смерть.

Каждое испытание делало его сильнее. И уродливее.

Его тело мутировало. На его руках выросли дополнительные суставы, позволяющие сгибать их под невозможными углами. Его кожа стала твёрдой, почти как панцирь. А в его груди, рядом с сердцем, вырос ещё один, четвёртый, орган. Он не давал ему новых чувств. Он отнимал старые. Он медленно, но верно, выжигал из него остатки человечности. Сострадание, любовь, страх — всё это превращалось в холодный, аналитический расчёт.

Он становился машиной. Машиной для разрушения.

И вот, он увидел город.

Он не был похож на Сарк. Он был… обычным. Почти земным. Дома из серого камня. Прямые улицы. Центральная площадь.

Но и здесь была неправильность.

В городе не было ни одного жителя.

Он был абсолютно пуст. Но при этом — идеально чист. Ни пылинки. Ни соринки. Словно его только что покинули все его обитатели.

Фальконе вошёл в город. Тишина была гнетущей. Он шёл по пустым улицам, и его шаги гулко отдавались от стен домов.

Он заглянул в один из домов. Внутри была обстановка. Стол, стулья, кровать. Всё на своих местах. Но всё было покрыто тонким, почти невидимым слоем серой, однородной пыли.

Он пошёл дальше. И на центральной площади увидел его.

Человека.

Он сидел на краю фонтана (который тоже был сухим) и смотрел на него.

Это был он сам.

Не двойник. Не отражение. Это был Фальконе. Точно такой же, каким он был, когда впервые прибыл на Торманс. С той же одеждой, с тем же выражением растерянности и решимости на лице.

— Кто ты? — спросил Фальконе-двойник. Его голос был точной копией его собственного, старого голоса.

— Я — это ты, — ответил настоящий Фальконе, и его новый, искажённый голос прозвучал, как скрежет.

— Ложь, — сказал двойник. — Это я — настоящий. Я только что прибыл. Противник послал меня, чтобы уничтожить Архитектора. А ты… ты — одно из его созданий. Иллюзия, посланная, чтобы остановить меня.

Он встал. В его глазах была та же воля, та же решимость.

Фальконе понял. Это было новое искушение. Самое страшное.

Архитектор не пытался его соблазнить красотой или покоем. Он пытался его… заменить. Стереть.

Он создал идеальную копию его прошлого «я». Копию, которая верила, что она — оригинал.

— Ты — это не я, — сказал Фальконе. — Ты — эхо. Воспоминание.

— Это ты — эхо! — закричал двойник. — Ты — уродливое, искажённое порождение этого мира! А я — чист! Моя цель — чиста!

И двойник бросился на него.

Это был бой не на жизнь, а на смерть. Но не на смерть тела. На смерть личности.

Они были равны по силе. Но двойник был быстрее, человечнее. А Фальконе был сильнее, выносливее, но его новое, мутировавшее тело было неуклюжим.

Они катались по пыльным плитам площади, нанося друг другу удары.

И Фальконе понял, что проигрывает.

Его человеческая часть, тот остаток, что ещё жил в нём, не мог нанести смертельный удар своей собственной копии. Он колебался. Он сомневался.

А двойник не сомневался. Он дрался с яростью человека, отстаивающего своё право на существование.

Он повалил Фальконе на землю, сел на него сверху и начал душить.

— Ты — ложь! — шипел он ему в лицо. — Ты — искажение! Я — настоящий!

Фальконе задыхался. Фиолетовое небо начало темнеть.

И в этот момент, на грани потери сознания, его четвёртый, новый орган, орган бесчеловечности, — сработал.

Он просто… выключил эмоции.

Сомнение, жалость, воспоминания — всё исчезло.

Осталась лишь холодная, безжалостная, математическая логика.

Проблема: существует две идентичные, но взаимоисключающие переменные. Решение: одна из них должна быть аннулирована.

Его рука, с обретённой, нечеловеческой скоростью, метнулась вперёд. Его пальцы, ставшие твёрдыми, как камень, сжались.

Он не ударил. Он не проткнул.

Он просто… стёр.

Он коснулся лба двойника, и тот закричал. Но не от боли. А от удивления.

Он начал рассыпаться. Превращаться в ту самую серую, однородную пыль, что покрывала весь этот город. За несколько секунд от него не осталось ничего.

Фальконе встал. Он тяжело дышал.

Город вокруг него тоже начал рассыпаться. Дома, улицы, площадь — всё превращалось в пыль, которую подхватывал невидимый ветер.

Это был не город.

Это был симулякр. Макет. Созданный для одной-единственной цели — для этого боя.

Фальконе стоял посреди серой, безжизненной пустыни.

Он победил.

Но цена этой победы была страшной.

Чтобы выжить, он убил не двойника.

Он убил последнюю оставшуюся в нём часть самого себя.

Теперь он окончательно перестал быть Фальконе.

Он стал просто Оружием.

Глава 5

Последний этап пути был не путешествием, а восхождением. Шпиль Муспеля, трон Архитектора, был не просто горой. Это была вертикальная, уходящая в фиолетовое небо, аномалия. Он был вырезан из единого, гигантского, молочно-белого кристалла, но его грани и плоскости постоянно, медленно, менялись, образуя невозможные, парадоксальные фигуры. Это была застывшая, но живая мысль.

Здесь не было ни троп, ни уступов. Фальконе просто шёл вверх, по отвесной стене. Законы гравитации здесь не действовали. Вместо них действовал иной закон — закон притяжения. Шпиль притягивал его. А он, со своей чудовищной, асимметричной волей, отталкивался от него. Их противостояние создавало силу, которая и позволяла ему двигаться.

Чем выше он поднимался, тем сильнее становилось давление. Не физическое. Интеллектуальное.

Архитектор больше не пытался его соблазнить или обмануть. Он пытался его объяснить.

В разум Фальконе вливались потоки чистой, холодной, безупречной информации. Он видел рождение вселенных, построенных по законам идеальной гармонии. Он видел симфонии, в которых не было ни одного диссонанса. Он видел логические системы, в которых не было ни одного парадокса.

Это была красота. Абсолютная, невыносимая, убийственная красота порядка.

Архитектор не спорил с ним. Он показывал ему, насколько тот ничтожен. Насколько его бунт, его боль, его уродство — бессмысленны по сравнению с этим вечным, холодным, кристальным совершенством.

«Посмотри», — звучала в его голове не мысль, а сама структура бытия. — «Вот — реальность. А ты — лишь ошибка. Случайный сбой. Исчезни. Стань частью меня. Стань безупречной формулой. Найди покой в совершенстве».

Но Фальконе шёл.

Его уродство было его щитом. Его боль была его силой. Его отчаяние было его верой.

Он поднялся на самую вершину.

Она была плоской. Идеально ровной площадкой.

А в центре, на троне, вырезанном из того же молочно-белого кристалла, сидел он.

Архитектор.

Он не был ни гигантом, ни монстром. Он был похож на человека. На абсолютно, математически совершенного человека. Его лицо было лишено каких-либо эмоций. Его тело было идеально симметричным. Он был одет в простые, белые одежды.

Он был прекрасен. И в его красоте было нечто отвратительное. Это была красота пустоты.

— Ты пришёл, — сказал Архитектор. Его голос был музыкой. Гармонией. — Ты прошёл долгий путь. Ты многое разрушил.

— Я пришёл не разрушать, — прохрипел Фальконе. — Я пришёл, чтобы принести тебе дар.

— У тебя нечего мне дать, — ответил Архитектор. — Ты — хаос. Я — порядок. Мы — противоположности.

— Нет, — сказал Фальконе. — Мы — не противоположности. Ты — лишь одна из граней. Ты создал мир, основанный на законе Наслаждения, которое есть лишь отсутствие боли. Но ты забыл, что есть нечто, что лежит за пределами и того, и другого.

— И что же это? — в голосе Архитектора впервые прозвучало нечто, похожее на любопытство.

Фальконе сделал шаг вперёд.

— Ничто.

Он не стал нападать. Он не стал ничего говорить.

Он просто… раскрылся.

Он снял все свои ментальные барьеры. Он позволил Архитектору заглянуть в свою душу. В ту пустоту, что образовалась в нём после того, как он убил своего двойника. В ту чёрную, бездонную дыру, где когда-то был человек по имени Фальконе.

И Архитектор увидел.

Он, существо, чей мир был построен на бинарной оппозиции «форма — бесформенность», «удовольствие — боль», — он впервые в своей вечной жизни столкнулся с абсолютным нулём. С концепцией тотального, окончательного, лишённого всякого смысла, небытия.

Это знание было для него ядом.

Его идеальное, симметричное лицо впервые в истории исказилось. Его исказила не боль. Его исказило… недоумение.

«Это… нелогично», — пронеслось в сознании Фальконе.

Молочно-белый кристалл, из которого был сделан трон и весь шпиль, пошёл трещинами.

— Что… что ты такое? — прошептал Архитектор.

— Я — твоё отражение, — ответил Фальконе. — Ты — бог, который пытается создать нечто из ничего. А я — человек, который пытается превратить нечто обратно в ничто.

Трещины побежали по телу Архитектора. Его идеальная форма начала распадаться.

— Это… это… конец? — спросил он.

— Нет, — ответил Фальконе. — Это — истина.

Шпиль Муспеля, трон мироздания, с беззвучным, оглушительным треском, рассыпался в пыль.

И эта пыль, и сам Фальконе, и весь этот мир, — всё начало втягиваться в одну-единственную, бесконечно малую точку.

Точку, в которой он родился.

Точку, в которой он умер.

Точку, в которой не было ничего.

Противник победил.

Но его победа, как и всё в этой вселенной, не имела абсолютно никакого смысла.