Явление Стального Бога

Глава 1

Для младшего лейтенанта Эдварда Флетчера и его экипажа, состоящего из семерых таких же, как он, молодых, испуганных, но полных отчаянной, почти истерической, веры, парней, утро 15 сентября 1916 года должно было стать началом новой эры. Оно пахло не так, как другие утра на этой проклятой, перепаханной земле Соммы. Оно пахло не только привычной смесью сырости, пороха и тлена. Оно пахло горячим металлом, машинным маслом и бензином. Это был запах будущего. Запах их нового, железного, неуязвимого, бога.

Их бог носил имя "Дракула". Нелепое, почти детское, имя для восьмиметрового, двадцативосьмитонного, стального чудовища, которое неуклюже, как доисторический ящер, притаилось в складке местности, укрытое маскировочной сетью и утренним туманом. Это был танк. Mark I. Один из первых. Один из тех самых секретных «сухопутных кораблей», которые, как им говорили на инструктажах, должны были одним своим появлением сокрушить вражескую оборону, разорвать этот порочный, кровавый, круг позиционной войны и, наконец, принести им победу.

Экипаж, который не спал уже почти двое суток, был внутри, в его тесном, тёмном, пахнущем краской и металлом, чреве. Они сидели на своих местах, почти не разговаривая, прислушиваясь к каждому звуку снаружи. Они были первыми. Избранными. Жрецами этого нового, железного, культа. И они чувствовали смесь благоговейного трепета и животного, первобытного, страха.

Флетчер, командир, сидел на своём месте слева, рядом с водителем, рядовым Доусоном. Флетчер до войны был инженером-мостостроителем, человеком, привыкшим к точным расчётам, к сопротивлению материалов, к логике конструкций. Этот танк был для него не просто машиной. Он был воплощением инженерной мысли, триумфом разума над хаосом. Он верил в него. Он должен был верить.

Рядовой Доусон, бывший водитель лондонского омнибуса, вцепился в рычаги управления, его костяшки побелели. Справа от него, на таком же узком сиденье, сидел второй водитель, капрал Смит, чья задача была управлять гусеницами с помощью отдельных рычагов — адская, неблагодарная, работа. Позади них, в спонсонах, этих уродливых, похожих на волдыри, боковых выступах, сидели артиллеристы. Канониры Хоббс и Гринуэй, чьи шестифунтовые морские орудия смотрели вперёд, как два слепых, но смертоносных, глаза. И пулемётчики, Паркер и Джонс, с их надёжными, тяжёлыми, «Льюисами». Последним, восьмым, был механик, Лэнс, который метался по тесному, заваленному снарядами, пространству, как испуганная крыса в клетке.

Внутри было жарко. И тесно. И шумно. Даже при неработающем двигателе, казалось, сама стальная оболочка танка гудела, вибрировала, предвкушая предстоящую работу.

— Пять минут, лейтенант, — донёсся треск в наушниках. Голос из штаба.

— Вас понял, — ответил Флетчер, стараясь, чтобы его собственный голос не дрожал.

Он посмотрел в узкую, как лезвие, смотровую щель.

Мир снаружи был серым, размытым, нереальным. Туман, смешанный с дымом, скрывал линию вражеских окопов. Лишь изредка, вспышка далёкого разрыва на мгновение выхватывала из мглы уродливые, искорёженные, силуэты.

— Заводи, — тихо сказал он Доусону.

Доусон кивнул. Он и Лэнс, с помощью огромной, заводной, рукоятки, начали раскручивать маховик стопятисильного двигателя «Даймлер». Раздался скрежет. Затем — оглушительный, чудовищный, рёв.

Весь танк содрогнулся. Стальной пол под ногами заходил ходуном. Воздух мгновенно наполнился едким, удушливым, синим, дымом. Внутри стало невозможно дышать. Невозможно говорить. Можно было только кричать.

— Вперёд! — проорал Флетчер, хотя никто, кроме него самого, его не услышал.

Доусон и Смит, действуя как единый, слаженный, механизм, нажали на рычаги.

И «Дракула», их железный, неуклюжий, бог, содрогнувшись всем своим двадцативосьмитонным телом, медленно, неотвратимо, пополз.

Пополз вперёд.

Из тумана.

Прямо в сердце ада.

Глава 2

Движение было не похоже ни на что, что им приходилось испытывать. Это не была езда. Это было медленное, мучительное, перемалывание реальности. Танк не ехал по земле. Он пожирал её. Гусеницы, лязгая и скрежеща, вгрызались в размокшую, перемешанную с кровью и сталью, почву, оставляя за собой две глубокие, уродливые, борозды.

Внутри, в раскалённом, грохочущем, пахнущем выхлопными газами, чреве Левиафана, царил хаос. Двигатель, расположенный прямо посреди боевого отделения, без всякого кожуха, ревел, как раненый зверь, и плевался горячим маслом. Вибрация была такой сильной, что зубы стучали, а внутренности, казалось, вот-вот превратятся в единую, дрожащую, массу. Видимость была почти нулевой. Через узкие, как почтовые ящики, смотровые щели, Флетчер и водители видели лишь мелькающие, смазанные, куски серого, дымного, мира.

Но они двигались.

И это было главным.

Они пересекли свою, первую, линию окопов. Изумлённые, перепуганные, лица своих же солдат, которые провожали их взглядами, полными надежды и суеверного ужаса, промелькнули и исчезли.

Они вышли на ничейную землю.

И здесь, танк, их бог, показал свою силу.

Он полз по воронкам, легко переваливаясь через их края. Он с хрустом, как сухие спички, ломал под собой остатки колючей проволоки, которые были непреодолимой преградой для пехоты.

— Вражеские окопы! Прямо по курсу! — проорал в переговорную трубу Флетчер.

— Вижу! — донёсся ответ Хоббса, главного канонира.

Раздался оглушительный, сотрясший весь танк, выстрел. Затем — второй.

Флетчер, прильнув к своей щели, увидел, как два фонтана грязи и огня взметнулись прямо над немецкой траншеей.

А затем заговорили пулемёты. Их сухой, отрывистый, треск был почти не слышен на фоне рёва мотора, но Флетчер видел, как огненные, трассирующие, нити уходят вперёд, поливая бруствер свинцом.

Немцы, застигнутые врасплох, сначала опешили. Они стреляли из винтовок, но пули лишь бессильно, со звоном, отскакивали от толстой брони.

— Мы сделали это, сэр! — заорал от восторга Доусон. — Мы сделали!

«Дракула» подошёл к самому краю вражеской траншеи. Он на мгновение замер, словно раздумывая, а затем, накренившись, начал медленно, неотвратимо, сползать в неё, давя под собой мешки с песком, деревянные распорки и тех, кто не успел убежать.

Он пересёк первую линию.

Затем, развернувшись, он поехал вдоль траншеи, поливая её огнём из своих спонсонов.

Это была не битва. Это была бойня.

Флетчер, несмотря на жар, на грохот, на вонь, чувствовал ледяной, пьянящий, восторг. Восторг инженера, который видел, как его творение, его идеальная, логичная, машина, — работает. Работает безупречно.

Они сокрушили оборону. Они прорвали фронт.

Он уже представлял, как будет писать об этом в своём отчёте.

Но их триумф был недолгим.

Когда они, раздавив и уничтожив всё на своём пути, выехали из первой линии траншей и двинулись ко второй, земля впереди, в каких-нибудь пятидесяти ярдах, вдруг взметнулась фонтаном чёрного дыма и огня.

Танк содрогнулся от близкого разрыва.

— Артиллерия! — проорал капрал Смит. — Они пристрелялись!

Второй снаряд лёг ещё ближе. Осколки с оглушительным, как град по железной крыше, стуком, забарабанили по броне.

— Вперёд, Доусон! — крикнул Флетчер. — Полный вперёд! Прорвёмся!

Доусон вдавил рычаги. Двигатель взревел, надрываясь.

Танк дёрнулся. Прополз ещё несколько ярдов.

И встал.

— Что такое?! — заорал Флетчер.

— Не знаю, сэр! — ответил Доусон, его голос срывался. — Гусеница! Левая гусеница! Кажется, заклинило!

— Лэнс! — крикнул Флетчер механику. — К гусенице!

Но Лэнс не ответил.

Он лежал на полу, в луже собственной крови. Один из осколков, пробив вентиляционную решётку, попал ему прямо в шею.

И в этот момент, третий снаряд ударил прямо в них.

Глава 3

Это не был тот оглушительный, разрывающий, взрыв, которого они ожидали. Это был глухой, тяжёлый, сотрясающий до самого основания, удар. Как будто гигантский, невидимый, молот ударил по их стальной коробке.

Свет погас. Двигатель, издав последний, жалобный, стон, — заглох.

Наступила тишина.

И темнота.

Тишина была страшнее любого грохота. Она была плотной, звенящей, наполненной запахом горячего металла, пороха и страха.

— Все… все живы? — прохрипел Флетчер, пытаясь нащупать в темноте свой фонарь.

— Я… я здесь, сэр, — донёсся дрожащий голос Доусона.

— И я, — ответил Смит.

— Хоббс? Гринуэй? — крикнул Флетчер в переговорную трубу, ведущую в спонсоны.

Молчание.

— Паркер? Джонс?

— Я… я в порядке, сэр, — ответил один из пулемётчиков, Паркер. — А вот Джонс… кажется, всё.

Флетчер нашёл фонарь, включил его.

Узкий, дрожащий, луч выхватил из мрака картину ада.

Воздух был сизым от дыма. На полу, рядом с затихшим двигателем, лежало тело механика Лэнса. В правом спонсоне, там, куда пришёлся удар, было месиво. От канониров Хоббса и Гринуэя не осталось почти ничего. Лишь куски искорёженного металла, обрывки униформы и что-то тёмное, влажное, размазанное по стенам. Пулемётчик Джонс сидел на своём месте, но его голова была неестественно повёрнута, а из-под шлема текла тонкая, тёмная, струйка.

Из восьми человек их осталось четверо.

— Что… что это было, сэр? — спросил Паркер, его лицо было белым, как мел.

— Прямое попадание, — ответил Флетчер, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. — Но броня выдержала. Мы в порядке.

Но он врал. И он знал это.

Он посветил на левую стенку. В толстой, дюймовой, броне, зияла уродливая, рваная, дыра, размером с кулак. А вокруг неё металл был раскалён добела.

— Бронебойный, — констатировал капрал Смит, который разбирался в этом лучше. — Они ждали нас.

Они были в ловушке.

Неподвижная, стальная, коробка посреди ничейной земли. Идеальная мишень.

— Мы должны выбраться! — сказал Доусон.

— Куда? — горько усмехнулся Смит. — Наружу? Нас срежут в ту же секунду.

Словно в подтверждение его слов, по броне снова забарабанили пули. На этот раз — прицельно. Сосредоточенно.

— Мы должны завести двигатель! — сказал Флетчер. — Доусон, Смит, попробуйте.

Они пытались. Они крутили заводную рукоятку, они ругались, они молились. Но мёртвый, искорёженный, двигатель молчал.

Они сидели в темноте, в этой раскалённой, воняющей смертью, железной, коробке. И ждали.

Они слышали, как снаряды ложатся вокруг них. Всё ближе. И ближе.

Каждый свист. Каждое мгновение ожидания. Каждый взрыв, сотрясающий их танк, — всё это было пыткой.

— Я… я не могу больше, — прошептал Паркер. — Я не могу здесь сидеть. Я сойду с ума.

Он начал медленно, как во сне, двигаться к главному, боковому, люку.

— Стой! — крикнул Флетчер. — Это самоубийство!

Но Паркер его не слушал.

Он был уже не человеком. Он был просто сгустком паники.

Он дотянулся до засова. Начал его отпирать.

— Нет!

Но было поздно.

Он распахнул люк.

И на одно мгновение, в проёме, залитом серым, безразличным, светом, они увидели его.

Его фигуру.

А затем, её просто… не стало.

Сухая, длинная, пулемётная, очередь, словно гигантская, невидимая, коса, срезала его, превратив в кровавое решето.

Люк остался открыт.

И в него, вместе с холодным, сырым, воздухом, начал заглядывать мир.

Мир, который хотел их убить.

Глава 4

Они сидели втроём в своём искорёженном, пробитом, железном, гробу. Флетчер, Доусон и Смит. Через открытый люк, в котором ещё недавно стоял пулемётчик Паркер, они видели кусок реальности. Кусок серого, плачущего, неба и изрытую, усеянную трупами, землю.

И они видели, как к ним, перебежками, от воронки к воронке, приближаются серые, немецкие, фигуры.

— Они идут за нами, — тихо сказал Доусон. В его голосе не было страха. Лишь констатация.

— Что ж, — ответил Смит, проверяя свой револьвер. — Так просто мы им не дадимся.

Это была бравада. Глупая, отчаянная, но необходимая.

Флетчер молчал.

Его разум, разум инженера, лихорадочно, но уже без всякой надежды, искал решение.

Выхода не было.

Остаться здесь — означало ждать, пока их либо взорвут, либо сожгут из огнемёта.

Выйти наружу — означало умереть под пулями.

Он посмотрел на то, что осталось от его танка. От его железного бога.

Это была уже не машина.

Это был саркофаг.

Он посмотрел на лица своих последних, оставшихся в живых, солдат.

Доусон, бывший водитель омнибуса, бледный, с крепко сжатыми губами.

Смит, капрал, бывший механик с верфи, сосредоточенно, почти с любовью, протирающий свой старый «Веблей».

Они были обречены.

И они знали это.

— Сэр, — вдруг сказал Доусон, не глядя на него. — Скажите… как вы думаете… это того стоило?

Флетчер не знал, что ответить.

Стоило ли? Все эти жизни. Вся эта боль. Ради чего? Чтобы проползти несколько сотен ярдов по этой проклятой грязи?

— Я… — начал он.

И в этот момент, в открытый люк, влетело что-то маленькое, круглое, с длинной, деревянной, ручкой.

Оно упало на пол, между ними.

И с сухим, деревянным, стуком, покатилось.

Граната.

На мгновение, все трое замерли.

Они смотрели на неё.

На эту маленькую, нелепую, похожую на детскую погремушку, вещь.

Время, казалось, остановилось.

В этой последней, бесконечной, секунде, Флетчер не видел свою жизнь, проносящуюся перед глазами.

Он видел… линии.

Он видел траекторию полёта гранаты.

Он видел геометрию их тел, сидящих в этом тесном, замкнутом, пространстве.

Он видел радиус поражения.

Он видел безупречную, холодную, неотвратимую, математику их смерти.

Это было… красиво.

Это было… правильно.

Это был Порядок.

Последний, абсолютный, порядок, который приходит на смену хаосу жизни.

Он не закричал.

Он не попытался её выбросить.

Он просто… понял.

И, возможно, даже улыбнулся.

Своей последней, самой честной, самой истинной, улыбкой.

Взрыв был не громким.

Внутри тесной, стальной, коробки, он был похож на глухой, влажный, хлопок.

Как будто что-то большое, мягкое и полное жидкости, — просто лопнуло.

*   *   *

Вечером, когда бой стих, два немецких солдата, с опаской, приблизились к подбитому, почерневшему, британскому танку.

Они заглянули в открытый боковой люк.

И отшатнулись.

Внутри, в тусклом свете заката, не было ничего, что напоминало бы людей.

Лишь стены, пол, потолок — всё было равномерно, густо, покрыто чем-то тёмным, красным, почти чёрным.

Словно какой-то безумный, отчаявшийся, художник, оставшись без холста, использовал внутренность этого железного гроба, чтобы нарисовать свою последнюю, самую абстрактную, и самую честную, картину.

Картину, у которой было лишь одно название.

Война.