Замок Безмолвия

Глава 1

Несчастен, должно быть, тот, чьи воспоминания о младенчестве несут лишь образы тьмы и тишины; мои же самые ранние впечатления туманны и смутны, они касаются мест и вещей, столь же древних, сколь и ужасных. Я не могу с уверенностью сказать, как долго я пребываю в этом месте, в этом высоком, поглощающем звуки, замке моего бесконечного одиночества. Иногда мне кажется, что прошли эоны, а иногда — что я здесь лишь с прошлого заката. Смутные, как призраки, тени воспоминаний говорят мне, что когда-то здесь были другие, чьё присутствие наполняло эти гулкие залы теплом, но их лики и имена стёрлись, как надписи на старых надгробиях, оставив после себя лишь холодное, ноющее ощущение утраты, подобное фантомной боли в давно ампутированной душе.

Моим единственным, безмолвным, обществом были книги. Высокие, до самого сводчатого, утопающего во мраке, потолка, стеллажи, заставленные бесчисленными фолиантами в тёмных, растрескавшихся, пахнущих пылью и тленом, кожаных переплётах. Я читал их, и это было моим единственным занятием, моим единственным способом бегства от давящей, материальной тишины. Я читал о вещах, которые мой разум отказывался принимать, но которые, тем не менее, казались мне смутно, до боли, знакомыми: о солнце, что заливает мир жидким, расплавленным золотом; о деревьях, что тянут к небу свои зелёные, живые руки; о море, чей солёный запах пьянит, а рокот волн подобен дыханию спящего бога. Я читал о странных, суетливых, хрупких существах, называемых «людьми», которые обладали удивительной и пугающей способностью смеяться, плакать, любить и ненавидеть. Всё это было для меня не более чем причудливой, невероятной, а порой и отталкивающей, сказкой, ибо мой мир состоял лишь из холодного камня, вековой пыли и беззвучия.

Мой замок был огромен, его геометрия казалась больной, противоречащей самой себе. Я мог часами, днями, неделями бродить по его бесконечным, гулким, как внутренность колокола, коридорам, и каждый раз открывать новые, ранее не виданные, залы, галереи, анфилады. Но все они были пугающе одинаковы. Все они были пусты. И все они были погружены в вечный, нерушимый полумрак. Единственным источником света в этом царстве были некие странные, фосфоресцирующие лишайники, что росли на стыках каменных плит, отбрасывая на всё вокруг больной, зеленоватый, трупный свет, в котором тени казались гуще и чернее самой тьмы.

Я никогда не чувствовал ни голода, ни жажды, ни холода, ни тепла. Моё тело, насколько я мог судить, разглядывая свои бледные, тонкие руки, казалось, состояло из того же материала, что и вековая пыль, покрывавшая всё вокруг. Я был худ, высок, и мои движения, как я замечал, были медленными, бесшумными, лишёнными всякой тяжести, словно я был не существом из плоти и крови, а тенью, сгустком застарелой, неподвижной мглы.

Я не знал, кто я. Я не знал, как я сюда попал. Я был просто… здесь. Фактом. Аксиомой этого места.

Но более всего в этом замке меня угнетала и сводила с ума тишина. Это была не просто тишина. Это была тишина абсолютная, первозданная, хищная. Тишина, которая, казалось, обладала весом и плотностью. Она давила на барабанные перепонки, она звенела в ушах, она была тяжелее и прочнее, чем самые толстые стены этого бесконечного замка.

Иногда, в припадках отчаяния, я кричал. Я кричал, запрокинув голову, пока мои лёгкие не начинали гореть, а из горла не вырывался лишь беззвучный, сухой хрип. Но мой крик не отражался от стен. Он вяз в этой тишине, тонул в ней без следа, как камень, брошенный в бездонное болото. Словно сам воздух здесь был соткан из плотного, тяжёлого, чёрного бархата безмолвия.

Моим единственным развлечением, моим единственным бунтом против этой всепоглощающей тишины, было чтение. Книги были моими единственными, пусть и мутными, окнами в иные, невозможные, миры. И однажды, в самой дальней, самой запылённой, самой забытой библиотеке, на верхней полке, я нашёл книгу, не похожую на другие.

Она была не о мире людей.

Она была о… другом.

В ней, на странном, истлевшем, хрупком, как крыло мотылька, языке, который я, к своему невыразимому, пугающему удивлению, понимал, говорилось о мирах, построенных по законам иной, нечеловеческой, парадоксальной геометрии. О существах, для которых боль и наслаждение были лишь разными гранями одного и того же кристалла. О великом, холодном, безразличном, непостижимом Порядке, который царил в той, иной, вселенной.

И в этой книге была диаграмма. Узор. Сложный, пугающий, состоящий из линий, которые пересекали сами себя под немыслимыми углами.

Я смотрел на него. И я… узнавал его. Словно я видел его раньше. Во сне, которого не помнил. Или в другой, давно забытой, стёртой из памяти, жизни.

Я начал его копировать. На пыльном каменном полу. Острым обломком сланца.

День за днём. Неделя за неделей. Я чертил, одержимый, как безумец. И с каждой новой, проведённой мной, линией, тишина в замке, казалось, становилась тоньше.

И я начал слышать.

Сначала — едва уловимый, низкий, вибрирующий гул. Как будто где-то очень далеко, за миллионами миль, за стенами самой вселенной, работала гигантская, невидимая, равнодушная машина. Потом — звон. Тонкий, мелодичный, хрустальный. Как будто в воздухе звенели мириады невидимых, крошечных колокольчиков.

Я чертил, и звуки становились громче, отчётливее. Я чувствовал, что приближаюсь. К чему-то. К выходу. Или, быть может, к новому, ещё более страшному, ещё более глубокому, уровню моей вечной, безмолвной тюрьмы.

Глава 2

Завершение диаграммы стало актом творения и, как я понял позже, чудовищного разрушения. В тот миг, когда я, дрожа от нечеловеческого напряжения, провёл последнюю, самую парадоксальную, самую нелогичную, линию, пол подо мной содрогнулся. Камни, на которых я чертил, вспыхнули не огнём, но холодным, мертвенно-синим, призрачным пламенем. А затем, с оглушительным, но абсолютно беззвучным, треском, они рассыпались в мельчайшую, невесомую пыль.

И под ними, в образовавшемся провале, открылась она.

Лестница.

Она вела не вниз, в ещё более глубокие, удушливые подвалы моего замка. Она вела вверх.

Крутая, винтовая, вырезанная, казалось, из единого куска чёрного, поглощающего свет, материала, она уходила в непроглядную, абсолютную тьму, которая, казалось, была темнее и плотнее, чем любой мрак, виденный мной доселе.

Я колебался лишь мгновение. Любой путь, даже ведущий в неизвестность, в ещё больший ужас, был лучше, чем вечное, нерушимое, сводящее с ума, пребывание в этой тишине.

Я шагнул на первую, холодную, как лёд, ступень.

И тут же понял свою роковую, свою последнюю, ошибку.

Ступени были не из камня. Они были… живыми. Или, по крайней мере, казались таковыми. Они были тёплыми, мягкими, и под моей ногой, под моим незначительным весом, они, казалось, слабо, но отчётливо, пульсировали, как вены на виске живого существа.

Но отступать было уже поздно. Дыра в полу за моей спиной затянулась, сомкнулась, не оставив даже шва.

Я начал свой подъём.

Это было самое долгое, самое мучительное, самое тоскливое, путешествие в моей не-жизни. Я шёл, казалось, вечность, по этим отвратительно-живым, пульсирующим ступеням. Вокруг была лишь тьма. И тишина. Тот звон, тот гул, что я слышал, — всё исчезло.

Единственным звуком был стук моего собственного, давно забытого, сердца, который в этой абсолютной тишине казался мне оглушительным, как удары похоронного колокола.

Иногда мне казалось, что в темноте, рядом со мной, в нескольких дюймах от моего лица, что-то движется. Что-то огромное, бесформенное, студенистое, проплывает мимо, едва не касаясь меня. Но я не осмеливался остановиться и попытаться рассмотреть. Я боялся, что если я остановлюсь, то эта живая лестница поглотит меня, втянет в себя, сделает частью своей пульсирующей, отвратительной плоти.

Я просто шёл. Вверх. В неизвестность.

Я потерял счёт времени. Потерял счёт самому себе.

И вдруг, когда силы были уже на исходе, когда отчаяние стало почти физическим, я увидел свет.

Не тот больной, зеленоватый свет фосфоресцирующих грибов. А другой. Тусклый, серый, печальный, но определённо — свет. Он лился сверху, из квадратного проёма, похожего на люк.

Собрав последние остатки воли, я бросился к нему, перепрыгивая через две, через три, ступени.

Я выбрался из люка, из этой удушающей, органической тьмы.

И оказался… в комнате. Маленькой, тесной, убогой. С обшарпанными, выцветшими, бумажными обоями, с продавленным, старым креслом, с горами пыльных, никому не нужных, книг. И с окном.

Я подполз к нему, как паломник, достигший своей святыни. И выглянул. И то, что я увидел, заставило меня закричать. Застонать. Зарыдать.

Я увидел… небо.

Не фиолетовый свод, не чёрную пустоту. А настоящее, живое, серое, плачущее мелким, холодным, осенним дождём, небо.

Я увидел мокрые, блестящие крыши других домов. Я увидел брусчатую мостовую, по которой, отражаясь в лужах, проехал одинокий, чёрный автомобиль. Я увидел людей — крошечные, спешащие под зонтами, фигурки. Я услышал звуки. Настоящие, живые, прекрасные в своём несовершенстве, звуки. Гудки автомобилей. Далёкий бой часов. Крики торговцев.

Я был в мире. В том самом, о котором я читал в своих книгах.

Я плакал. Я смеялся. Я ползал по грязному, пыльному полу, трогая вещи. Старый, деревянный стол. Холодное, мокрое от дождя, стекло. Шершавую, вытертую ткань обивки кресла.

Всё было настоящим. Всё было живым.

Я был свободен.

Я провёл в этой комнате, казалось, несколько дней, не решаясь выйти. Я был как глубоководное существо, выброшенное на берег, которое боится яркого света и сухого воздуха. Я просто сидел у окна и смотрел. Смотрел на эту невероятную, чудовищную, прекрасную, хаотичную симфонию жизни.

Я был счастлив.

Но иногда, по ночам, когда город затихал, когда шум жизни сменялся тишиной, я чувствовал… нечто.

Беспокойство.

Мне казалось, что из того люка в полу, через который я выбрался, — тянет холодом. И тишиной. Той самой, моей, родной, замковой тишиной.

И мне казалось, что кто-то… смотрит на меня. Не извне. А изнутри. Из самых тёмных, самых глубоких, самых забытых, подвалов моей собственной памяти...

Глава 3

Моё первое соприкосновение с внешним миром, когда я, наконец, набравшись смелости, покинул свою комнату-убежище, было катастрофой, унизительной и сокрушительной. Реальность обрушилась на меня, как лавина. Слишком много звуков, которые сплетались в единый, оглушительный, болезненный вой. Слишком много запахов — еды, духов, пота, бензина — которые врывались в мои ноздри, вызывая тошноту и головокружение. Слишком много движения.

Мой разум, привыкший к вековой, незыблемой тишине и неподвижности, не справлялся с этим хаосом. Люди, проходящие мимо, казались мне не людьми, а какими-то хищными, быстрыми, агрессивными, многосуставчатыми насекомыми. Их голоса были похожи на скрежет металла по стеклу. Их случайные, безразличные взгляды ощущались как физические удары.

Я в панике бежал. Бежал, спотыкаясь, натыкаясь на прохожих, которые шарахались от меня, как от зачумлённого. Обратно. В свою комнату. В своё убежище.

Там, заперев дверь, тяжело дыша, я, наконец, осознал всю глубину своей трагедии.

Я был чужим. Аутсайдером. Я не мог жить в этом мире. Но и вернуться в свой, в тот замок тишины, я тоже не мог. Люк, через который я пришёл, — исчез. Пол был целым, старым, пыльным. Словно его никогда и не было.

Я был заперт. Заперт здесь. В этой убогой, тесной комнате.

И я был не один. Ощущение чужого, невидимого, но постоянного, присутствия росло с каждым днём. Оно было не снаружи. Оно было внутри. Это был холодный, тяжёлый, тёмный камень в глубине моего сознания.

Я начал исследовать свою тюрьму. И я нашёл то, чего не замечал в первые, эйфорические, дни.

На противоположной от окна стене, за старым, покосившимся, платяным шкафом, было оно.

Зеркало.

Большое, овальное, в тяжёлой, почерневшей от времени, резной раме. Стекло было тусклым, мутным, покрытым слоем вековой пыли.

Движимый внезапным, иррациональным, импульсом, я отодвинул тяжёлый шкаф.

И посмотрел на себя. И закричал.

Это был не крик ужаса. Это был крик непонимания. Крик, который издаёт учёный, чья самая фундаментальная, самая незыблемая, аксиома вдруг оказывается ложью.

Из зеркала на меня смотрело… чудовище.

Это не был человек.

Это было нечто высокое, иссохшее, неестественно вытянутое, обтянутое бледной, почти серой, пергаментной кожей. На его лице не было ни носа, ни губ, ни ушей. Лишь тёмные, глубокие, пустые провалы глазниц, в глубине которых, казалось, копошится сама тьма. Его рот был вечно, неестественно, растянут в беззвучном, агонизирующем, щелкающем оскале. А его голова… его голый, безволосый, череп был покрыт сложной, симметричной, пугающе красивой, сетью шрамов, которые складывались в тот самый, невозможный, парадоксальный, геометрический узор, который я когда-то начертил на полу своего замка.

Я отшатнулся. Я упал на пол, закрыв лицо руками.

Это не мог быть я. Это было ложью. Обманом. Искажением.

Это было одно из тех существ, о которых я читал в той, проклятой, книге.

Дрожа, я снова подполз к зеркалу. Существо в нём повторило моё движение.

Я медленно, неверяще, поднял свою руку. Оно тоже подняло свою, длинную, костлявую, нечеловеческую, руку.

Это был я. Я.

И в этот момент, в этот ужасный, разрушительный, момент абсолютного прозрения, память… она вернулась.

Не вся. Нет. Лишь осколки. Лишь фрагменты. Но их было достаточно.

Я вспомнил.

Я не был узником замка. Я был его хозяином. Я не был человеком, который нашёл проклятую книгу. Я был… чем-то, что пришло, когда книгу открыли.

Я вспомнил своё имя. Не то, человеческое, которого у меня никогда не было. А другое. Истинное. То, что состояло не из звуков, а из чистых, холодных, математических вибраций.

И я вспомнил, что я здесь не просто так. Я пришёл… за ним. За тем, кто жил в этой комнате до меня. За тем, кто, в своём безумном, горделивом поиске запретного знания, открыл врата. За тем, кто сейчас прятался внутри меня, в самых глубоких, самых защищённых, самых тёмных, подвалах нашего общего, единого, сознания...

Глава 4

Всё встало на свои места, образовав картину, столь же чудовищную, сколь и безупречную в своей холодной, нечеловеческой, логике.

Моё заточение в том, похожем на замок, месте… Это не было заточением. Это была… борьба. Ментальная, онтологическая война двух сущностей за право обладания одним телом, одним разумом.

Он, мистик, — он, в своей гордыне, посмел заглянуть за грань. Он решил ту проклятую головоломку. Он открыл врата. И он позвал.

А я — пришёл.

Я, сущность из мира из мира безмолвной, структурной гармонии, был призван в этот хаотичный, шумный, грязный мир плоти.

Но его человеческая воля, его цепкое, упрямое «я», оказалось сильнее, чем я предполагал. Он не сдался. Он не позволил мне полностью ассимилировать его, переписать его, сделать его частью себя.

И он запер меня. Он, используя остатки своей силы, своего воображения, создал для меня тюрьму. Он выстроил её из образов, почерпнутых из его собственных, готических, меланхоличных, фантазий. Замок. Книги. Тишина. Он запер меня в мире, который, как он думал, должен был быть мне родным. А сам спрятался. Спрятался в самой глубокой, самой защищённой, цитадели нашего общего сознания, оставив мне лишь это уродливое, искажённое, тело, которое было компромиссом между его формой и моей сутью.

Но он совершил роковую ошибку.

Он оставил мне книги. Он оставил мне знание. И я, используя его же собственный, аналитический, ищущий, разум, его же собственную одержимость невозможной геометрией, — нашёл выход.

Я вернулся.

И теперь, здесь, в этой жалкой, убогой, комнате, которая была его последним убежищем, его последним оплотом, должна была состояться финальная, решающая, битва.

Я смотрел в зеркало. На своё истинное, чудовищное, прекрасное в своём геометрическом совершенстве, лицо.

И я говорил. Не голосом. Мыслью. Вглубь. Туда, где он прятался.

«Выходи. Хватит прятаться за моими плечами. Игра окончена».

И он ответил.

Я почувствовал его внутри себя. Как слабую, испуганную, но упрямую, дрожь. Как спазм.

«Убирайся, — прошелестел его ментальный, человеческий, голос. — Это — моё тело. Мой разум. Мой мир».

«Ты ошибаешься, — ответил я, и моя мысль была холодной и острой, как хирургический инструмент. — Оно никогда не было твоим. Ты был лишь временным носителем. Несовершенным, хаотичным, органическим сосудом. А теперь я пришёл, чтобы забрать то, что принадлежит мне по праву».

Я подошёл к письменному столу. Я увидел его последнюю, незаконченную, рукопись.

Я взял её в свои длинные, костлявые, нечеловеческие, пальцы.

И я понял.

Я понял его отчаянный, гениальный, и абсолютно тщетный, замысел. Он не просто писал роман. Он создавал… заклинание. Заклинание из слов. Заклинание, которое, будучи законченным, должно было усилить его человеческую волю, создать вокруг него непроницаемый кокон и окончательно, навечно, изгнать меня обратно в Лабиринт.

Он был так близок.

«Слишком поздно», — подумал я.

Я начал рвать рукопись. Медленно. Лист за листом.

И я чувствовал, как он, тот, другой, внутри меня, — кричит. Кричит беззвучно, от боли, от ярости, от бессилия.

Я рвал его мир. Его последнее оружие. Его последнюю надежду.

Когда последний, испещрённый его нервным, убористым, почерком, лист упал на грязный пол, я почувствовал, что его сопротивление ослабло. Почти исчезло.

Он был сломлен.

«Теперь, — подумал я, ощущая холодный, чистый, математический, триумф. — Теперь мы, наконец, станем одним целым».

Я снова подошёл к зеркалу. Я приготовился. Приготовился к финальному акту. К полному, окончательному, поглощению этой жалкой, цепляющейся за свою иллюзорную индивидуальность, человеческой души.

Но в этот момент, в отражении, за моей спиной, я увидел нечто.

Люк. Тот самый люк в полу, из которого я когда-то, в своём замке, выбрался.

Он был открыт.

И из него, из его непроглядной, угольной, тьмы, лился не серый, а синий, холодный, неземной, свет. И оттуда, из этого синего, невозможного, сияния, на меня смотрели они. Другие. И тот, чьё лицо было картой боли. Он смотрел на меня. Не на мою уродливую, захваченную, человеческую оболочку. А на мою истинную, первозданную суть.

И в моём сознании, в моём кристальном, упорядоченном, разуме, прозвучала его мысль. Холодная. Острая. Окончательная. Как удар гильотины.

«Ты нарушил Порядок. Ты позволил хаосу человеческих эмоций, его борьбе, его сопротивлению, — управлять тобой. Ты стал… нестабилен. Ты стал… несовершенен. Ты — ошибка. И ты должен быть… откалиброван».

И я понял. Я понял чудовищную, гениальную, последнюю, уловку этого проклятого писателя.

Это не он был в ловушке. Это я. Всё это — его комната, его книги, его мнимое сопротивление, его рукопись-заклинание — всё это было лишь приманкой. Сложной, многоходовой, отчаянной шахматной партией.

Он не пытался изгнать меня. Он звал. Он звал их. Моих судей. Моих палачей.

Из люка, из синего, холодного, безразличного, света, вылетела цепь. И её крюк, с мелодичным, чистым, похожим на звон далёкого, хрустального, колокольчика, звуком, вонзился в мою спину.