Глава 1. Обрезанные крылья и не только
11 июля 1897 года на острове Датском, в архипелаге Шпицберген, стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом деревянных конструкций ангара и свистом ветра в вантах. Это было место на краю обитаемого мира, где цивилизация заканчивалась, уступая место вечному льду и серому, холодному морю. Внутри гигантского деревянного короба, защищающего от штормов, раздувался чудовищный шелковый пузырь. Аэростат «Орел» был вершиной инженерной мысли конца XIX века: три слоя китайского шелка, пропитанного лаком, сложная сеть такелажа, гондола, полная научных приборов, провизии и надежд. Саломон Андре, лидер экспедиции, взирал на свое творение с холодной уверенностью фанатика, верящего, что техника способна покорить стихию.
План был дерзким до безумия. Перелететь через Северный полюс, используя систему гайдропов — тяжелых канатов, волочащихся по земле или воде, которые в сочетании с парусами должны были позволить шару отклоняться от курса ветра. Андре верил, что сможет управлять полетом, превратив воздушный шар в управляемое судно. Вместе с ним в тесную плетеную корзину поднимались Нильс Стриндберг, молодой физик с душой романтика, и Кнут Френкель, инженер с телом атлета. Они были одеты в шерстяные костюмы, взяли с собой шампанское для празднования победы и серебряную посуду, словно собирались на пикник, а не в ледяную бездну.
Момент старта стал моментом истины, разрушившим иллюзии еще до того, как шар скрылся за горизонтом. Команда на земле перерезала удерживающие тросы. «Орел», освобожденный от оков, рванулся в небо. Но тут произошло непредвиденное. Длинные, тяжелые гайдропы, свернутые на берегу, запутались. Они зацепились за камни, за крепления ангара, за саму землю, не желавшую отпускать пленников. Шар дернуло вниз. Гондолу тряхнуло так, что люди внутри едва удержались на ногах.
В этот критический момент сработал механизм аварийного сброса, или же паника заставила кого-то на земле совершить роковую ошибку. Нижние части гайдропов — сотни килограммов веса, являвшиеся основой системы управления, — отвинтились и остались лежать на каменистом пляже Шпицбергена, похожие на мертвых змей.
Потеряв балласт, шар выстрелил в небо, как пробка из бутылки шампанского. Он взмыл на высоту, не предусмотренную расчетами, пробив слой низких облаков. Но эта высота была ловушкой. «Орел» лишился руля. Он превратился в обычный, неуправляемый аэростат, игрушку воздушных потоков, обреченную лететь туда, куда подует ветер. А ветер дул на север, в самое сердце ледяной пустыни.
Андре, перегнувшись через борт корзины, смотрел вниз. Он видел фигурки людей на берегу, машущих шапками, кричащих приветствия. Они думали, что видят начало триумфа. Андре видел начало катастрофы. Он видел лежащие на земле канаты — свои «крылья», свои надежды на управление. Теперь они были просто пассажирами в шелковом пузыре, наполненном водородом, дрейфующими над миром, где любая ошибка означает смерть.
Звуки земли исчезли. Наступила абсолютная, ватная тишина верхних слоев атмосферы, нарушаемая лишь поскрипыванием ивовых прутьев корзины. Внизу расстилалось море, покрытое паковым льдом. Белое, изломанное поле, исчерченное черными венами полыней, простиралось до самого горизонта. Оно выглядело не как пейзаж, а как гигантская, застывшая челюсть, ожидающая своей добычи.
Трое мужчин в гондоле переглянулись. Слов не было. Все было понятно без них. План рухнул в первые минуты. Теперь их задачей было не открытие, а выживание. Андре достал бортовой журнал. Его рука, затянутая в перчатку, твердо вывела дату и время старта. Он начал хронику падения, понимая, что эти записи, возможно, станут единственным, что останется от них в вечности. Шар медленно вращался вокруг своей оси, уносимый ветром в белое безмолвие, где компас сходит с ума, а солнце не заходит за горизонт, освещая путь в никуда.
Глава 2. Прилетели и так скоро
Полет «Орла», лишенного возможности маневра, превратился в затяжное и мучительное падение, растянутое на трое суток. Вместо того чтобы парить в вышине, подобно птице, аэростат стал заложником физики газов и капризов арктического климата. Солнце, не заходившее за горизонт, нагревало водород, заставляя шар расширяться и подниматься, но стоило ему скрыться за облаком или туманом, как газ остывал, сжимался, и тяжелая, нагруженная оборудованием гондола устремлялась вниз, к ледяным торосам.
Туман стал их главным врагом. Мельчайшие капли воды оседали на огромной поверхности шелкового купола, превращаясь в ледяную корку. Этот лед добавлял сотни килограммов лишнего веса, прижимая «Орла» к земле. Полет превратился в серию гигантских прыжков. Шар ударялся гондолой о лед, подскакивал, волочился, скребя днищем о торосы, затем, сбросив часть балласта или дождавшись порыва ветра, снова взмывал вверх, чтобы через час рухнуть обратно.
Для троих людей в корзине это была непрерывная пытка. Удары о лед вытрясали душу. Гондолу швыряло из стороны в сторону, приборы летали по тесному пространству, провизия рассыпалась. Спать было невозможно. Отдыхать было невозможно. Каждую минуту приходилось бороться за высоту. Они выбрасывали за борт все, что можно: мешки с песком, часть провизии, инструменты, даже личные вещи. Каждая сброшенная вещь давала им еще несколько минут полета, еще несколько миль пути на север, вглубь белого ада.
Сверху Арктика выглядела обманчиво красиво. Бесконечные поля льда, сверкающие под низким солнцем, казались застывшим морем света. Но при ближайшем рассмотрении, когда корзина неслась в метре над поверхностью, этот пейзаж раскрывал свою истинную сущность. Острые глыбы льда, нагроможденные друг на друга, черные трещины открытой воды, готовые поглотить все живое, ледяная каша, в которой невозможно ни плыть, ни идти. Это был лабиринт без выхода, мир, враждебный любой органической жизни.
Гайдропы, точнее, те их остатки, что не были потеряны при старте, волочились по льду, оставляя за собой борозды. Они цеплялись за торосы, дергая шар, заставляя его рыскать и крутиться. Андре, Стриндберг и Френкель пытались управлять этим хаотичным движением, но их усилия были тщетны. Они были не пилотами, а заложниками воздушного потока, который нес их то на восток, то на запад, выписывая в небе безумные петли.
На третьи сутки, 14 июля, стало ясно, что полет окончен. Водород уходил через микроскопические поры в шелке, через швы, растянутые нагрузкой. Обледенение оболочки достигло критической массы. Шар больше не мог подняться. Он тяжело, устало осел на лед, прополз еще несколько метров и замер, окончательно испустив дух. Огромный купол, некогда гордо наполненный газом, опал, превратившись в груду мокрой, грязной ткани, накрывшей собой мечты о Полюсе.
Тишина, наступившая после трех суток скрипа, ударов и свиста ветра, была оглушительной. Трое мужчин выбрались из корзины на лед. Они стояли посреди бескрайней белой пустыни, одни на всей планете. Вокруг не было ни звука, ни движения, только ветер перебирал складки упавшего шара. Они были в точке, удаленной от любой обитаемой земли на сотни миль. Их координаты не имели значения, потому что здесь, в центре ледяного щита, все направления вели к смерти.
Андре посмотрел на своих спутников. Их лица, обветренные, с красными от бессонницы глазами, выражали не панику, а мрачную решимость. Они были учеными, людьми фактов. Они знали, что шансы на спасение ничтожны, но инстинкт и дисциплина требовали действия. Они начали разгружать гондолу. Ящики с консервами, ружья, патроны, складная лодка, фотокамеры, сани. Все это нужно было подготовить к новому этапу путешествия — пешему маршу по дрейфующим льдам.
Фотокамера Стриндберга запечатлела этот момент: разбитый «Орел», лежащий на боку, и трое маленьких черных фигурок на фоне подавляющего белого величия. Этот снимок, пролежавший во льдах тридцать три года, станет памятником их крушению. Но тогда, стоя на льду, они еще не знали, что их путь только начинается, и что этот путь будет вести не к славе, а к медленному, методичному угасанию под равнодушным взглядом полуночного солнца.
Глава 3. Беговая дорожка на природе
Решение идти пешком было единственно возможным, но оно же стало началом самой изощренной пытки, которую могла придумать Арктика. Они собрали сани — тяжелые, громоздкие конструкции, нагруженные сотнями килограммов провизии, оборудования и надежд. Их целью была Земля Франца-Иосифа или Шпицберген, точки на карте, которые казались достижимыми, если просто идти на юг. Но карта и реальность здесь, на дрейфующем льду, были вещами несовместимыми.
Труд был каторжным. Лед не был ровным катком. Это было поле битвы торосов, нагромождений ледяных глыб, высотой с дом, перемежающихся коварными трещинами и полыньями, скрытыми под тонким слоем снега. Каждые сто метров давались ценой невероятных усилий. Сани застревали, переворачивались, ломались. Людям приходилось впрягаться в лямки, как бурлакам, и тащить груз, скользя и падая на остром льду. Пот пропитывал их шерстяную одежду, а затем замерзал на ветру, превращая белье в ледяной панцирь.
Но самым страшным врагом был не рельеф, а дрейф.
Они шли на юг. Компас показывал правильное направление. Солнце подтверждало курс. Они проходили десять миль за день, падая от усталости, веря, что стали ближе к спасению. Но когда Андре делал замеры координат, его лицо каменело. Лед под их ногами двигался. Мощное течение несло ледяное поле на север и запад, прочь от земли, вглубь океана.
Это была «беговая дорожка». Они шли вперед, но лед нес их назад быстрее, чем они могли двигаться. Вся их борьба, вся их боль, все стертые в кровь ноги были напрасны. Они стояли на месте или даже отступали, несмотря на титанические усилия.
Осознание этого факта начало разрушать их психику. Стриндберг, самый молодой и эмоциональный, писал письма своей невесте Анне. Он писал их каждый день, зная, что она никогда их не прочтет. Он вкладывал в эти строки всю свою любовь, всю тоску по жизни, которая уходила. Френкель, физически самый сильный, начал сдавать. Его мучили боли в ногах, снежная слепота. Он становился замкнутым, угрюмым. Андре пытался сохранить видимость научного подхода. Он вел дневник, фиксировал температуру, описывал состояние льда, словно это была обычная экспедиция, а не марш мертвецов. Но и в его записях проскальзывал холод отчаяния.
Они начали сбрасывать груз. Сначала ушли лишние инструменты. Потом часть провизии. Потом лодка. Они оставляли за собой след из вещей, ненужных в царстве смерти. Серебряные вилки, фотоаппараты, книги — все это оставалось лежать на льду, чтобы быть погребенным снегом или уйти на дно при таянии.
В августе характер льда изменился. Началось таяние. Поверхность покрылась лужами пресной воды, лед стал рыхлым, ноздреватым. Сани проваливались. Люди шли по колено в ледяной каше. Одежда никогда не высыхала. Ночью (хотя настоящей ночи еще не было) они спали в мокрых спальных мешках, дрожа от холода, прижимаясь друг к другу, чтобы сохранить остатки тепла.
Их маршрут менялся несколько раз. Они пытались идти к Земле Франца-Иосифа, но дрейф относил их на запад. Они повернули к Семи Островам, но течение снова сыграло с ними злую шутку. Они были марионетками в руках гигантских сил планеты, песчинками, которые океан перекатывал по своему усмотрению.
Случилось неизбежное: они перестали быть исследователями. Они стали просто существами, пытающимися продлить свое существование еще на один день. Мечты о науке, о славе, о открытиях растаяли, как пар изо рта. Остался только примитивный, животный императив: идти, есть, спать.
Вокруг них была пустота. Белая, сияющая, равнодушная пустота. Иногда они видели белых медведей, которые подходили к лагерю с любопытством хозяев. Люди стреляли в них не ради трофеев, а ради еды. Но даже эта еда таила в себе новую, невидимую угрозу, которая уже начала свою работу внутри их истощенных тел. Дрейф продолжался, унося их все дальше от мира людей, в ту точку на карте, где надежда замерзает быстрее, чем вода.
Глава 4. Деликатесное мяско
Сентябрь принес в Арктику смену декораций. Вечное солнце, которое мучило их своим незаходящим светом, начало опускаться за горизонт, уступая место сумеркам и первым звездам. Температура резко упала. Лужи на льду замерзли, превратив поверхность в предательски скользкое стекло, припорошенное свежим снегом. Одежда путешественников превратилась в лохмотья. Шерстяные свитеры протерлись, ботинки разваливались, их чинили кусками парусины и кожи, снятой с убитых животных.
Охота стала не спортом, а необходимостью. Запасы консервов, взятые с «Орла», истощились или были брошены ради облегчения веса. Теперь их рацион состоял из мяса белых медведей и тюленей. Это было кровавое дело. Разделка туши на морозе, когда руки коченеют и нож скользит в крови, превращала ученых в первобытных охотников. Белый снег вокруг лагеря был запятнан красным.
Они ели мясо вареным, жареным, а иногда, когда не было сил или топлива развести примус, — полусырым. Вкус медвежатины был специфическим, жирным, но для голодных людей он казался манной небесной. Они не знали, что вместе с калориями они поглощают микроскопических убийц. Трихинеллы — паразиты, живущие в мышцах полярных медведей, попадали в их организмы.
Болезнь подкрадывалась незаметно, маскируясь под общую усталость. Сначала это была тяжесть в ногах, которую списывали на долгие переходы. Потом появилась боль в мышцах, отеки лица, лихорадка. Они думали, что это ревматизм или цинга. Они не понимали, что их собственные тела становятся инкубаторами для тысяч личинок, пожирающих их изнутри.
Лед под ногами становился все более ненадежным. Шторма ломали ледяные поля. Однажды ночью, когда они спали в палатке, лед треснул прямо под ними. Черная вода хлынула внутрь. Они едва успели выскочить, спасая самое ценное — ружья и остатки еды.
Им пришлось строить дом. Не палатку, а настоящее жилище из снежных блоков и льда, поливая их водой, чтобы скрепить на морозе. Они назвали его «Домом». Это была жалкая, тесная нора, но она давала иллюзию защиты. Однако лед продолжал двигаться. Через несколько дней «Дом» раскололся надвое. Стена рухнула, едва не придавив Стриндберга.
Дрейф, наконец, вынес их к земле. В начале октября они увидели темный силуэт на горизонте. Это был остров Белый (Квитёйя). Кусок скалы, покрытый ледниковым куполом, торчащий посреди океана. Это не было спасением. Остров был необитаем, лишен растительности и продуваем всеми ветрами. Это был гранитный надгробный камень, ожидающий своих постояльцев.
Высадка на остров стала последним актом их активной борьбы. Они перетащили остатки снаряжения на берег — узкую полоску каменистой земли, свободной от ледника. Здесь они решили перезимовать. У них еще было немного мяса, было топливо для примуса, были теплые спальные мешки. Теоретически, они могли выжить до весны. Но трихинеллез и истощение уже сделали свое дело.
Их силы таяли с каждым часом. Строительство нового убежища шло вяло. Они просто разложили вещи, поставили палатку в небольшой ложбине и легли. Движения стали замедленными, мысли путались. Стриндберг, самый молодой, сдал первым. Боль в мышцах стала невыносимой. Он лежал в мешке, глядя на полог палатки, и шептал имя Анны. Френкель и Андре пытались ухаживать за ним, но сами едва могли пошевелиться.
Остров Белый стал их тюрьмой. Вокруг шумел прибой, кричали чайки, но для троих шведов мир сузился до размеров спального мешка. Холод, который раньше был врагом, теперь стал спутником. Он проникал в кости, убаюкивал, обещал покой. Они перестали бояться смерти. Они просто устали. Устали идти, устали бороться, устали надеяться. Беговая дорожка дьявола привела их к финишу, но призом в этой гонке была не жизнь, а вечный покой под полярным небом.
Глава 5. Пришли-с
Конец наступил в октябре 1897 года, тихо и буднично, без героических поз и последних слов. Первым ушел Нильс Стриндберг. Его организм, ослабленный болезнью, просто перестал сопротивляться. Андре и Френкель, собрав последние крохи сил, вытащили тело товарища из палатки. Они не смогли выкопать могилу в промерзшем грунте. Они просто положили его в расщелину между камнями и засыпали снегом и галькой. Это было все, что они могли сделать для друга.
Оставшись вдвоем, они вернулись в палатку. У них больше не было воли жить. Топливо для примуса еще оставалось, но зажечь его не хватало сил. Еда лежала рядом, но жевать было больно. Трихинеллез парализовал мышцы, превратив каждое движение в пытку. Андре сел, прислонившись спиной к скале, выступающей внутри палатки. Он достал свой дневник. Последняя запись была сделана карандашом, неровными, скачущими буквами. Он дописал несколько слов, закрыл книжку и положил ее во внутренний карман куртки, ближе к сердцу.
Холод перестал быть мучительным. Он стал теплым, мягким одеялом. Сознание угасало, как фитиль в лампе, в которой кончилось масло. Темнота полярной ночи сомкнулась над ними. Андре и Френкель заснули, чтобы никогда не проснуться. Остров Белый, их последний приют, накрыл их снегом, скрыв следы трагедии от мира на тридцать три года.
Время шло. Мир менялся. Прогремела Первая мировая война, появились самолеты, радио, новые технологии. Но здесь, на Квитёйе, время остановилось. Лагерь Андре оставался нетронутым, замороженным во времени. Лодка, полная льда, лежала на берегу. Сани, брошенные у входа в палатку, медленно разрушались ветром. Медведи обходили это место стороной, словно чувствуя запах смерти.
В августе 1930 года к острову подошло норвежское судно «Братвааг». Это была научная экспедиция, искавшая геологические образцы, а не пропавших аэронавтов. Экипаж высадился на берег. Они шли по каменистой осыпи, когда один из матросов заметил что-то странное. Алюминиевая крышка от кастрюли блестела на солнце.
Они подошли ближе и замерли. Перед ними лежала история.
Лагерь выглядел так, словно люди покинули его вчера. Вмерзшие в лед консервные банки, оружие, инструменты. И тела. Андре сидел все так же, прислонившись к скале. Его одежда истлела, но скелет сохранился полностью. Рядом лежал Френкель. Чуть поодаль нашли могилу Стриндберга.
Находка потрясла мир. Тела перевезли в Швецию с воинскими почестями. Но самым удивительным открытием стали фотопленки. Они пролежали в жестяных коробках во льду и воде три десятилетия. Эксперты не верили, что их можно проявить. Но они попробовали.
И из химикатов, из мутной жидкости проявителя, начали проступать образы. Призрачные, зернистые, поцарапанные временем черно-белые снимки. Разбитый «Орел», лежащий на боку. Люди, тянущие сани через торосы. Андре, стоящий над убитым медведем.
Эти фотографии были взглядом с того света. На них люди смотрели в объектив, зная, что они обречены, но продолжая фиксировать свою гибель. В их глазах, даже на размытых снимках, читалась та самая ледяная решимость, которая вела их на север.
Тайна экспедиции Андре была раскрыта, но она не перестала быть тайной человеческого духа. Что заставило их идти до конца? Гордость? Наука? Или просто невозможность повернуть назад? Вряд ли шведы сами могли бы сказать. Остров Белый, этот гранитный осколок в океане, хранит ответ в своем молчании. А проявленные снимки стали вечным свидетельством того, как человек пытался покорить Арктику с помощью шелка и водорода, и как Арктика ответила ему своей холодной, безупречной красотой.
Комментариев нет:
Отправить комментарий