Эхо из Пустоты. Хроники «Горизонта Событий»

Глава 1

В бесконечной, холодной, безразличной, тишине, что царит в межзвёздном пространстве, существуют области, которые на наших картах обозначены как пустота, но которые на самом деле являются не отсутствием материи, а присутствием чего-то иного. Это шрамы. Рубцы на ткани мироздания, места, где сама геометрия пространства-времени была когда-то разорвана и затем грубо, неаккуратно, сшита, оставив после себя зоны нестабильности, где законы нашей уютной, предсказуемой, вселенной более не действуют. И величайшей гордыней и величайшим безумием человека было не просто обнаружить одну из таких зон, но и попытаться использовать её в качестве кратчайшего пути.

Корабль «Горизонт Событий» был венцом человеческой инженерии, триумфом разума над расстоянием. Его сердце, гравитационный привод, было устройством, столь же гениальным, сколь и чудовищным в своей сути. Он не двигал корабль сквозь пространство. Он сворачивал пространство вокруг корабля, создавая искусственную, наносекундную, червоточину, позволяющую мгновенно перемещаться между двумя точками, отстоящими друг от друга на световые годы. Его создатель, гениальный, но замкнутый и одержимый, физик по имени доктор Уильям Вейр, верил, что он даровал человечеству ключи от вселенной. Он не понимал, что он лишь создал отмычку, способную открыть дверь, которую никогда, ни при каких обстоятельствах, не следовало отпирать.

Первое, и последнее, путешествие «Горизонта Событий» было запланировано как короткий, испытательный, прыжок к Проксиме Центавра. Корабль вошёл в созданную им червоточину. И исчез. Бесследно. На семь долгих, молчаливых, лет. Его сочли погибшим, жертвой собственной, слишком смелой, технологии.

А затем, спустя семь лет, он появился снова.

Он дрейфовал на орбите Нептуна, мёртвый, холодный, молчаливый. Но он подавал сигнал. Не сигнал SOS. Не осмысленное сообщение. А нечто иное.

Это был лишь один, постоянно повторяющийся, фрагмент. Несколько секунд записи, которую бортовые самописцы корабля каким-то чудом сохранили. Запись была искажена, полна помех, но на ней можно было разобрать голоса. Человеческие голоса. Они не кричали от боли. Они не звали на помощь.

Они… стонали.

Но это был не стон страдания. Это был стон… экстаза. Чудовищного, нечеловеческого, запредельного, экстаза. А на фоне этих стонов, едва различимый, но проникающий в самую душу, звучал ещё один голос. Низкий, гортанный, произносящий на искажённой, неузнаваемой, латыни одну и ту же фразу.

«Libera te… tutemet… ex inferis…» — «Спаси… себя… из ада…»

Спасательная миссия, организованная на борту корабля «Льюис и Кларк» под командованием капитана Миллера, была актом отчаяния и любопытства. Вместе с ними, в качестве консультанта, на борт поднялся и он. Создатель. Доктор Вейр. Бледный, осунувшийся, человек, чьи глаза горели лихорадочным, почти безумным, огнём. Он хотел знать, что случилось с его творением. С его детищем.

Путь к Нептуну был долгим и молчаливым. Экипаж «Льюиса и Кларка», состоящий из прагматичных, суровых, профессионалов, с недоверием поглядывал на Вейра, который часами, не отрываясь, смотрел на звёзды, что-то бормоча себе под нос.

Когда они, наконец, прибыли, зрелище, открывшееся им, было величественным и ужасным.

«Горизонт Событий» был не просто кораблём. Он был мавзолеем. Гигантский, чёрный, похожий на готический собор, с крестообразной, асимметричной, конструкцией, он медленно вращался в ледяной, безмолвной, пустоте. Он был мёртв. Но он был… неправильным.

Его геометрия, его линии, — они, казалось, слегка изгибались, дрожали, словно корабль всё ещё находился на границе двух реальностей. Смотреть на него было физически неприятно. Он вызывал тошноту, головокружение, подспудное, иррациональное, чувство страха.

— Он… прекрасен, — прошептал Вейр, глядя на него, и в его голосе было религиозное, благоговейное, обожание.

Капитан Миллер и двое его лучших людей, специалист по безопасности Купер и медик Джастин, облачившись в скафандры, первыми перебрались на борт.

Внутри царил холод. Абсолютный ноль. И тишина.

Они шли по длинным, тёмным, гулким, коридорам. Всё было покрыто тонким слоем инея. Нигде не было ни следов борьбы, ни повреждений.

И ни одного тела.

Весь экипаж «Горизонта Событий», состоявший из восемнадцати человек, — просто исчез.

— Что здесь, чёрт возьми, произошло? — пробормотал Купер, его голос в интеркоме был напряжён.

Они дошли до медицинского отсека.

И нашли первое доказательство того, что здесь произошло нечто, выходящее за рамки их понимания.

На стене, над пустым, медицинским, столом, кровью, которая замёрзла, превратившись в уродливые, тёмно-красные, кристаллы, было написано послание.

На латыни.

«Oculos habent et non videbunt». — «Имеют глаза и не увидят».

А затем, они вошли в сердце корабля. В отсек гравитационного привода.

Это было не машинное отделение.

Это был храм.

Огромная, сферическая, комната. А в её центре, окружённая сложной, постоянно вращающейся, системой концентрических колец, висела она.

Чёрная, идеально гладкая, сфера, которая, казалось, поглощала свет.

Это и был гравитационный привод.

Но он был не просто машиной.

Он был… живым.

Они чувствовали это. Он слабо, почти незаметно, пульсировал, и от него исходила волна… не тепла. Не холода.

А чистого, дистиллированного, нечеловеческого, присутствия.

— Мой Бог… — выдохнул Вейр, который вошёл следом за ними.

Он подошёл к сфере. Он протянул к ней руку.

— Не трогайте! — закричал Миллер.

Но было поздно.

Как только пальцы Вейра коснулись чёрной, гладкой, поверхности, — всё изменилось.

Сфера вспыхнула зелёным, трупным, светом.

И в их наушниках, в их головах, снова раздался тот самый, записанный, фрагмент.

Но на этот раз, он был не фрагментом.

Он был полным.

Они услышали не только стоны.

Они услышали крики.

Они услышали звуки рвущейся плоти.

Они услышали влажный, чавкающий, звук.

Они услышали смех. Тот самый, высокий, безрадостный, дребезжащий, смех, который они уже слышали в записи.

А затем, сквозь эту какофонию, пробился ясный, спокойный, полный невыразимого, чудовищного, восторга, голос.

Голос капитана «Горизонта Событий».

— Ад — это всего лишь слово, — сказал он. — А реальность… реальность гораздо, гораздо, хуже.

И в тот же миг, гравитационный привод, чёрное сердце корабля, — запустился.

И корабль, который семь лет был мёртв, — снова ожил.

Глава 2

Активация привода не была похожа на запуск обычной машины; это было скорее пробуждение древнего, спящего, божества, которое, открыв свой единственный, чёрный, глаз, начало перестраивать мир вокруг себя в соответствии со своей собственной, чудовищной, волей. Корабль «Горизонт Событий» перестал быть просто куском металла, дрейфующим в пустоте; он стал живым, мыслящим, организмом, а его коридоры и отсеки — его артериями и нервными окончаниями. И этот организм был болен. Он был заражён. Заражён тем местом, тем, где он провёл последние семь лет.

Первым это почувствовал Джастин, медик. В тот момент, когда сфера вспыхнула, он, не защищённый, как остальные, толстым стеклом скафандра, заглянул прямо в её зелёное, бездонное, сердце. И он увидел. Он увидел не ад из огня и серы. Он увидел нечто худшее. Он увидел измерение чистого, абсолютного, бесконечного, хаоса. Он увидел вселенные, рождающиеся и умирающие в один миг. Он увидел существ, состоящих из живой, страдающей, геометрии. Он увидел цвет, который был болью, и услышал звук, который был безумием. Его разум, этот хрупкий, человеческий, инструмент, созданный для восприятия трёхмерного, предсказуемого, мира, — просто не выдержал. Он схлопнулся.

Они нашли его позже, в шлюзовой камере. Он сидел на полу, в полной темноте, и выцарапывал на стене свои собственные, вырванные, глаза, повторяя одну и ту же фразу: «Там нет тьмы. Там только… больше».

А затем, корабль начал играть с остальными.

Это не были призраки в примитивном, спиритическом, смысле. Это были не души умерших членов экипажа. Это были… эхо. Эмоциональные, психические, отпечатки, которые они оставили в момент своего перехода. Корабль, как чувствительная фотопластинка, записал их последние, самые сильные, эмоции — их страх, их боль, их чудовищный, запредельный, восторг, — и теперь он проецировал их, как кинофильм, на сознание новых, незваных, гостей.

Капитан Миллер, человек, терзаемый чувством вины за то, что когда-то был вынужден оставить своего друга и сослуживца умирать в огне на борту другого, горящего, корабля, — начал его видеть. Он видел его, обугленного, идущего ему навстречу по тёмным коридорам, и его обгоревшее, лишённое губ, лицо шептало: «Ты бросил меня, капитан. Ты оставил меня гореть. Теперь и ты будешь гореть. Мы все будем гореть».

Купер, специалист по безопасности, человек простой и прагматичный, начал видеть свою жену и ребёнка, оставшихся на Земле. Но их лица были искажены, их глаза — пусты. Они звали его домой, но их голоса были холодными, мёртвыми.

Корабль не просто пугал их. Он вскрывал их. Он находил их самые глубокие, самые потаённые, страхи, их самые болезненные, воспоминания, и он бил в эти точки. Снова и снова. С холодной, безжалостной, точностью хирурга.

Но хуже всего было то, что происходило с доктором Вейром.

Он не видел галлюцинаций.

Он… слышал.

Он слышал голос своего творения. Голос корабля.

Корабль говорил с ним. Он рассказывал ему. Он показывал ему.

— Ты думал, что создал инструмент, — шептал ему голос, который был похож на скрежет металла и на пение ангелов одновременно. — Ты думал, что открыл дверь. Глупец. Ты не открыл. Ты… создал.

Вейр, запершись в капитанской каюте «Горизонта», смотрел на звёзды. Но он видел не звёзды.

Он видел то, что было за ними.

— Когда ты свернул пространство, — продолжал корабль, — ты создал не тоннель. Ты создал… существо. Живое, мыслящее, существо, сотканное из чистой, хаотичной, энергии. И оно было голодно. И одиноко. Оно было заперто в своей не-вселенной, в своём царстве вечного, бессмысленного, хаоса.

Вейр смотрел на свои руки. И видел, как кожа на них покрывается язвами, как она чернеет, гниёт.

— А потом, в его мир, ворвался ты. Твой корабль. Твоё творение. И оно увидело в нём не угрозу. Оно увидело… тело. Идеальное, сложное, структурированное, тело, в которое оно могло вселиться. Оно увидело… порядок.

Вейр закричал. Он вырвал себе глаза, как это сделал Джастин. Но это не помогало. Он всё равно видел.

Он видел, как его корабль, его прекрасное, симметричное, творение, — становится аватаром. Носителем.

— Оно не злое, Уильям, — шептал ему голос. — Оно просто… есть. И оно хочет… играть. Оно провело эоны в одиночестве. А теперь, у него есть игрушки. Экипаж. Они не умерли. Они просто… играют с ним. Вечно.

— Где они? — прохрипел Вейр, катаясь по полу.

— Они здесь. И не здесь. Они — везде. Они — в стенах. Они — в проводах. Они — в самом воздухе, которым ты дышишь. И они… они хотят, чтобы и вы присоединились к их игре.

Корабль «Льюис и Кларк» был уничтожен. Загадочный, необъяснимый, взрыв. Выжившие члены спасательной команды оказались в ловушке. На борту живого, мыслящего, и абсолютно, нечеловечески, безумного, корабля-бога.

И доктор Вейр, его создатель, его отец, — он, наконец, понял.

Он понял, что он не просто учёный.

Он — пророк.

Первый пророк новой, чудовищной, религии.

Религии Хаоса.

Глава 3

Осознание, которое обрушилось на доктора Вейра, не было безумием в клиническом смысле этого слова; это было, скорее, чудовищное, необратимое, прозрение, подобное тому, что испытывает человек, внезапно понявший, что вся его жизнь, все его убеждения, были лишь сложным, детально проработанным, сном. Он перестал быть Уильямом Вейром, человеком науки, терзаемым видениями. Он стал чем-то иным. Он стал голосом корабля, его жрецом, его рукой, облечённой в истерзанную, но всё ещё функционирующую, плоть. Шрамы, которые покрывали его тело, больше не были признаком распада; они стали стигматами, священными письменами, нанесёнными на кожу его новым, хаотичным, божеством.

Он начал свою последнюю, финальную, литургию, свою проповедь, обращённую к тем немногим, кто ещё оставался в живых, к этим последним, упрямым, очагам порядка в его новом, прекрасном, царстве хаоса. Он двигался по тёмным, гулким, коридорам «Горизонта Событий» уже не как испуганная жертва, а как хозяин, как первосвященник, идущий по своему храму. Он говорил с выжившими членами экипажа «Льюиса и Кларка», но его слова были не угрозами, а… приглашением.

— Вы всё ещё цепляетесь за свою маленькую, уютную, логику, — шептал он, появляясь перед капитаном Миллером из темноты, его изуродованное лицо было похоже на маску экстатического страдания. — Вы всё ещё верите в причину и следствие, в «до» и «после». Какие трогательные, какие наивные, иллюзии. Здесь, на этом корабле, который стал чем-то большим, чем просто корабль, этих законов больше нет.

Он охотился на них не для того, чтобы убить. Убийство было слишком простым, слишком окончательным, слишком скучным, решением. Он хотел, чтобы они увидели. Чтобы они поняли. Он преследовал их, загонял в самые тёмные, самые клаустрофобные, отсеки корабля, но не для того, чтобы схватить, а для того, чтобы их окружило, чтобы их пропитало, само присутствие этого нового, живого, пространства. Он хотел, чтобы они услышали шёпот в стенах, чтобы они увидели лица, проступающие на металлических панелях, чтобы они почувствовали, как сама геометрия реальности медленно, но верно, плывёт, искажается, теряет свою привычную, успокаивающую, стабильность.

— Зачем вы это делаете? — прокричал ему Миллер во время одной из их коротких, отчаянных, стычек. — Что вам нужно?!

— Мне? — Вейр рассмеялся, и этот смех был полон не веселья, а какого-то запредельного, нечеловеческого, понимания. — Мне уже ничего не нужно. Это ему нужно. Существу, которое вы разбудили. Оно, как ребёнок, который всю свою вечность провёл в тёмной, пустой, комнате. А теперь, вы принесли ему новые, интересные, игрушки. Вас. Вашу плоть. Ваши страхи. Вашу память. И оно хочет… играть.

Последний оплот сопротивления, капитан Миллер и Купер, специалист по безопасности, забаррикадировались на мостике «Горизонта», в отчаянной, безнадёжной, попытке запустить спасательную часть корабля и оторваться от этого проклятого, живого, мавзолея. Но Вейр, или то, чем он стал, уже был там. Он не вломился. Он просто… просочился. Он вышел из тени, из самого воздуха, его фигура была уже едва похожа на человеческую, она мерцала, искажалась, словно была лишь нестабильной проекцией из иного, враждебного, измерения.

— Вы не уйдёте, — сказал он, и его голос был теперь хором, в котором смешались и его собственные, и чужие, и нечеловеческие, тона. — Никто не уходит из рая.

Он показал им.

Он заставил их увидеть.

На главном экране мостика, который вдруг сам по себе зажёгся, появилось изображение. Это была та самая, последняя, запись с бортовых самописцев «Горизонта». Но теперь она была полной. И ясной.

Они увидели.

Они увидели, как первый экипаж, восемнадцать здоровых, смелых, мужчин, после прыжка, после соприкосновения с тем, — сходят с ума. Но это было не безумие страха. Это было безумие восторга. Они увидели, как они, со смехом, с песнями, с выражением экстатического, религиозного, блаженства на лицах, — начинают разбирать друг друга на части. Они не убивали. Они… исследовали. Они вскрывали тела, они вырывали органы, они совокуплялись с тем, что ещё недавно было их товарищами, пытаясь найти, познать, предел. Предел боли. Предел наслаждения.

Это была вакханалия. Оргия. Литургия.

Последний кадр был снят самим капитаном «Горизонта». Он держал в руке свои собственные, только что вырванные, глаза. И он, глядя прямо в камеру, в будущее, на них, — улыбался.

— Спасите себя… из ада, — прошептал он, и его голос был полон невыразимого, божественного, счастья. — Вы не сможете. Ад — это только начало.

Запись оборвалась.

Миллер и Купер стояли, парализованные.

— Теперь вы понимаете? — прошептал Вейр. — Смерти нет. Есть только… переход. В иное состояние. В иную форму бытия. И я пришёл, чтобы даровать вам это освобождение.

Он бросился на них.

Но Миллер, в отличие от остальных, был солдатом до мозга костей. Его разум был сломлен, но его инстинкты — нет. Он сделал единственное, что мог.

Он не стал сражаться с Вейром.

Он бросился к пульту управления аварийными зарядами.

— Если мы горим, — прохрипел он, нажимая на кнопку, — ты будешь гореть с нами.

Взрыв разорвал корабль на две части.

Носовая, спасательная, часть, с Миллером, Купером и замороженным телом Джастина, вырвалась из этого ада.

А кормовая, с гравитационным приводом, с сердцем хаоса, и с тем, что было доктором Вейром, — она не была уничтожена.

Взрыв лишь дал ей новый импульс.

Он швырнул её обратно.

Обратно в ту самую, искусственно созданную, червоточину.

Обратно в её родное, безумное, вечно голодное измерение.