Челюсти

Глава 1

Ноябрьский дождь в Нью-Джерси не смывал грязь, а лишь размазывал ее, превращая пирсы Хобокена в скользкое, блестящее царство серости. Под низким небом, пропитанным угольной гарью и запахом мокрого асфальта, стоял «Вестрис». Это был не элегантный лайнер с рекламных плакатов, а работяга, стареющий вол весом в десять тысяч тонн, чьи бока были изъедены ржавчиной, замазанной свежей, но уже тускнеющей краской.

В тот день, 10 ноября 1928 года, судно выглядело больным. Даже пришвартованное к причалу, оно имело едва заметный, но тревожный крен на правый борт. Этот наклон был симптомом хронической болезни, которой страдали многие суда компании «Lamport & Holt» — жадности. Трюмы «Вестриса» набивали так, словно это был последний рейс в истории человечества. Краны со скрежетом опускали в черное чрево корабля ящики с автомобильными запчастями, тюки с текстилем, бочки с маслом. Но главным грузом, темной кровью, питающей машины и одновременно убивающей остойчивость, был уголь.

Угольные бункеры были переполнены. Черное золото сыпалось через край, заполняя проходы, давя на переборки. Люди, работавшие внизу, «черная банда» кочегаров, были похожи на демонов, копошащихся в преисподней. Их лица, покрытые слоем сажи, были лишены индивидуальности; видны были только белки глаз и розовые рты, хватающие спертый, пыльный воздух. Они знали, что судно перегружено. Они чувствовали, как тяжело оно оседает в воду с каждой новой тонной, как скрипят шпангоуты, протестуя против насилия. Но их мнение никого не интересовало. Их дело было кидать уголь в топки, превращая материю в движение.

На верхней палубе разворачивался другой спектакль, такой же фальшивый и унылый, как и погода. Пассажиры поднимались по трапу. Это были не миллионеры с «Титаника», а публика попроще: коммивояжеры, мелкие чиновники, семьи, едущие в Южную Америку в поисках лучшей доли. Они кутались в плащи, пряча лица от дождя, и их фигуры казались вырезанными из серого картона. В их движениях не было радости путешествия, только покорность судьбе, которая загнала их на этот мокрый, пахнущий дымом причал.

Капитан Уильям Кэри наблюдал за погрузкой с крыла мостика. Это был человек, чья душа, казалось, была сделана из того же материала, что и обшивка его корабля — прочная, но уставшая, покрытая невидимой коррозией. Кэри знал, что «Вестрис» не готов к выходу. Он знал о течах в лацпортах — грузовых люках в бортах, через которые грузили уголь. Он знал, что правый борт перегружен. Но он также знал законы бизнеса. Расписание. График. Прибыль. Отказаться от рейса значило подписать себе приговор как капитану. Поэтому он молчал, сжимая в кармане шинели холодную трубку, и смотрел, как ватерлиния уходит под мутную воду Гудзона.

В 15:45 буксиры потянули «Вестрис» от стенки. Судно неохотно, с тяжелым вздохом, отделилось от пирса. Вода за кормой забурлила, винты начали вращение, посылая дрожь по всему корпусу. Лайнер двинулся вниз по реке, мимо небоскребов Манхэттена, которые смотрели на него тысячами равнодушных окон.

С первых миль стало ясно: «Вестрис» не идет, он волочит себя по воде. Его движения были вялыми, инертными. При повороте он заваливался на борт и долго, мучительно долго не возвращался в вертикальное положение. Это была «нежная» качка, как называли ее моряки, но опытный глаз видел в этой нежности смертельную угрозу. Центр тяжести был смещен. Метацентрическая высота была ничтожной. Судно балансировало на лезвии бритвы, и любой серьезный удар стихии мог стать последним.

Атлантика ждала их. За пределами бухты Нью-Йорка уже разгуливалась волна. Ветер крепчал, срывая пену с гребней. Небо окончательно слилось с морем в единую свинцовую массу. «Вестрис» вошел в этот серый мир, неся в своем переполненном брюхе тысячи тонн угля и несколько сотен человеческих жизней, каждая из которых стоила меньше, чем страховая выплата за груз. Свет маяка Эмброуз мигнул им вслед в последний раз, словно подмигивая заговорщически: «Я видел, как вы ушли, но я не обещаю, что увижу, как вы вернетесь».

Глава 2

Шторм, встретивший «Вестрис» на вторые сутки пути, не обладал величием классической морской бури. Это была грязная, изматывающая драка с природой, лишенная всякой романтики. Ветер дул порывами, швыряя в иллюминаторы смесь дождя и соленых брызг, похожую на жидкий цемент. Волны были короткими, злыми, беспорядочными; они били в борта судна не с грохотом, а с глухим, тошнотворным стуком, словно кто-то колотил по пустой бочке огромным резиновым молотком.

Главная угроза скрывалась не в высоте волн, а в архитектурной уязвимости самого судна. По правому борту, чуть выше ватерлинии (а из-за перегруза — уже опасно близко к ней), располагался угольный лацпорт — массивная стальная дверь, через которую в бункеры загружали топливо. Эта дверь была ахиллесовой пятой «Вестриса». Ее петли были разболтаны, резиновые уплотнители сгнили от времени и угольной пыли, а запорные механизмы держались на честном слове и ржавчине.

Когда судно начало зарываться носом в волну и крениться на правый борт, вода нашла дорогу внутрь. Сначала это были тонкие струйки, стекающие по внутренней стенке бункера. Потом, по мере усиления качки, струйки превратились в фонтаны. Вода смешивалась с угольной пылью, образуя черную, вязкую жижу, которая текла по настилу, просачиваясь в трюмы, под котлы, в самые интимные места корабельного организма.

Внизу, в угольных ямах, творился ад, который Данте мог бы описать лишь в приступе особо мрачного вдохновения. «Черная банда» кочегаров и триммеров работала по пояс в этой жиже. Их задачей было подавать уголь к топкам, но теперь им приходилось бороться с самим углем. Под воздействием воды и качки огромные кучи топлива пришли в движение. Уголь «поплыл». Он смещался к правому борту, повинуясь гравитации и инерции, усиливая и без того опасный крен.

Люди пытались остановить эту черную лавину. Они строили баррикады из досок, перекидывали уголь лопатами обратно на левый борт, работая в темноте, освещаемой лишь тусклыми, мигающими лампами. Воздух был густым, горячим, насыщенным паром и угольной взвесью. Дышать было нечем. Кочегары кашляли, выплевывая черную слюну, их глаза воспалились, мышцы сводило судорогой. Но уголь был сильнее. Он был мертвым, тяжелым и бесконечным. Он давил на переборки, давил на психику, давил на саму надежду выжить.

На мостике капитан Кэри получал доклады из машины. «Вода в бункере», «насосы забиты угольной крошкой», «крен пять градусов... семь... десять». Его лицо оставалось неподвижным, как маска, вылепленная из серого воска. Он понимал, что происходит. Лацпорт течет. Уголь сместился. Судно теряет остойчивость. Логика требовала немедленно развернуться, лечь в дрейф, послать сигнал бедствия. Но логика капитана торгового флота была искажена десятилетиями служения компании. SOS — это расходы. Спасатели потребуют огромную премию. Репутация будет испорчена.

Кэри решил ждать. Он надеялся, что шторм утихнет. Что кочегары справятся. Что «Вестрис», этот старый железный мул, вытянет и в этот раз. Это было преступное бездействие, паралич воли, замаскированный под выдержку.

К вечеру 11 ноября крен достиг пятнадцати градусов. Ходить по палубе стало трудно. Пол превратился в наклонную плоскость. В салонах мебель начала ездить, сбиваясь в кучи у правой стены. Пассажиры, запертые в своих каютах, слышали, как чемоданы падают со шкафов, как бьется посуда в буфете. Они чувствовали, что мир вокруг них перекосился, но никто не объяснял им причин. Стюарды, с фальшивыми улыбками, разносили чай, удерживая подносы под невероятными углами, и уверяли, что «это просто свежая погода».

Но внизу, под ватерлинией, «свежая погода» уже превратилась в катастрофу. Вода прорвалась через неплотности переборок в машинное отделение. Уровень черной жижи поднимался. Насосы, захлебываясь угольной грязью, останавливались один за другим. Механики, по колено в воде, пытались чистить фильтры, раздирая руки в кровь, но поток не ослабевал.

Лацпорт правого борта теперь находился под водой постоянно. Давление океана на ржавую дверь росло. Сталь стонала. Если дверь не выдержит, если она распахнется или вдавится внутрь, «Вестрис» получит пробоину размером с ворота гаража. И тогда никакие насосы, никакие молитвы уже не помогут.

Ночь опустилась на океан, не принеся облегчения. Тьма за бортом слилась с тьмой в душах экипажа. «Вестрис» лежал на боку, как подбитая птица, и его огни тускло мерцали сквозь дождь, освещая лишь пену волн, которые с жадностью лизали палубу, пробуя ее на вкус, готовясь к главной трапезе. Дверь в преисподнюю была не просто полуоткрыта — она была распахнута настежь, и оттуда тянуло холодом вечности.

Глава 3

Утро 12 ноября пришло не с рассветом, а с осознанием того, что ночь никогда не кончится. Небо было цвета грязной тряпки, которой вытирали машинное масло. Горизонт исчез, скрытый стеной дождя и брызг. Но самым страшным был не шторм снаружи, а геометрия внутри.

Крен «Вестриса» достиг двадцати пяти градусов. Это число ничего не говорило пассажирам, но для любого, кто хоть раз ступал на палубу, оно означало конец нормальной жизни. Мир повернулся набок. Стены стали полом, пол стал стеной. Чтобы пройти по коридору, нужно было идти, упираясь одной рукой и одной ногой в переборку, напоминая краба.

В каютах царил хаос. Чемоданы, стулья, книги, одежда — все свалилось в кучу к правому борту, заблокировав двери. Люди оказались в ловушках. Они кричали, стучали в двери, но шум шторма заглушал их голоса. Стюарды, сами едва держась на ногах, пытались помочь, но их сил не хватало.

На мостике капитан Кэри стоял, вцепившись в поручень так, что костяшки его пальцев побелели. Он не ел и не спал уже двое суток. Его глаза ввалились, кожа приобрела серый, землистый оттенок. Он был похож на статую, забытую в разрушенном храме. Вокруг него суетились офицеры. Старпом, радист, штурман — все они смотрели на капитана с немым вопросом, который висел в воздухе тяжелее свинца: «Когда?».

Когда будет дан сигнал SOS?

Радист О'Локлин сидел в своей рубке, надев наушники. Он слышал эфир. Там, в невидимом пространстве радиоволн, шла жизнь. Корабли переговаривались, передавали сводки погоды, поздравляли друг друга. «Вестрис» молчал. Его передатчик был включен, лампы горели, но ключ молчал. О'Локлин ждал приказа. Он не имел права нажать на ключ без команды капитана. Это было бы бунтом.

Кэри знал это. Он чувствовал на себе взгляды. Он знал, что судно умирает. Вода в машине поднялась до динамо-машин. Свет начал мигать. Скоро он погаснет, и «Вестрис» ослепнет. Но в голове капитана щелкал невидимый калькулятор. Спасательная операция стоит тысячи фунтов. Если он пошлет сигнал, а потом судно выпрямится (чудом, молитвой, сменой ветра), его карьере конец. Он станет посмешищем. Капитаном, который испугался крена.

— Сэр, — голос старшего механика, прорвавшийся через переговорную трубу, звучал хрипло и отчаянно. — Вода подходит к топкам. Мы теряем пар. Насосы встали. Мы больше не можем держать воду.

Это был приговор. Без пара нет хода. Без хода судно развернет лагом к волне, и крен увеличится до опрокидывания.

Кэри медленно кивнул, словно соглашаясь с невидимым собеседником.

— Хорошо, — прошептал он. Но приказа радисту все еще не последовало.

Он тянул время. Он убивал время, а время убивало его корабль.

В 8:37 утра он наконец сдался. Не перед стихией, а перед логикой неизбежности.

— Передайте CQD (сигнал бедствия, предшественник SOS, все еще используемый старыми моряками), — сказал он О'Локлину. — Но только... осторожно. Скажите, что нам нужна помощь, но мы не тонем. Пока не тонем.

Это была ложь. И все это знали.

Радист начал отбивать дробь.

CQD... CQD... SS Vestris... Терпим бедствие... Крен 32 градуса... Требуется помощь...

Сигнал ушел в эфир. Его услышали. Линкор «Вайоминг», пароходы «Американ Шиппер», «Берлин», «Седрик» — все они были в радиусе ста миль. Они ответили мгновенно. «Идем к вам». «Держитесь». «Расчетное время прибытия — 4 часа».

Четыре часа. Для «Вестриса» это была вечность.

Вода залила котельное отделение. Пар кончился. Машины остановились. Огромные поршни замерли. Сердце корабля перестало биться. Наступила тишина, прерываемая лишь ударами волн и скрипом металла.

Свет погас окончательно. Лайнер погрузился в полумрак. Пассажиры, выбравшиеся на палубу, увидели страшную картину: океан был совсем рядом. Правый борт ушел под воду так глубоко, что волны накатывали на шлюпочную палубу. Левый борт задрался в небо, открывая ржавое, обросшее ракушками днище.

Люди цеплялись за леера, висели на поручнях. Стоять было невозможно. Чтобы перейти с левого борта на правый, нужно было скатываться по палубе, как с горки, рискуя вылететь в море.

Кэри вышел на крыло мостика. Он был без фуражки. Ветер трепал его седые волосы. Он смотрел на горизонт, где должны были появиться спасатели. Но горизонт был пуст. Серый, мокрый, равнодушный горизонт.

К нему подошел боцман. Черный от угольной пыли, мокрый до нитки.

— Шлюпки, сэр? — спросил он. — Пора?

Кэри посмотрел на него пустыми глазами. В них не было страха. В них была пустота человека, который уже умер, но забыл упасть.

— Да, — сказал он. — Спускайте шлюпки. Женщины и дети — к шлюпкам левого борта.

Это была еще одна, последняя и самая страшная ошибка. Спускать шлюпки с высоко поднятого левого борта при таком крене было практически невозможно. Они будут биться о борт, переворачиваться, застревать. Шлюпки правого борта были уже в воде, но добраться до них по скользкой, наклонной палубе для женщин и детей было смертельным трюком.

Капитан подписал смертный приговор своим пассажирам, следуя букве устава, который не предусматривал такой геометрии падения. «Вестрис» готовился сбросить с себя людей, как собака сбрасывает блох, и Кэри, его хозяин, больше не мог этому помешать. Он мог только смотреть. Смотреть и молчать.

Глава 4

Эвакуация на «Вестрисе» началась не с организованного построения, а с падения в хаос. Угол наклона палубы достиг тридцати пяти градусов. Это означало, что любые привычные понятия — «верх», «низ», «пройти», «стоять» — потеряли смысл. Палуба стала крутым склоном крыши, покрытым смесью дождя, масла и угольной пыли.

Пассажиры, выбравшиеся из кают, напоминали альпинистов, штурмующих гладкую стену без страховки. Они ползли на четвереньках, цепляясь за выступы, за комингсы люков, за ноги друг друга. Женщины в длинных платьях путались в подолах, падали, скользили вниз, к правому борту, где кипела черная вода. Дети плакали, прижимаясь к родителям, но взрослые не могли их утешить — они сами были беспомощны перед гравитацией.

Приказ капитана «Женщины и дети — к шлюпкам левого борта» стал роковым. Левый борт был поднят высоко в небо. Шлюпки висели на шлюпбалках над наклонным корпусом судна, на высоте десяти-пятнадцати метров от воды. Чтобы попасть в них, нужно было карабкаться вверх по скользкой палубе.

У шлюпки №8 собралась группа женщин и детей. Их было около сорока. Они стояли, вцепившись в леера, бледные, промокшие, трясущиеся от холода и ужаса. Матросы пытались подготовить шлюпку к спуску, но механизмы заело. Тали, рассчитанные на вертикальный спуск, теперь терлись о борт под острым углом. Канаты скрипели, грозя лопнуть.

— Садитесь! Быстрее! — кричал офицер, пытаясь перекричать ветер.

Женщины лезли в раскачивающуюся лодку. Она билась о стальной борт лайнера с глухим, костяным звуком. Детей передавали из рук в руки.

— Держи его! Не урони!

Когда шлюпка наполнилась, начался спуск. Это была агония механики. Шлюпка шла рывками. Она цеплялась за заклепки, за выступы обшивки.

На полпути произошло страшное. Носовой таль заело, а кормовой продолжал травиться. Шлюпка встала вертикально.

Люди посыпались из нее, как куклы. Женщины, дети, матросы — все они полетели вниз, в темную воду, ударяясь о борт корабля, о весла, друг о друга. Крик, который вырвался из сорока глоток, перекрыл даже рев шторма. Это был крик абсолютного, животного ужаса.

Те, кто остался в шлюпке, висели на банках, цепляясь из последних сил. Но таль не выдержал напряжения. Лопнул трос. Шлюпка рухнула в воду плашмя, накрыв собой тех, кто упал раньше.

С правого борта, который был уже полузатоплен, спуск шлюпок тоже превратился в катастрофу, но иного рода. Здесь шлюпки просто смывало волнами еще до того, как в них успевали сесть люди. Или они переворачивались сразу после касания воды.

Одной из шлюпок удалось отойти. В ней сидели мужчины — члены экипажа, кочегары, несколько пассажиров-мужчин. Они гребли прочь от судна, не оглядываясь. Они слышали крики женщин за спиной, но инстинкт самосохранения заглушил совесть. «Вестрис» стал местом, где джентльменство умирало первым.

На палубе оставались сотни людей. Они понимали, что шлюпок больше нет. Или что до них не добраться. Они стояли, держась за леера правого борта, глядя, как вода подступает к их ногам. Океан забирал судно кусок за куском. Сначала скрылся фальшборт. Потом люки трюмов. Потом вода начала заливать прогулочную палубу.

Среди толпы выделялся один человек. Это был негр-кочегар, гигант с перевязанной головой. Он стоял спокойно, держа в руках спасательный круг. Рядом с ним плакала маленькая девочка, потерявшая родителей. Кочегар наклонился, надел круг на девочку и поднял ее на руки.

— Не бойся, малышка, — сказал он своим густым басом. — Ты будешь плавать, как уточка.

Он бросил ее в воду, подальше от борта, чтобы ее не затянуло водоворотом. Потом перекрестился и остался стоять.

Капитан Кэри все еще был на мостике. Он не пытался спастись. Он не надел жилет. Он стоял, опираясь на нактоуз, и смотрел на хаос, который он не смог предотвратить. К нему подбежал радист О'Локлин.

— Сэр! Мы связались с «Американ Шиппер»! Они будут через час!

Кэри посмотрел на часы.

— У нас нет часа, сынок. Уходи. Прыгай.

О'Локлин замешкался.

— А вы?

— Я капитан, — просто ответил Кэри. В этом ответе было все: вина, долг, фатализм.

Судно вздрогнуло. Это сместился груз в трюме №3. Ящики с автомобилями сорвались с креплений и проломили переборку. «Вестрис» резко лег на борт. Крен достиг шестидесяти градусов. Трубы коснулись воды. Вода хлынула в дымовые трубы с шипением, превращаясь в пар.

Люди, стоявшие на палубе, поскальзывались и падали в воду. Это было похоже на ссыпание мусора из самосвала. Сотни тел скатывались в кипящую пену. Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то молчал.

В воде плавали обломки: доски, ящики, чемоданы. И люди. Они хватались за все, что плавало. Но вода была не просто холодной и мокрой. Она была грязной. Из бункеров вымыло тонны угольной пыли. Из танков вытекло масло. Поверхность океана покрылась черной, липкой пленкой.

Люди, попавшие в это пятно, превращались в живые статуи из нефти. Мазут залеплял глаза, нос, рот. Они задыхались, кашляли черной слизью, слепли. Они не видели друг друга, не видели шлюпок. Они видели только тьму.

«Вестрис» умирал. Его агония была долгой и мучительной. Он не хотел уходить. Он цеплялся за поверхность океана, как утопающий. Но физика неумолима. Вода заполнила все пустоты. Воздух вышел.

В 14:00 судно перевернулось вверх килем. Огромное, ржавое брюхо показалось над волнами, как спина мертвого кита. На нем, как муравьи, копошились люди, успевшие залезть на киль. Они сидели там, мокрые, черные от мазута, и смотрели на горизонт, где все еще не было видно спасателей.

А потом «Вестрис» ушел. Тихо, без взрыва. Просто скользнул в глубину, унося с собой капитана Кэри, женщин из шлюпки №8 и надежды сотен людей. На поверхности осталась только черная масляная клякса и точки голов, качающиеся на волнах. Геометрия падения завершилась. Началась геометрия смерти.

Глава 5

Океан после гибели «Вестриса» превратился в сюрреалистическое полотно, написанное черной краской на черном холсте. Поверхность воды была покрыта толстым слоем мазута, смешанного с угольной пылью и обломками. В этой вязкой жиже барахтались сотни людей. Они были похожи не на потерпевших кораблекрушение, а на грешников, вынырнувших из смоляного озера в аду.

Их лица были черными. Глаза — белыми пятнами ужаса на черных масках. Они выплевывали мазут, который забивал легкие, вызывая удушье. Жилеты, пропитавшиеся нефтью, становились тяжелыми, тянули вниз. Люди пытались ухватиться за доски, за ящики, друг за друга, но скользкие руки соскальзывали.

Среди этого месива плавали тела тех, кто уже перестал бороться. Они дрейфовали лицом вниз, их спины блестели на тусклом свету, как спины тюленей. Женщины, дети, мужчины — мазут уравнял всех, стерев различия пола и возраста.

Те, кто выжил, сбились в группы. Инстинкт стаи заставлял их держаться вместе, хотя в этой ситуации толпа была скорее опасностью, чем спасением. Паника сменилась тупым оцепенением. Люди просто висели в воде, поддерживаемые пробковыми жилетами, и ждали. Чего? Смерти? Спасения? Они уже не знали.

И тут пришли акулы.

Это были не те киношные монстры с торчащими плавниками. Это были тени под водой. Быстрые, бесшумные, смертоносные. Они почувствовали вибрацию множества тел, запах крови и страха. Акулы атаковали снизу.

Человек вдруг вскрикивал и исчезал под водой. Ни всплеска, ни борьбы. Просто рывок вниз. Остальные шарахались в стороны, кричали, били по воде руками, пытаясь отпугнуть невидимого врага. Но акулы возвращались.

— Мою ногу! — закричал молодой парень, хватаясь за обломок весла. — Оно откусило мне ногу!

Вода вокруг него окрасилась кровью, но в черном мазуте этого не было видно. Только запах. Металлический, резкий запах, который сводил акул с ума.

Нападения стали частыми. Люди видели, как их соседей разрывают на части. Они видели челюсти, смыкающиеся на спасательных жилетах. Они видели глаза хищников — холодные, пустые, лишенные всякой эмоции, кроме голода.

Это была бойня. Люди были беспомощны. Они не могли уплыть. Они не могли драться. Они могли только ждать своей очереди.

Один из выживших, тот самый негр-кочегар, держался за большой деревянный люк. На люке сидела маленькая девочка, которую он спас. Она была черной от мазута, она плакала без звука. Кочегар отбивался от акул ножом, который он чудом сохранил. Он резал воду, он кричал, он проклинал море.

— Не тронь ее! Пошли вон, твари!

Солнце начало садиться. Тьма сгущалась. Надежда таяла вместе со светом.

Но в ночи, на горизонте, появились огни. Прожектора. Это были спасатели. «Американ Шиппер», «Берлин», линкор «Вайоминг». Они пришли. Они опоздали для многих, но они пришли.

Лучи прожекторов зашарили по воде. Они выхватывали из темноты страшные картины: черные головы, обломки, плавники акул. Спасательные шлюпки с кораблей были спущены на воду. Моряки, крепкие парни, привыкшие ко всему, были в шоке от увиденного.

Они вытаскивали людей из мазута. Руки скользили. Тела выскальзывали.

— Держи его! За шиворот!

Спасенные не радовались. Они были в состоянии шока. Они дрожали, стучали зубами, смотрели сквозь спасателей невидящими глазами.

— Акулы... — шептал один из выживших, сидя на дне шлюпки. — Они везде...

На борт «Американ Шиппера» подняли кочегара и девочку. Кочегар упал на палубу и заснул мгновенно. Девочку унесли в лазарет.

Спасательная операция продолжалась всю ночь. К утру нашли всех, кого могли. Итог был страшным. Из 325 человек на борту погибло 112. Все дети погибли. Все женщины погибли. Выжили только мужчины. Экипаж и пассажиры-мужчины.

Это была статистика позора. Статистика, которая кричала о том, что произошло на наклонной палубе «Вестриса». О том, как сильные спасали себя, бросая слабых. О том, как страх убил человечность.

Капитан Кэри не был найден. Он остался со своим судном, со своей виной, со своим мазутом. Его тело, вероятно, лежит где-то на дне, в рубке, которая стала его склепом.

Когда выживших доставили в Нью-Йорк, их не встречали как героев. Их встречали молчанием. Газеты вышли с заголовками, полными гнева: «ПОЗОР В АТЛАНТИКЕ», «ГДЕ ЖЕНЩИНЫ И ДЕТИ?», «КТО ОТВЕТИТ ЗА "ВЕСТРИС"?».

Следствие вскрыло всю цепочку халатности: перегруз, плохие люки, запоздалый SOS, трусость экипажа. Компания «Lamport & Holt» была разорена исками и общественным презрением. Правила безопасности на море были ужесточены (появилась конвенция SOLAS 1929 года).

Но для тех, кто плавал в черной жиже той ночью, никакие конвенции уже не имели значения. Они жили с этим. С запахом мазута, который, казалось, въелся в их кожу навсегда. С воспоминаниями о криках в темноте. С видениями челюстей, разрывающих спасательные жилеты.

Океан смыл следы. Мазут растворился. Обломки сгнили. Акулы уплыли искать новую добычу. «Вестрис» стал историей. Мрачной, грязной, поучительной историей о том, что происходит, когда алчность встречается со стихией, а человек забывает, что он человек.

И только иногда, в штормовые ночи, старые моряки говорят, что видят в Атлантике странное судно. Оно идет с сильным креном на правый борт, окутанное облаком черного дыма, и с его палубы не доносится ни звука, кроме плеска волн о ржавое железо и тихого, бесконечного плача детей, которых никто не спас.