Алария

1

В сером городе из камня и теней, где дымоходы изрыгали в свинцовое небо черные проклятия, жил юноша по имени Линор. Днем он был бледным переписчиком в пыльной конторе, где скрип перьев походил на предсмертный хрип насекомых, а солнечный свет, пробиваясь сквозь мутные стекла, казался больным и немощным. Но когда ночь опускала на город свое бархатное покрывало, Линор становился странником в землях, неведомых ни одному картографу.

Он был сновидцем. Не из тех, кто видит лишь смутные отражения дневных забот, но истинным путешественником по мирам, что лежат за гранью бодрствования. И в этих снах ему являлся один и тот же город – Алария, средоточие запредельной красоты.

Алария не была похожа на города людей. Ее башни из слоновой кости и малахита устремлялись в небо, где плыли два ласковых солнца, одно — цвета расплавленного золота, другое — сапфировое. Улицы ее были вымощены речным жемчугом, и по ним струился нежный свет, словно сама ночь была соткана из лунного сияния. Воздух там был напоен ароматами невиданных цветов, а тишину нарушала лишь тихая музыка, источник которой был неуловим — казалось, она рождалась в самом сердце города, в его кристальной душе.

Каждую ночь Линор бродил по этим улицам, замирая от восторга перед каждым зданием, каждой аркой, украшенной самоцветами, что сияли собственным внутренним светом. Он видел жителей Аларии — созданий света и грации, чьи лица были исполнены неземного спокойствия, а движения плавны, как танец морских водорослей. Они не замечали его, призрака из мира грубой материи, но его сердце сжималось от тоски и восхищения.

Пробуждение было пыткой. Возвращение в собственное тело, в скрипучую кровать в тесной каморке под крышей, было подобно изгнанию из рая в преисподнюю. Тусклый рассвет за окном казался ему оскорблением, а звуки просыпающегося города — грубым и нестройным шумом. Красота Аларии отравила его душу, сделав бодрствующий мир невыносимо уродливым.

*   *   *

Долгие месяцы Линор жил двойной жизнью. Днем — безликий клерк, ночью — восторженный созерцатель. Но с каждым сном тоска по Аларии становилась все острее. Он больше не мог довольствоваться ролью невидимого гостя. Он желал остаться там навсегда, стать частью этой вечной красоты, дышать ее воздухом, слышать ее музыку не во сне, а наяву.

И вот, в одну безлунную ночь, когда граница между сном и явью истончилась до паутинки, Линор принял решение. Он не станет ждать пробуждения. Он отправится на поиски Аларии в самом мире снов, пройдет через туманные долины и хрустальные горы, пересечет моря из лунного света, чтобы найти свой настоящий дом.

Он закрыл глаза, но на этот раз не для того, чтобы пассивно ждать видения. Он сосредоточил всю свою волю, все свое отчаяние и всю свою любовь к призрачному городу в одной-единственной мысли: "Алария". Он позвал ее, и туманная пелена сна, обычно затягивающая его мягко и постепенно, на этот раз расступилась перед ним, как воды древнего моря. Он стоял на пороге. Путь начинался.

Перед ним раскинулась не дорога, но тропа из застывшего лунного света, что змеилась сквозь лес, подобного которому не могло вырасти в мире людей. Деревья здесь были из обсидиана и пели тихими, стеклянными голосами, когда по их ветвям пробегал ветер. А ветер этот пах не влажной землей и листвой, но пылью далеких, мертвых звезд и благовониями, которые курили в храмах, забытых еще до рождения человечества.

Линор пошел вперед, и каждый его шаг отдавался не звуком, но россыпью серебряных искр, что тут же гасли в неподвижном воздухе. Он не чувствовал ни усталости, ни голода. Мир снов питал его самой своей сутью, но и забирал нечто взамен. С каждым шагом по сияющей тропе воспоминания о его сером городе тускнели, стирались, словно написанные мелом на аспидной доске. Имя начальника, скрип пера, вкус пресного хлеба — все это уходило, становясь не более чем смутным, неприятным сном, который видишь на рассвете и тут же забываешь.

*   *   *

Он шел сквозь долины, где туман был разумен и шептал ему на тысяче языков, пытаясь соблазнить его остановиться и раствориться в своем молочном покое. Он видел реки, текущие вспять, от моря к горам, и в их черных водах отражались не два солнца Аларии, а мириады фиолетовых глаз, что следили за ним из бездонных глубин.

Однажды тропа привела его к утесу, с которого открывался вид на безбрежный Океан Грез. По его поверхности, гладкой, как отполированный агат, скользили галеры с шелковыми парусами, на которых были вышиты неведомые созвездия. Но на палубах этих кораблей не было ни души, и плыли они в вечной тишине, ведомые лишь волей спящих богов.

Линор понял, что не сможет пересечь этот океан. Он был путником, но не мореходом в этих водах. Он сел на краю утеса, и впервые с начала своего пути его охватило отчаяние. Алария была так же недостижима, как и прежде. Он променял свою убогую, но реальную жизнь на вечное созерцание недостижимой мечты.

И тогда он услышал смех. Он был тихим, как шелест страниц древней книги, и доносился откуда-то снизу, из пещеры в самой толще утеса. Спустившись на узкую кромку скалы, Линор заглянул внутрь. Там, при свете фосфоресцирующих кристаллов, сидело существо. Оно было похоже на сморщенного старца, но его глаза горели юным и лукавым огнем, а его длинные пальцы непрестанно плели нить из лунного света — ту самую, из которой была соткана тропа.

— Заблудился, дитя из мира яви? — проскрипел старец, не прекращая своей работы. — Алария не принимает тех, кто приходит пешком. В нее можно лишь упасть. Или вознестись.

Линор, позабыв страх, шагнул в пещеру.

2

— Кто ты? — прошептал он пересохшими губами.

— Я — Ткач Путей, — ответил старец. — Я плету дороги для таких, как ты. Но я не прокладываю их к цели. Я лишь даю направление. Куда ты придешь, зависит от цены, которую ты готов заплатить.

— Цену? — Линор сделал еще шаг, и свет кристаллов омыл его бледное, решительное лицо. — Я заплачу любую цену. Что тебе нужно? Воспоминания? Так их почти не осталось. Жизнь? Она мне не нужна, если я не могу провести ее в Аларии.

Ткач Путей усмехнулся, и в глубине его глаз вспыхнули искорки, древние, как сам космос.

— Твоя жизнь — пылинка, дитя, она не нужна мне. Воспоминания твои — лишь серый пепел. Нет. Мне нужно не то, что ты *имел*, а то, что ты *есть*. Я заберу твою боль.

Линор замер. Боль? Но разве не боль была его вечным спутником? Боль от уродства серого города, боль от тоски по Аларии, боль от собственного несовершенства. Эта боль была топливом, что гнало его вперед.

— Мою боль? — недоверчиво переспросил он. — Но зачем она тебе?

— О, это самая сладкая пища в мире снов, — прошелестел Ткач, и его пальцы заплясали быстрее, вплетая в лунную нить темные, скорбные волокна. — Страдания тех, кто стремится к невозможному, — вот из чего я тку самые прочные дороги. Отдай мне свою тоску, свое отчаяние, свою муку от разлуки с мечтой. Отдай мне все, что заставляет твое призрачное сердце сжиматься. Взамен я сотку для тебя мост через Океан Грез.

Предложение было чудовищным и соблазнительным. Лишиться боли? Но кем он станет без нее? Не станет ли он пустым сосудом, равнодушным созерцателем? Однако мысль о том, чтобы пересечь океан и приблизиться к Аларии, затмевала все сомнения. Что значит боль по сравнению с вечностью в городе двух солнц?

— Я согласен, — твердо сказал Линор.

Ткач Путей кивнул. Он прекратил плести и протянул к Линору обе руки, сложив ладони чашей.

— Тогда смотри. Смотри на свою цель.

Он указал костлявым подбородком за спину Линора. Юноша обернулся. И там, за безбрежной гладью черного океана, на самом краю горизонта, он увидел ее. Аларию. Она была едва различимой точкой света, миражом, но он узнал бы ее из тысячи. Он увидел тончайшие шпили, уходящие в небо, почувствовал ее далекое, нежное сияние...

*   *   *

И в этот миг вся его тоска, вся накопленная за годы боль, все отчаяние его серой жизни и восторженной мечты хлынули из него, словно темная река. Он чувствовал, как что-то обрывается внутри, как вытекает из него сама суть его стремлений. Это было похоже на смерть, но без облегчения. Он не кричал, лишь смотрел на далекий город, и из его глаз текли слезы, но это были не слезы печали или радости. Это были просто соленые капли, которые оставляла после себя уходящая душа.

Темный поток устремился в чашу в руках Ткача. Старец впитывал его, и лицо его разглаживалось, молодело. Глаза его сияли отвратительным, сытым восторгом. Когда последняя капля боли покинула Линора, Ткач сжал ладони, и в них вспыхнул и погас комок клубящейся тьмы.

Линор почувствовал… ничего. Пустоту. Он посмотрел на Аларию, и ее вид больше не вызывал в нем священного трепета. Он видел лишь далекий город. Красивый, да, но не более. Восхищение ушло вместе с болью.

— Вот, — проскрипел Ткач, и его голос снова стал старческим. Он протянул Линору тонкую, как паутина, нить черного цвета. — Это мост. Он соткан из твоей тоски. Он приведет тебя прямо к вратам Аларии.

Линор молча взял нить. Она была холодной и казалась тяжелее свинца. Он вышел из пещеры, подошел к краю утеса и бросил один конец нити в сторону океана. И нить не упала. Она полетела вперед, разматываясь, и превратилась в узкий черный мост, что протянулся над неподвижной водой до самого горизонта, где сиял город.

Линор ступил на мост. Он шел, не чувствуя ничего. Ни радости предвкушения, ни страха. Он просто шел, потому что это был путь. А под ним, в темных водах Океана Грез, мириады фиолетовых глаз смотрели на него с новым, хищным интересом. Ведь теперь он был не просто путником. Он был пустой оболочкой, идеальным сосудом, идущим в город, который, возможно, только и ждал, чтобы наполнить его чем-то своим.

Мост из застывшей боли не качался под ногами. Он был тверд и неподатлив, как гранит. Линор шел по нему, и бесконечный черный океан внизу не вызывал у него никакого чувства. Лишь механическое движение вперед, к сияющей цели. Серый город, его прошлая жизнь, стерся окончательно, но и восторг перед грядущим не пришел ему на смену. Он был марионеткой, идущей по нити, которую сама же и соткала...

*   *   *

Путь занял вечность и одно мгновение. Город приближался, рос, и его детали, некогда смутные в дымке сна, становились пугающе отчетливыми. Вот Врата из резного лунного камня, что переливались всеми цветами радуги, вот башни, чьи шпили, казалось, пронзали саму ткань сновидения. Все было в точности так, как он помнил, как он любил. Но любовь умерла.

Врата беззвучно отворились перед ним, пропуская его внутрь. Линор ступил на мостовую из речного жемчуга. Он оказался в Аларии.

Два солнца, золотое и сапфировое, лили свой ласковый свет на безупречные улицы. Музыка, нежная и всепроникающая, ласкала слух. Аромат цветов, которые он никогда не видел в мире яви, наполнял воздух. Все было на месте. Каждая деталь его мечты была воспроизведена с абсолютной точностью. И это было ужасно.

Без тоски, без многолетнего голода по этой красоте, она стала лишь набором фактов. Да, шпили изящны. Да, свет приятен. Да, музыка мелодична. Но его душа, лишенная способности страдать и желать, была лишена и способности восхищаться. Он видел совершенство, но не чувствовал его. Он был слепцом на выставке гениальных полотен.

3

Он побрел по городу, и его шаги не производили ни звука на жемчужной мостовой. Он видел жителей Аларии. Они проходили мимо, их грациозные движения были выверены до последнего миллиметра, их неземные лица были спокойны. Но теперь, вблизи, их спокойствие казалось ему не умиротворением, а пустотой. Их глаза, прекрасные, как драгоценные камни, ничего не выражали. Они не были живыми. Они были совершенными куклами, исполняющими вечный, бессмысленный танец в декорациях идеального города.

Никто не обращал на него внимания. Не потому, что он был чужаком, а потому, что они были неспособны замечать что-либо. Они сами были частью пейзажа, неотличимые от малахитовых колонн и хрустальных фонтанов.

Линор остановился посреди широкого проспекта. Одиночество, которое он чувствовал здесь, было куда страшнее одиночества в его тесной каморке. Там, в сером мире, его одиночество было наполнено мечтой. Здесь, в сердце мечты, оно было абсолютным.

Он понял страшную правду. Алария не была живым городом. Она была произведением искусства. Идеальной картиной, безупречной скульптурой. Она была мыслью о городе, застывшей, отполированной до блеска и лишенной главного — жизни. Она была прекрасна издалека, потому что ее красоту создавал сам смотрящий, его тоска, его желание, его боль. Без этого фильтра она была лишь мертвой, холодной геометрией.

Его взгляд упал на центральную площадь, к которой сходились все улицы. Там, в самом центре, возвышался гигантский кристалл, похожий на многогранное сердце. Он пульсировал в такт музыке, вбирая и преломляя свет двух солнц. Именно из него, казалось, исходила и музыка, и само сияние города.

Линор медленно пошел к кристаллу. Что-то влекло его, какое-то смутное, почти стертое любопытство. Подойдя ближе, он заглянул в его мерцающие глубины...

*   *   *

И то, что он там увидел, заставило бы его закричать, если бы в нем еще осталась способность к ужасу.

Внутри кристалла, застыв в вечном янтаре света, находились фигуры. Десятки, сотни фигур, похожих на жителей Аларии, но не совсем. Их глаза были широко открыты, но смотрели они не вовне, а внутрь, в бездну собственного разума. Их лица были искажены выражением бесконечного, экстатического восторга, смешанного с невыразимой мукой. От каждого из них к сердцу кристалла тянулась тончайшая, едва видимая нить — нить чистой эмоции, эссенция их преклонения и обожания.

Это были они. Другие сновидцы. Те, кто добрался. Они были топливом. Они были вечным хором, чье неутолимое желание и поддерживало эту безупречную иллюзию. Они получили свою мечту, но платой за это стала вечность в роли батарейки, питающей мертвую красоту. Они смотрели на Аларию изнутри, вечно желая ее и вечно обладая ей, замкнутые в идеальном круге самоистязания.

Линор отшатнулся от кристалла. Пустота внутри него впервые за долгое время шевельнулась. Это не было страхом или отчаянием. Это было холодное, бесстрастное осознание. Осознание своей участи. Он добрался до рая и обнаружил, что рай — это склеп. А он — его новый, совершенно бесполезный экспонат. Призрак, которому даже не суждено стать частью этой чудовищной коллекции, потому что в нем больше нечему было гореть.

Он обернулся и посмотрел назад, туда, где за беззвучно открытыми вратами простирался его черный мост над неподвижным океаном. Путь назад был открыт. Но что ждало его там? Мир, воспоминания о котором почти стерлись, превратившись в серую, безликую кляксу? Жизнь, лишенная не только боли, но и единственной страсти, что придавала ей смысл? Возвращение в пустую оболочку, которая когда-то была переписчиком по имени Линор?

Нет. Возвращаться было некуда и некому.

Он снова посмотрел на кристалл. На сотни застывших лиц, искаженных вечным, мучительным восторгом. Они были рабами этой красоты. А он? Он был свободен. Свободен от желания, свободен от страдания. И эта свобода была страшнее любого рабства. Он был в центре своей мечты, и он был ей абсолютно чужд.

Медленно, как во сне внутри сна, Линор подошел к одному из безупречных зданий. Его стена была сделана из полированного оникса, и в ней, как в зеркале, отражался город, два солнца и его собственная фигура — бледный, бесцветный силуэт. Он прикоснулся к холодной поверхности. Не было ни трепета, ни отвращения. Лишь касание...

*   *   *

Он побрел дальше, без цели, без направления. Он стал таким же, как и жители Аларии, — безмолвной фигурой, движущейся по заданному маршруту. Но они были частью этого мира, а он — нет. Они были нотами в вечной симфонии, а он — фальшивой, беззвучной нотой, нарушающей гармонию своей пустотой.

Время здесь не текло. Золотое и сапфировое солнца вечно висели в одной точке. Музыка никогда не прерывалась. Линор бродил по улицам, которые никогда не менялись, мимо фонтанов, в которых вечно струилась хрустальная вода. Он мог бы ходить так вечность, и ничего бы не изменилось. Ад перфекциониста.

Но что-то все же менялось. Пустота внутри него. Она росла. Она заполняла его не тишиной, а гулким, бездонным эхом. Эхом утраченной боли. Он начал вспоминать. Не серый город, нет. Он вспоминал чувство тоски. Он вспоминал сладкую муку желания. Он пытался воскресить в себе хотя бы тень того страдания, что привело его сюда, потому что это страдание было единственным доказательством того, что он когда-то был живым.

Тщетно. Ткач забрал все без остатка.

И тогда Линор понял, что ему осталось. Если он не может чувствовать, он может действовать. Если он не может быть частью этого мира, он может его разрушить.

*   *   *

Эта мысль родилась не из злобы или отчаяния — на эти чувства он был больше не способен. Она родилась из холодной, безупречной логики. Этот мир был ложью. Прекрасной, совершенной, но ложью. А он, тот, кто раскрыл эту ложь, был единственным, кто мог положить ей конец.

Он снова подошел к центральной площади. К гигантскому, пульсирующему сердцу Аларии. Кристалл мерцал, преломляя свет, питаясь восторгом сотен плененных душ. Линор смотрел на него, и впервые в его пустых глазах отразилось что-то, похожее на цель.

Он поднял с безупречной мостовой осколок жемчуга — острый, как лезвие. Он зажал его в руке. Он не знал, сможет ли он повредить кристалл. Он не знал, что случится, если он это сделает. Освободятся ли пленники? Или просто исчезнут вместе с городом? Рухнет ли Алария, погрузившись в черный Океан Грез, утаскивая его за собой?

Ему было все равно.

Он замахнулся. В его движении не было страсти, не было ярости. Лишь холодная, выверенная точность переписчика, ставящего точку в конце длинного, утомительного манускрипта.

В тот миг, когда осколок жемчуга должен был коснуться сияющей грани, город вздрогнул. Музыка оборвалась на полуноте. Два солнца мигнули, как гаснущие свечи. И все жители Аларии, все эти безмолвные, грациозные куклы, впервые за всю их вечность остановились. И повернули свои пустые, прекрасные лица к нему.

Они не угрожали. Они не злились. Они просто смотрели. И в их взгляде, в тысяче одинаковых, ничего не выражающих глаз, Линор впервые увидел не пустоту. Он увидел вопрос.

Они не были просто куклами. Они были стражами. Хранителями сна. И он, тот, кто пришел сюда, ведомый самой сильной из страстей, и тот, кто избавился от нее, стал аномалией, вирусом в безупречной системе. И система, чтобы сохранить себя, должна была его... ассимилировать.

Из кристалла вырвался луч света — не золотой и не сапфировый, а ослепительно-белый, цвет абсолютной пустоты. Он ударил Линора в грудь.

*   *   *

Боли не было. Но было ощущение наполнения. Пустота внутри него, его страшная свобода, начала заполняться. Заполняться этим белым, безликим светом. Светом абсолютного порядка. Светом вечного, неизменного покоя.

Он уронил осколок жемчуга. Его руки безвольно опустились. Выражение холодной решимости на его лице начало таять, сменяясь тем же неземным, безмятежным спокойствием, что и у других жителей. Его глаза, смотревшие на кристалл, теряли глубину, превращаясь в две красивые, но пустые драгоценности.

Он не стал пленником в кристалле. Его нечем было питать. Он стал стражем. Еще одной совершенной статуей, застывшей на вечной площади. Его мечта исполнилась. Он остался в Аларии навсегда. Не как восторженный созерцатель. Не как мятежный разрушитель. А как часть ее мертвой, безупречной красоты. Безмолвный памятник тому, кто слишком сильно любил свою мечту и заплатил за нее единственной вещью, которая делала эту мечту живой — своей болью.

*   *   *

В своей пещере у Океана Грез Ткач Путей доплетал последнюю нить. Она была соткана из остатков боли Линора — темная, прочная и холодная. Он облизал свои тонкие, как иглы, пальцы, словно пробуя на вкус редкое вино. Хороший был урожай. Этот мальчишка из мира яви обладал тоской исключительной чистоты и глубины.

Ткач не был ни злым, ни добрым. Он был ремесленником. Сновидцы приходили к нему, полные отчаянного желания. Он указывал им путь. Город-мираж получал новую батарейку для своего вечного сияния или нового, безмолвного стража для своего покоя. А Ткач… он получал плату. Самую ценную валюту в царстве снов — концентрированное, дистиллированное страдание.

В этот раз вышло иначе. Юноша не попал в кристалл. Его сосуд оказался пуст еще до прибытия. Бесполезный товар. Но город нашел ему применение. Ассимилировал. Превратил в часть себя. Это случалось редко и всегда забавляло Ткача.

Старец посмотрел на комок тьмы, что остался у него в руках, — квинтэссенция стремления Линора. Он не был расточительным. Он отделил от комка крошечное, почти невидимое волокно, легкое, как вздох, и дунул на него. Волокно вылетело из пещеры, подхватилось невидимым течением, что струилось над Океаном Грез, и полетело прочь, назад, к туманным берегам бодрствующего мира. Это была приманка. Запах меда для новой, голодной души.

*   *   *

В другом сером городе, в другой тесной каморке под самой крышей, где дождь барабанил по стеклу унылую дробь, молодая поэтесса закрывала глаза. Ее мир состоял из неоплаченных счетов, черствого хлеба и равнодушных лиц. Она ненавидела его. Каждую ночь, засыпая, она молила о чуде — о мире, где красота была бы не случайностью, а законом. Где рифмы были бы не в словах, а в самой ткани бытия.

И этой ночью чудо откликнулось.

Едва ее сознание начало погружаться в сон, она почувствовала его. Аромат невиданных цветов. Звук музыки, от которой хотелось плакать от счастья. Она открыла свои сонные глаза и увидела их — два солнца, золотое и сапфировое, в небе цвета индиго. А под ними — шпили из слоновой кости и малахита, устремленные ввысь.

Алария.

Она не знала этого имени, но ее душа узнала это место. Это был ее дом. Дом, которого она никогда не имела, но по которому тосковала всю свою жизнь.

Она шагнула на улицы, вымощенные речным жемчугом, и ее сердце зашлось в экстазе. Она была здесь. Наконец-то. Она смеялась и плакала одновременно, вдыхая чистый, сияющий воздух. Ее взгляд скользнул по центральной площади, по гигантскому пульсирующему кристаллу, по рядам безмолвных, грациозных фигур, застывших в вечном покое.

Ее внимание на мгновение привлекла одна из статуй, стоявшая чуть поодаль от других. Фигура бледного юноши в простой одежде, непохожей на наряды остальных стражей. Его лицо было лишено выражения, но в самой его позе, в том, как были опущены его руки, сквозила какая-то окончательная, вселенская усталость. Ей показалось, что в пустых глазницах статуи на долю секунды отразился тусклый свет ее собственного мира.

Но это было лишь мгновение. Видение исчезло, и впереди сиял, манил и звал ее идеальный город.

Она сделала еще один шаг ему навстречу, полная надежды и восторга.

Путь начинался. Снова.